Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » А.С.Грибоедов » М.В. Нечкина. Грибоедов и декабристы.


М.В. Нечкина. Грибоедов и декабристы.

Сообщений 11 страница 20 из 729

11

14

на первой неделе поста, серьезный стих Рылеева и звал на бой и гибель, как зовут на пир... И вся эта передовая фаланга, несшаяся вперед, одним декабрьским днем сорвалась в пропасть и за глухим раскатом исчезла...» («Письма к будущему другу», 1864). В том же 1864 г. в работе «Новая фаза русской литературы» мысль Герцена созрела окончательно: «У автора (Грибоедова. — М. Н.) есть задняя мысль, и герой комедии представляет лишь воплощение этой задней мысли. Образ Чацкого, печального, неприкаянного в своей иронии, трепещущего от негодования и преданного мечтательному идеализму, появляется в последний момент царствования Александра I, накануне восстания на Исаакиевской площади: это декабрист, это человек, который завершает эпоху Петра I и силится разглядеть, по крайней мере на горизонте, обетованную землю... которой он не увидит. Его выслушивают молча, так как общество, к которому он обращается, принимает его за сумасшедшего — за буйного сумасшедшего — и за его спиной насмехается над ним». Далее мы читаем, что после 1825 г. «тревога, отчаяние и мучительный скептицизм овладели оскорбленными душами. Энтузиаст Чацкий (герой комедии Грибоедова), декабрист в глубине души, уступает место Онегину...»

Наконец, в 1868 г. в статье «Еще раз Базаров» Герцен, уже почти на пороге смерти, опять вернулся к этой мысли и еще резче выразил ее. «Если в литературе сколько-нибудь отразился, слабо, но с родственными чертами, тип декабриста — это в Чацком. В его озлобленной, желчевой мысли, в его молодом негодовании слышится здоровый порыв к делу, он чувствует, чем недоволен, он головой бьет в каменную стену общественных предрассудков и пробует, крепки ли казенные решетки. Чацкий шел прямой дорогой на каторжную работу, и если он уцелел 14 декабря, то наверно не сделался ни страдательно тоскующим, ни гордо презирающим лицом. Он скорее бросился бы в какую-нибудь негодующую крайность, как Чаадаев, — сделался бы католиком, ненавистником славян или славянофилом, — но не оставил бы ни в каком случае своей пропаганды, которой не оставлял ни в гостиной Фамусова, ни в его сенях, и не успокоился бы на мысли, что «его час не настал». У него была та беспокойная неугомонность, которая не может выносить диссонанса с окружающим и должна или сломить его, или сломиться. Это — то брожение, в силу которого невозможен застой

0

12

15

в истории и невозможна плесень на текущей, но замедленной волне ее»8.

В 1863 г., в Лондоне, в типографии кн. Петра Долгорукова, были опубликованы «Записки Дениса Васильевича Давыдова, в России цензурою не пропущенные», где расшифровывался неясный намек «Воспоминаний о 1826 годе» Дениса Давыдова об аресте Грибоедова. В зарубежном издании говорилось вполне отчетливо о царском приказе арестовать Грибоедова и о том, как Ермолов предупредил Грибоедова об аресте9.

Таким образом, тема «Грибоедов и декабристы» в годы первой революционной ситуации в России обозначилась в литературе с довольно большой отчетливостью и в разнообразном составе. Правда, она существовала лишь в коротких высказываниях, почти афоризмах, в маленьких цитатах, небольших документах, — но все же в ней уже бился исторический пульс, более всего в силу работы Герцена.

Тенденция исторического объяснения очевидна в постановке вопроса о Грибоедове Д. И. Писаревым в его работе «Пушкин и Белинский» (1865). «Грибоедов в своем анализе русской жизни дошел до той крайней границы, дальше которой поэт не может идти, не переставая быть поэтом и не превращаясь в ученого исследователя». «Чтобы (художнику. — М. Н.) нарисовать историческую картину, надо быть не только внимательным наблюдателем, но еще, кроме того, замечательным мыслителем; надо из окружающей вас пестроты лиц, мыслей, слов, радостей, огорчений, глупостей и подлостей выбрать именно то, что сосредоточивает в себе весь смысл данной эпохи, что накладывает свою печать на всю массу второстепенных явлений, что втискивает в свои рамки и видоизменяет своим влиянием все остальные отрасли частной и общественной жизни. Такую громадную задачу действительно выполнил для России 20-х годов Грибоедов»10. Эта плодотворная и глубокая постановка вопроса была как бы заявкой на ученое исследование, но его в те годы, конечно, не мог бы выполнить ни Писарев и никто другой, — помешали бы и цензурные условия, и невозможность проникнуть в архивы.

