Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » А.С.Грибоедов » М.В. Нечкина. Грибоедов и декабристы.


М.В. Нечкина. Грибоедов и декабристы.

Сообщений 31 страница 40 из 729

31

34

Грибоедова: А. А. Добринском, А. И. Одоевском и А. А. Бестужеве, причем отношение к первому из перечисленных декабристов обрисовывалось на основе нового архивного материала — письма к нему А. С. Грибоедова, ранее неизвестного. Статья, научная ценность которой несомненна, открывалась пушкинским эпиграфом из «Ариона»: «Погиб и кормщик и пловец, лишь я, таинственный певец, на берег выброшен грозою...» Грибоедов рассматривался здесь как певец декабризма, а гибель декабристов — как тяжелая драма писателя. Автор отмечал, что Грибоедов «накануне декабрьской беды много и долго вращался среди членов тайного общества: в Петербурге в 1824—1825 гг. и на юге осенью (?) 1825 года», приводил свидетельства декабристов Штейнгеля, Беляева, Завалишина о связях писателя с декабристами. Одновременно отмечался «глубокий скептицизм» и «мрачное настроение», которые овладели поэтом и «помешали ему вступить в число активных членов тайных обществ»; однако это заключение пока еще вовсе не снимало и не видоизменяло отправных предпосылок, формулированных выше.

На этом, в сущности, и кончается собственно научная линия историографической разработки темы. В исследовательском отношении, как видим, было сделано крайне мало: были документированы и получили некоторую разработку вопросы ареста и следствия (Вейденбаум, Щеголев), а также некоторые личные связи писателя с декабристами: наиболее подробно — с Бестужевым (Пиксанов), совсем бегло и эпизодически — с Кюхельбекером, Одоевским, Добринским (Шаломытов, Щеголев, Пиксанов). Это было, собственно говоря, все.

Реакция после революции 1905—1907 гг. стала между тем медленно, но отчетливо захватывать идеологическую сферу российской интеллигенции. Печально знаменитые «Вехи» (1909) отбросили свою мрачную тень и на историческую науку и на литературоведение. Отвергая, унижая, пачкая революцию и революционное мировоззрение, воздействие «Вех» постепенно заползало и в научную сферу, принижая и «развенчивая» не только революционную борьбу прошлого, но и связь русских деятелей с этой борьбой. «Развенчание» этих связей и самой революции становилось в некоторых кругах «модным». Тема «Грибоедов и декабристы» не избежала этого влияния, подчас не осознанного и самими учеными.

0

32

35

9

Научная линия историографической специальной разработки темы приостановилась около 1911 г., дав чрезвычайно скромные результаты. Именно около этого времени тема вступила в этап вульгарно-социологической трактовки.

В августе 1913 г. в «Русских ведомостях» Н. К. Пиксанов опубликовал статью «„Горе от ума“ в парадоксах русской критики». В этой статье то сближение Чацкого с «падшими борцами»-декабристами, которое проводил Аполлон Григорьев и которое раньше вызывало сочувственное отношение Н. К. Пиксанова, теперь уже было зачислено в серию «парадоксов». Возникает и ограничительная формула, которая в дальнейших работах Н. К. Пиксанова получит самое широкое развитие: Чацкий протестует уже не против крепостного права, а лишь против «злоупотреблений крепостного права». И далее, в непосредственном контексте с похвалой Достоевскому, Н. К. Пиксанов впервые дает ту формулу, которая на много лет определит круг его исследовательских заданий: «Горе от ума» — «барская пьеса»: «Биографу Грибоедова теперь было бы нетрудно многими фактами подтвердить, что „Горе от ума“ — действительно барская пьеса и по своему происхождению, и по содержанию, и по общему тону; можно было бы, как это ни странно на первый взгляд, сблизить Чацкого с Фамусовым и в дэндизме, и в сословном пренебрежении к разночинцу (Молчалину), и в национализме... Sub specie aeterni справедлив также упрек Чацкому, что он „вопит и кричит на бале, как будто лишился всего, последнего достояния“...»38

Итак, перед нами уже не поверхностное обвинение Чацкого в том, что у него есть крепостные крестьяне и что он уезжает из Москвы в «родовой карете». Перед нами нечто гораздо более серьезное — общая квалификация пьесы как барской и открытое сближение Чацкого с Фамусовым. Социальный смысл пьесы снят, ее внутреннее историческое движение исчезает, проблема связи с декабристами теряет значение. Или связи этой вообще, по существу, не было, и писатель был «глух» к увлечениям декабристов, или, — если допустить эту связь, — декабристы, по образу и подобию Чацкого, очевидно, тоже были дворянами, барами, сближающимися с Фамусовым, и в лучшем случае — противниками лишь крепостнических

0

33

36

эксцессов и злоупотреблений, а никак не самого крепостного права.

В 1914 г. вышла талантливая книжка М. О. Гершензона «Грибоедовская Москва». Автор кладет в основу книжки переписку семейства Римских-Корсаковых, главным образом письма матери семейства, Марьи Ивановны Римской-Корсаковой. Задача автора — реконструировать быт грибоедовской Москвы на основании подлинного документального материала. М. О. Гершензон с большим искусством воссоздает быт времени. Дом Марьи Ивановны Римской-Корсаковой — настоящий барский, дворянский дом, полная чаша. Здесь витает даже после ее смерти «ее беззаботный и веселый дух». Сама Марья Ивановна, как справедливо выразился П. А. Вяземский, — московская барыня «в хорошем и лучшем значении этого слова». Перед нами — симпатичная старушка Марья Ивановна, московская барыня, хозяйка, энергичная хлопотунья, преданная детям мать семейства, с чудесными морщинками около глаз, мастерица устраивать балы, маскарады, катанья на масленице, семейные обеды, на которые приедут и дети, и Соня «с потрохом», и многие родные и знакомые. Такова картина, нарисованная Гершензоном. Но при чем тут Грибоедов? Разве это его точка зрения на старушек фамусовского лагеря? Как можно связать эту милую старушку с Хлёстовой? Грибоедов достаточно подробно высказался об этих старушках, — Хлёстова им охарактеризована незабываемо ярко: по Грибоедову, она принадлежит к лагерю «старух зловещих, стариков...». Это тот крепостнический лагерь, который отомстил Чацкому клеветой о безумии. При чем тут милые морщинки у глаз и катанья на масленице? Грибоедов видел в московских старушках вовсе не это. Где тут «прошедшего житья подлейшие черты»? Перед нами «гершензоновская», а вовсе не грибоедовская Москва. Она нарисована с трепетной нежностью и любованием, — Грибоедов изображал свою Москву иначе. У Гершензона и у Грибоедова диаметрально противоположные точки зрения, с которых они смотрели на материал. В этой связи и понятно то, что декабристы, мелькающие на пастели Гершензона, — это весьма неудачные юноши, только зря огорчающие прекрасных старушек матерей: Григорий Корсаков, причастный к декабристам, приятель Пушкина и Вяземского, в картине Гершензона просто плохой сын, неудачник по службе, лентяй, источник постоянных тревог превосходной матери.

0

34

37

Концепция Гершензона — отнюдь не вульгарно-социологическая, но она в известной мере готовит дорогу для последующего торжественного шествия вульгарного социологизма, начисто снимая проблему двух лагерей в пьесе.

Несколько маленьких интерполяций М. О. Гершензона в тексте книги и концовка о «грешной жизни», расцветавшей пышно-махровым цветом на злачной ниве крепостного труда, ни в малейшей мере не вытекают из текста и не меняют общей концепции. Эта книжка может убедить неподготовленных читателей, что дворянская Москва — чудесна, своеобразна, очаровательна, неповторима, но она не может дать ни малейшего объяснения тому, отчего ополчается на эту Москву Чацкий39.

Прошло двенадцать лет. Исследовательских работ на тему «Грибоедов и декабристы» не появлялось. Прогрессивная историческая традиция все не получала дальнейшего развития.

В 1926 г. в издании «Никитинские субботники» вышла новая работа Н. К. Пиксанова «Грибоедов и старое барство». Н. К. Пиксанов полагал, что книжка Гершензона — «прекрасный бытовой материал для уразумения комедии „Горе от ума“». Но семейный круг Корсаковых — это лишь городская, зимняя Москва; необходимо нарисовать Москву усадебную, летнюю. Книжка Н. К. Пиксанова продолжала линию гершензоновской концепции, правда, в некотором отношении выгодно от нее отличаясь. Материал, который оказался в руках Н. К. Пиксанова, в чисто грибоедовском плане много ценнее, нежели переписка М. И. Римской-Корсаковой и ее семейных, — это рукописные воспоминания Вл. Ив. Лыкошина и его сестры Анастасии Ивановны Колечицкой, а также «выписки из бумаг, касающихся перехода архива и библиотеки смоленского имения Грибоедовых Хмелиты в распоряжение музейных учреждений государства». Лыкошины — дальние родственники и ближайшие друзья Грибоедова, товарищи его детства. Но общие выводы Н. К. Пиксанова и тут продолжают наметившуюся в 1913 г. линию: «„Горе от ума“ — барская пьеса, самая барственная из всех пьес русского репертуара. Мы видели, как много родственного между фамусовской Москвой и Москвой лыкошинской. Но в „Горе от ума“, кроме Фамусова, есть еще Чацкий. Он вовсе не нарушает барского стиля комедии. Наоборот, ее барственный тон только усиливается тем лиризмом,