Историю нашей темы для шестидесятых годов можно закончить упоминанием о документальной публикации: письмо Грибоедова к А. А. Жандру и В. С. Миклашевич с двойной датой 17 сентября — 3 декабря 1828 г., ранее

0

13

16

опубликованное в выдержках Булгариным (1830), появилось в 1868 г. в печати полностью; Грибоедов писал тут о сосланном декабристе А. Одоевском и о своем страстном желании добиться помощи фельдмаршала И. Ф. Паскевича для облегчения участи сосланного декабриста11.

5

В ноябре 1871 г. «Горе от ума» шло в бенефис артиста Монахова. Откликом на это представление явилась знаменитая статья И. А. Гончарова «Мильон терзаний» в мартовской книжке «Вестника Европы» за 1872 г., скромно и осторожно подписанная инициалами «И. Г.» (в оглавлении — «И. А. Г.»). Тут нигде не употребляется термин «декабристы», — цензура хотя и действовала уже по новым правилам, но вынуждала к осторожности. Гончаров и по природе своей был очень осторожен, да к тому же сам имел к этому времени опыт цензора. Изучение «Горя от ума» именно как комедии, уяснение ее условного сценического движения полностью «реабилитировало» драматургическую сторону пьесы, которую враги уже давно упрекали в отсутствии сценического действия. Раскрытие этой стороны было первой темой Гончарова. Поскольку основная интрига пьесы развивается между Чацким и Софьей, Гончаров далее переходил к характеристике Софьи, реабилитировал героиню, а затем сосредоточил изложение на характеристике главного героя — Чацкого. Тут он впервые в литературе отчетливо, убедительно и талантливо развил тему о Чацком-новаторе. Тему эту невозможно было раскрыть без исторического подхода, и Гончаров глубоко проникнут именно исторической идеей: «Критика много погрешила тем, что в суде своем над знаменитыми покойниками сходила с исторической точки, забегала вперед и поражала их современным оружием». Картина, нарисованная Грибоедовым, «без сомнения громадна... В группе двадцати лиц отразилась, как луч света в капле воды, вся прежняя Москва, ее рисунок, тогдашний ее дух, исторический момент и нравы». Чацкий «начинает новый век», Чацкий «неизбежен при каждой смене одного века другим». Не называя декабристов, Гончаров далее сопоставляет Чацкого, как новатора, с Герценом и с Белинским, и любой хоть несколько подготовленный читатель мог легко сам восстановить опущенный

0

14

17

этап предшествующего общественного движения и досказать неназванные имена. Сразу становилось понятно, что проникновенный автор разбора великой пьесы очень хорошо знает цену и той группы людей, и тех событий, которых он не захотел назвать прямо. Как опытный цензор, Гончаров хорошо знал приемы подцензурной речи и дал прозрачную характеристику того последующего процесса, в начале которого стоял Чацкий. «На чьей стороне победа? — спрашивал Гончаров. — Комедия дает Чацкому только «мильон терзаний» и оставляет, по-видимому, в том же положении Фамусова и его братию, в каком они были, ничего не говоря о последствиях борьбы. Теперь нам известны эти последствия. Они обнаружились с появлением комедии, еще в рукописи, в свет — и, как эпидемия, охватили всю Россию». Какие же последствия имеет в виду Гончаров, о какой эпидемии он говорит? Имена Герцена и Белинского — Чацких более позднего времени — говорят за себя. Гончаров явно ведет речь о декабристах, о революционном общественном движении двадцатых годов: «Нужен был только взрыв, бой, и он завязался, упорный и горячий — в один день в одном доме, но последствия его, как мы выше сказали, отразились на всей Москве и России». Какой же это бой, завязавшись сначала в мирном фамусовском доме, вышел потом на столичный и даже общерусский простор, да еще вспыхнул в то время, когда комедия только что появилась и ходила «еще в рукописи»? Догадаться нетрудно. «Провозвестники новой зари, или фанатики, или просто вестовщики — все эти передовые курьеры неизвестного будущего являются — и по естественному ходу общественного развития должны являться, но их роли и физиономии до бесконечности разнообразны...»