0

35

38

каким охватывает пьесу автор и его герой. Чацкий тоже барин, только иной складки, иного уровня, иной дворянской группы». Противопоставление двух лагерей, как видим, в значительной мере затушевано. Правда, одновременно указаны декабристы, которых Грибоедов знал, «в бытовые картины смоленской старины» вдвигается образ декабриста Якушкина, названы декабристские фамилии из числа знакомых студенческих лет и говорится о нарастании разрыва с традициями, но более по существу темы не сказано ничего, и каким образом барин Чацкий вместе с барином Грибоедовым противостоят барину Фамусову — этот вопрос совсем не раскрыт в книжке «Грибоедов и старое барство». В заглавии книжки, так сказать, два героя; второй — «старое барство» — охарактеризован наиболее подробно, указано и на то, чем позаимствовался первый у второго: барская среда дала Грибоедову, как утверждает Н. К. Пиксанов, его религиозность, его культуру, его консерватизм. Но в чем же именно противопоставлен первый герой второму, этот вопрос остался нераскрытым40.

В 1927 г. появилось на свет самое уродливое из всех детищ вульгарно-социологического метода — статья В. Вагрисова «Социальный генезис образа Чацкого», опубликованная в журнале «Родной язык в школе». Думаю, что даже самый опытный и видавший виды историк не сможет не испытать при ее чтении чистосердечного изумления. В Чацком, по Вагрисову, конечно, «выражена психология аристократа». «В данной статье я постараюсь проанализировать образ Чацкого как явление, обусловленное социальной психологией русской великосветской знати эпохи нарастания торгово-промышленного капитализма». О декабристах не сказано ни слова. Аристократу Чацкому противостоит более свежий и молодой лагерь бюрократии, представленный Фамусовым, Молчалиным, Скалозубом. Именно «бюрократия, которая пришла на смену аристократии в управлении страной в эпоху нарастания торгово-промышленного капитализма», — главный враг и соперник аристократа Чацкого. Чацкий — это мы слыхали и раньше — нападает не на самый институт крепостного права, а лишь «на извращения крепостного права». Либерализм Чацкого вырос будто бы из феодальных корней. Чацкий против галломании, потому что «галломания была у бюрократии», а «Чацкому, как аристократу, — все это было противно». Куда убежал Чацкий

0

36

39

в конце пьесы? По-видимому, догадывается Вагрисов, к цыганам, в привольные степи, подобно пушкинскому Алеко. Чацкий, по Вагрисову, смотрит в прошлое, он — фигура реакции, фамусовский же лагерь — более передовой, буржуазный. Комментарии излишни. Надо заметить, что статья, несмотря на свое особое уродство, совпадала в одном, и довольно существенном, утверждении с более распространенными вульгарно-социологическими концепциями: она отрицала протест Чацкого против крепостного права как института и приписывала ему недовольство только «извращениями» крепостного права; в соответствии с этим она и находила, что либерализм Чацкого «не очень велик»41.

Приближалась столетняя годовщина со дня гибели писателя. К этой дате была напечатана лишь одна газетная статья42 «Грибоедов и декабризм», непосредственно относившаяся к нашей теме (автор Н. К. Пиксанов); более обстоятельно эта тема раскрывалась тем же автором в предисловии к школьному изданию «Горя от ума» в серии «Русские и мировые классики» (3-е изд., 1929). Сам автор придавал предисловию к школьному изданию особое значение, ибо в своем основном исследовании «Творческая история „Горя от ума“» ссылался на это предисловие как на сводку своих основных положений.

Среди причин, обессмертивших «Горе от ума», автор перечисляет многие: тут и язык, и разнообразие ритмов ямбического стиха, и огромное полотно бытовой картины, и другие достоинства, но идейный состав пьесы отсутствует в этом перечне. Охарактеризовав предшествовавшую критику пьесы как критику расплывчатую и «интеллигентски-идеалистическую», Пиксанов полагает, что один лишь Достоевский инстинктивно угадал социальный смысл Чацкого, назвав его барином и помещиком. К этой тезе присоединяется и сам Пиксанов, лишь расширяя ее: «Чацкий — барин и помещик. Но и Грибоедов — барин и помещик, даже больше, чем Чацкий». Подчеркивалось, что Грибоедов «получил барское воспитание — с гувернером, несколькими языками, музыкой». Все, знавшие его, будто бы «свидетельствуют, что он был барин с головы до ног; налет барского высокомерия, дэндизма давал в нем себя сильно чувствовать». Мне неизвестно ни одной такой общей характеристики современника о Грибоедове — «барин с головы до ног», эта формулировка принадлежит исключительно Н. К. Пиксанову; что же касается мнения

0

37

40

о дэндизме, то оно принадлежит отнюдь не современнику, а писателю 1890-х гг. и нововременскому фельетонисту Андреевскому.