Читатель той поры уже мог, после знакомства с этой статьей, раскрыть и монографию, характеризовавшую именно опущенный Гончаровым этап «естественного хода общественного развития»: за год перед этим в свет вышло первое издание книги А. Н. Пыпина «Общественное движение в России при Александре I». Это была, в сущности, первая монография, посвященная декабристам, и имя Грибоедова упоминалось в ней несколько раз — и как члена масонской ложи, куда входили Пестель и другие декабристы, и как сотрудника декабристского журнала «Полярная звезда». Тут говорилось и о «Горе от ума» как о произведении «потаенной литературы», и об

0

15

18

общественно-политическом значении комедии, и о дружбе писателя с А. Одоевским. «За либералов отвечал Грибоедов, нарисовав с одной стороны Чацкого, и с другой — Фамусова с полковником Скалозубом», — писал А. Н. Пыпин. В свете таких пособий, возбуждавших большой интерес и по теме своей, и как литературная новинка, у читателя не могло оставаться сомнений: Гончаров подразумевал тему о Грибоедове и декабристах, когда сплел столь понятную сеть намеков и сопоставлений в своем знаменитом этюде: он — сам цензор — просто не захотел говорить о ней в силу цензурных условий12.

Революционная ситуация подготовила теме дорогу, провела ее через запретный порог в область печатного слова, поставила ее перед научным сознанием. Она перестала быть внелитературной, скрываемой темой. Замечательно, что в работе по введению темы в литературный оборот приняли участие самые разнообразные общественные течения: тут — пусть даже самым косвенным образом — замешан и старый историк М. П. Погодин, — это он сохранил в своем архиве письмо Грибоедова к Одоевскому и дал возможность опубликовать его, — и глава молодой редакции «Москвитянина» Аполлон Григорьев вместе со страстным поклонником А. Н. Островского юным М. И. Семевским, и мирный западник А. Д. Галахов, и революционер А. И. Герцен, да еще в самый революционный период своей деятельности. Каждый из них давал пониманию темы «Грибоедов и декабристы» свое индивидуальное толкование, но замечательно то, что нужду в этой теме ощутили все, лишь только захотели поглубже вникнуть и в биографию писателя, и в смысл его произведения.

В следующем же году после публикации работы И. А. Гончарова тема «Грибоедов и декабристы» была подновлена воспоминаниями И. П. Липранди («Замечания на «Воспоминания» Ф. Ф. Вигеля»), опубликованными Обществом истории и древностей российских (1873). В том же году М. В. Авдеев в своеобразной работе «Наше общество в героях и героинях литературы за пятьдесят лет», посвящая целую главу Чацкому, называл его «первым пропагандистом» (вспомним, какое значение вкладывалось в это понятие народническим движением семидесятых годов) и довольно прозрачно намекала на возможную связь Чацкого с тайным обществом: «Вы не отчаиваетесь за него... вы предчувствуете, что если он и не найдет

0

16

19

местечка, «где оскорбленному есть сердцу (sic!) уголок», то будет искать его не в любви только какой-нибудь новой Софьи Павловны, а в чем-нибудь поглубже: что он, может быть, будет членом общества всемирного благоденствия, может быть, страсти увлекут его глубже, и он умрет где-нибудь вдали от своей родной Москвы и вовсе не на западе»13. Тут давался явный намек на Восток, на сибирскую ссылку...

В 1874 г. в «Русской старине» появилась работа Т. А. Сосновского «Александр Сергеевич Грибоедов». Гвоздем статьи была публикация неизвестных ранее булгаринских материалов, но именно они и ставили интересующий нас вопрос: в статье Сосновского публиковались записочки Грибоедова к Булгарину из-под ареста, где были сведения о ходе следствия, сообщения о времяпрепровождении под арестом и о надеждах на скорое освобождение, намеки на принимаемые меры. В работе Сосновского любопытно наличие известной систематизации сведений о взаимоотношениях Грибоедова и декабристов. Он не забывает упомянуть и о членах ранних декабристских организаций, в кругу которых вращался Грибоедов в первый петербургский период, указывает на знакомство Грибоедова с Кюхельбекером, уделяет немало внимания близости Грибоедова с Одоевским. Сосновский прямо говорит о событиях 14 декабря как о причине ареста Грибоедова, упоминает и о сожжении бумаг перед арестом. Но сведения эти были вкраплены то там, то тут, и исследовательских задач перед автором не стояло14.