Настроения московского студенчества в грибоедовское время остались вне поля внимания автора, но приведена реакционная цитата из журнала для воспитанников пансиона, относящаяся, кстати, к тому времени, когда Грибоедов воспитанником пансиона уже не был. Цитата может характеризовать желательное для начальства направление воспитания, но еще ничего не говорит о реальных его результатах. Автор говорит о петербургском периоде, о начале декабристского движения, упоминает о знакомстве с декабристами и правильно заключает: «Напитавшись яркими общественными возбуждениями этих нескольких годов, Грибоедов уехал в 1818 г. служить на Восток». Разбирая далее вопрос об аресте и привлечении к следствию, автор постоянно проводит параллели между мнениями Грибоедова и декабристов, устанавливает сходство в мировоззрении и отдельных взглядах, не верит показаниям, данным Грибоедовым на следствии, и приходит к выводу: «Все эти черты роднили Грибоедова с либеральным движением александровского времени, ближайшим образом с декабристами». Но он не был «энтузиастом движения», его мучил «тяжелый внутренний кризис, в частности — упадок художественного творчества по окончании „Горя от ума“. В 1824—1825 гг. он духовно стал едва ли не чужд политическим интересам». Главнейшими «особенностями» общественных взглядов Грибоедова автор считает «либерализм, скептицизм и национализм». Разбирая социально-политические взгляды Грибоедова по существу, автор вновь утверждает, что в «Горе от ума» нет протеста против крепостного права как социального института, а есть лишь «протесты против злоупотреблений крепостного права», да и то носительницей этих злоупотреблений, по Грибоедову, как полагает Н. К. Пиксанов, была прежде всего крупная знать, а не дворянство в целом. «От Грибоедова мы не имеем ни одного прямого заявления о том, что он был сторонником освобождения крестьян». Правильные мнения Д. Н. Овсянико-Куликовского и К. В. Сивкова о Грибоедове как стороннике ликвидации крепостного права приводятся как пример «путаницы», свойственной «старой литературной критике»: «...едва ли можно принять домыслы старой критики о Грибоедове как безусловном стороннике

0

38

41

освобождения крестьян. „Заболевшая совесть“ писателя создала горячие тирады Чацкого, но социальное бытие Грибоедова-помещика суживает их смысл». К тому же «тирад этих немного... социальный мотив крепостного права занимает в „Горе от ума“ небольшое место, он эпизодичен, он не является не только основным, но и равноправным наряду с любовной интригой и картиной нравов», «необходимо устранить заблуждение, будто критика недостатков института обозначает его полное отрицание»43.

Напомним, что ту же мысль, что Грибоедов и его герой Чацкий — вовсе не противники крепостного права, Н. К. Пиксанов развивал еще раньше, в 1926 г., в статье, посвященной М. С. Ольминскому: «Карамзин негодовал на „помещиков-зверей“, продававших своих крепостных публично на рынке; однако он был убежденным крепостником и только оберегал дорогой ему институт от опасных злоупотреблений. И когда учителя словесности из обличений Чацким тех же крепостников делают вывод, что он и Грибоедов — враги крепостного права, они совершают тот же скачок мысли...» Подобное понимание вопроса переносилось и на декабристов. «Мы теперь будем думать по-новому, — что скромный удельный вес этого элемента пьесы соответствует и личным отношениям автора, и историческому положению вопроса в либеральной дворянской среде перед 14 декабря». Казалось бы, «установив» такой сокрушающий весь общественный смысл пьесы довод, что Чацкий — не противник крепостного права в целом, а лишь противник «эксцессов», злоупотреблений крепостным правом, автору надо было бы сделать обязательный логический шаг и оторвать Чацкого и Грибоедова от декабристов, перевести их в лагерь, положим, Карамзина. Но особенностью новой концепции Н. К. Пиксанова является именно то, что он и декабристов потянул в лагерь, где не протестуют против крепостного права как института. Снижение декабризма и рассмотрение его как узко корыстного помещичьего движения было заимствовано Н. К. Пиксановым не столько от М. Н. Покровского, сколько от М. С. Ольминского, работы которого о декабристах Пиксанов называл «замечательными». Особой заслугой Ольминского Н. К. Пиксанов считал именно то, что тот указал на «социальное своекорыстие» декабристов и установил «недостойное поведение многих декабристов на следствии»44.