В том же 1874 г. вышла другая общая работа о Грибоедове, которой, как и этюду Гончарова, суждено было оказать немалое влияние на последующую литературу. «Русский архив» опубликовал «Очерк первоначальной истории „Горя от ума“» Алексея Веселовского (не смешивать с Александром Веселовским). Работа эта расширяла и круг использованных первоисточников: в числе последних находились неопубликованные бумаги родственника Грибоедова, Д. А. Смирнова, которые позже были переданы вдовой собирателя Обществу любителей российской словесности и затем кем-то похищены (они так и не дошли до нас). Статья А. Веселовского замечательна глубокой и плодотворной постановкой вопроса и отмечена продуманным историзмом. «Мы здесь стоим на почве исторической и должны вникнуть во внутреннее значение Чацкого, этого лучшего выразителя надежд и стремлений

0

17

20

либерализма двадцатых годов». Автор прямо говорит о возникновении Союза Благоденствия, высказывает, хотя и не вполне ясно, мысль, что Грибоедов мог быть причастен к тайной организации. Работа Веселовского не носила чисто научного характера и не опиралась на разработанный аппарат доказательств, — она написана в несколько интуитивном плане, подчас даже импрессионистична, в ней немало отдельных фактических ошибок («менторство» Одоевского над Грибоедовым, якобы престарелый возраст воспитателя Грибоедова Иона, неправильная и бездоказательная датировка пьесы «Студент», наброска «1812 год» и многое другое). Однако интересен трезвый научный реализм концепции. Правда, как и во всех предыдущих случаях, это была отнюдь не специальная исследовательская работа на интересующую нас тему, — это были только общие высказывания, рассыпанные в биографическом материале15.

Однако 1875 г. приносит оригинальную, хотя чрезвычайно небольшую по объему, попытку именно исторического освещения интересующей нас темы. Она принадлежит упоминавшемуся выше профессору А. Д. Галахову.

В «Истории русской словесности» Галахов, указав на то, что задачей Грибоедова в «Горе от ума» было «выставить противоположность двух последовательных времен», задает вопрос о том, каким образом «выработалась личность Чацкого». Далее следует обширный исторический экскурс со ссылками на первоисточники. Галахов следит за развитием идеи освобождения крестьян в эпоху Александра I, характеризует историю преобразовательных планов царя, переходит далее к войне 1812 г. и заграничным походам, замечая: «Отсюда вынесли они (по контексту — образованные русские люди и особенно литераторы, читай: декабристы. — М. Н.) понятия о новых учреждениях». У этих вернувшихся из-за границы образованных людей «политика заняла первое место в их беседах». Далее Галахов констатирует развитие либерального духа: «Направление, сложившееся под союзным действием указанных влияний, получило название либерального, а лица, его усвоившие, отличались именем либералов или, по-тогдашнему, либералистов. В образе мыслей этих лиц, иначе в либеральных идеях, выражался дух времени». Вместо слова «декабристы» Галахов употребляет выражение «этот небольшой общественный круг» и, связывая с ним Чацкого, не скрывает своего положительного

0

18

21

отношения к декабристам и к их представителю в комедии16.

Постановка вопроса у Галахова интересна не относительной смелостью, тут он не идет особенно далеко: трактовка истоков самого декабризма у него чисто либеральная, аналогичная известной трактовке А. Н. Пыпина; генезис декабризма он видит в реформаторских увлечениях правительства Александра I. Но самая постановка вопроса об анализе типа литературного героя дается в историческом плане.

В семидесятых годах М. Е. Салтыков-Щедрин опубликовал «В среде умеренности и аккуратности», где вывел в числе действующих лиц грибоедовские персонажи — Чацкого, Молчалина, Софью Павловну и др. Общая трактовка образа осталась по-салтыковски сатирической, но Салтыкову все же пришлось провести — теперь уже «своего» — героя через какую-то «историю», в результате которой Чацкий полтора года сидел в тюрьме («в узах года с полтора высидел»). И позже «старинное московское вольнодумство в нем отрыгалось».

Внутренняя художественная сила грибоедовского образа, его внутренние потенции были таковы, что, развив биографию Чацкого чуть ли не до семидесятилетнего возраста, Салтыков все же не смог закончить его жизнь иначе, как тем же уходом туда, «где оскорбленному есть чувству уголок». Чацкий все-таки до конца не смог покориться самодержавному режиму. Желчно поданная мысль о безвыходности борьбы Чацкого характерна для автора нового образа. Непрактичность Чацкого, его неумение бороться и неприспособленность к жизни сказывается и в конечном событии: Чацкий умер, и, умирая, все твердил, как подлинный «филантроп»:

Будь, человек, благороден!
Будь сострадателен, добр!17

1870-е гг. были временем значительного оживления интереса к декабристам и отмечены рядом посвященных им публикаций (так, в 1871—1872 гг. появляются и «Русские женщины» Некрасова); это содействовало и интересу к теме о Грибоедове и декабристах. В 1874 г. было опубликовано в «Русской старине» письмо Грибоедова к В. Кюхельбекеру; в 1875 г. в публикации Ю. В. Косовой и М. В. Кюхельбекера в том же журнале приводились новые документы: тут были и прямые упоминания

0

19

22

о восстании 14 декабря, и письмо к Кюхельбекеру друга Грибоедова Бегичева, относящееся ко времени до восстания. Начал выходить «Дневник Кюхельбекера» (публикация длилась с 1875 по 1891 г.), где было немало упоминаний о Грибоедове. В том же 1875 г. были опубликованы в «Русском архиве» воспоминания Н. В. Шимановского об аресте Грибоедова18.

Публикации 1870-х гг. закончились вышедшей в 1879 г. популярной статьей О. Ф. Миллера «А. С. Грибоедов. Жизнь и переписка» (в «Неделе»), которая также не обошла моментов связи писателя с декабристами, а опубликованные в том же году в «Древней и новой России» воспоминания о Грибоедове декабриста Д. И. Завалишина ввели в оборот драгоценные свидетельства о политических настроениях писателя и использовании декабристами «Горя от ума» для целей своей агитации19.

Итак, 1870-е годы популяризировали тему «Грибоедов и декабристы». Но в научном отношении она оставалась совершенно не разработанной и не обособилась в качестве вопроса специального исследования. Она жила в отдельных фразах, редко — в отдельных абзацах популярных работ, — и только.

6

Кончился разночинский период революционного движения, ушли в прошлое две русские революционные ситуации, так и не перешедшие в революцию (1859—1861 и 1879—1880 гг.)20. Разночинская революционность исчерпывала себя, новая — пролетарская, еще только нарождалась. Правление Александра III — эпоха контрреформ — подавило уже вызревавшую потребность в научной разработке темы. Более того, реакцию обеспокоило и то обстоятельство, что тема обжилась в популярной литературе, что Чацкого как-то привыкли связывать с разгромленным царской картечью движением на Сенатской площади и внутренне одобрять эту связь. Реакция занялась новым осознанием темы. Начало этому положила публикация в 1883 г. заметок из записной книжки Ф. М. Достоевского. Рассуждения о Чацком находились в конце публикации. Развив страстное опровержение тезиса о том, что поступать по убеждению — нравственно, записав мысль о Великом инквизиторе и Карамазовых, Достоевский переходил к Грибоедову и Чацкому. Он признавал,

0

20

23

что комедия Грибоедова гениальна, «но сбивчива», добавлял он, и громил идеологию комедии со страстной прямотой. Он ничего не фальсифицировал, не затушевывал фактов, более того, для него была несомненной связь пьесы с революционным движением ее времени, и даже прямой тезис, что Чацкий — декабрист, принимался им. Но вот это-то и подлежало осуждению! Чацкий — московский барин и далек от народа, он якобы в недавнем прошлом раболепствовал перед Европой. Если Салтыков попросту препроводил Чацкого в тюрьму, то Достоевский дорисовал его жизнь иначе — Чацкий бежит за границу:

«Пойду искать по свету... Т. е. где? Ведь у него только и свету, что в его окошке, у Московских хорошего круга, не к народу же он пойдет. А так как Московские его отвергли, то, значит, „свет“ означает Европу. За границу хочет бежать». «Если у него был свет не в московском только окошке, не вопил бы он, не кричал бы он так на бале, как будто лишился всего, что имел, последнего достояния. Он имел бы надежду и был бы воздержнее и рассудительнее». «Чацкий — декабрист. Вся идея его — в отрицании прежнего, недавнего, наивного поклонничества! Европы все нюхнули, и новые манеры понравились. Именно только манеры, потому что сущность поклонничества и раболепия и в Европе та же»21.

Через семь лет были впервые опубликованы подготовительные материалы к роману Достоевского «Бесы», в которых читатели могли прочесть еще более гневные филиппики против Чацкого, произносимые Шатовым. «Он был барин и помещик, и для него, кроме своего кружка, ничего и не существовало. Вот он и приходит в такое отчаяние от московской жизни высшего круга, точно кроме этой жизни в России и нет ничего. Народ русский он проглядел, как и все наши передовые люди, и тем более проглядел, чем более он передовой»22.

Но, разумеется, страстная прямота Достоевского никак не устраивала реакцию. Перед нею уже вставали иные сложные задачи: поставить плотины против пролетарского движения, приостановить росший поток демократических радикальных настроений. Прямое утверждение «Чацкий — декабрист», хотя бы и сопровожденное любыми проклятиями, могло лишь способствовать росту симпатий к герою Грибоедова.

Новое реакционное понимание героя было разработано А. С. Сувориным. Чацкого надо было подать как «нашего»

0


Вы здесь » Декабристы » А.С.Грибоедов » М.В. Нечкина. Грибоедов и декабристы.