0

39

42

Проблема двух лагерей при вульгарно-социологической трактовке уничтожалась. Дворянин, принадлежащий к «среднему культурному столичному дворянству» и имеющий некоторые черты «деклассации» и «социальной деформации с уклоном в разночинскую интеллигенцию», то есть Грибоедов и Чацкий — не противники крепостного права, они лишь противники злоупотреблений крепостным правом богатой знати, вельмож. Этим утверждением снималось основное социальное значение пьесы, и связь с декабристами, также перетащенными в лагерь крепостников, теряла какой бы то ни было смысл. Она сохранялась уже как пустая формула, лишенная живого исторического движения. Что уж там двигать, когда нет борьбы, когда нет двух противостоящих лагерей.

В статье Н. К. Пиксанова «Грибоедов и декабризм» протест против злоупотреблений крепостного права у Чацкого связан с его протестом против знати: «Здесь сказалась социальная вражда столичного старинного среднего дворянства и той новой знати, какая выдвинулась недавно только во второй половине XVIII в. В декабризме явственно проступает эта вражда. В литературе она сказалась и у Пушкина, и у Рылеева, и у Лермонтова», — писал Н. К. Пиксанов. В первой — исторической — части этого положения без труда можно усмотреть влияние пятитомника М. Н. Покровского и его тогдашнего понимания декабризма. «Немцеедство, — продолжает Н. К. Пиксанов, — разнообразно сказавшееся в „Горе от ума“, имело тоже свои корни в самой простой обыденной обстановке. Оно обусловлено той конкуренцией на службе штатской и военной, какая тогда наблюдалась между русскими служилыми дворянами и прибалтийскими немцами, наводнившими русские учреждения и часто забывавшими (?) своих русских сослуживцев». Согласно конечному выводу, Грибоедов «тяготел к умеренной фракции» декабризма и более всего был близок к умеренной группе «Северного общества»45, которое, как полагали в те годы некоторые исследователи, вообще никакого революционного значения не имело.

Новый вариант тема о Грибоедове и декабристах приобрела в том же 1929 г. в работе П. С. Когана «Грибоедов. Критический очерк» (М. — Л., «Московский рабочий»), изданной в серии «Жизнь замечательных людей». Вариант этот — один из вульгарно-социологических, но не в чистом виде, а в эклектической смеси с самыми разнообразными

0

40

43

«довесками». «„Духовное“ сродство Грибоедова с декабристами не подлежит сомнению». Классовое положение Грибоедова делало его «идеологом среднего дворянства». Коган допускает, что причиной расхождения Грибоедова со своей средой было, может быть, «то обстоятельство, что Грибоедов был сыном небогатого помещика, который не дослужился до высоких чинов, а между средним и высшим дворянством существовал известный антагонизм». Коган кратко характеризует первый петербургский период как период дружеских встреч Грибоедова с декабристами, но уже отъезд Грибоедова на Восток рисует как романтическое бегство нового Чайльд-Гарольда. Двумя десятками страниц ниже, очевидно, забыв об этом, он пишет, что Грибоедову «были чужды мечтательность и романтика». Приближаясь к итогам, он заключает, что «Чацкий не противостоит той среде, с которой он воюет». Это замечание вносит полную ясность в вопрос: кутерьма, произведенная Чацким в гостиной Фамусова, остается именно кутерьмой в гостиной: поссорились две дворянские группировки — и все. «Грибоедов еще не восстает против системы» (в силу чего, вообще говоря, среднему дворянину восставать против системы?). «Его обличение — не социального, а морального порядка. Его комедия — комедия нравов, сатира, направленная не против государственных учреждений, а против отдельных лиц... больше всего шокировал его порок невежества». Повторяется унижающий Чацкого домысел, что, встреть, мол, Софья Павловна Чацкого как следует, на него не напал бы обличительный пафос, он нашел бы примирение в ее объятиях! Учтены и суворинские положения с некоторыми добавлениями: в Чацком усматриваются «зародыши будущих славянофильских и народнических настроений».

Концепция П. С. Когана сходна с другими вульгарно-социологическими концепциями прежде всего в силу уничтожения основного исторического смысла комедии — противопоставления двух лагерей. В этой концепции нет понимания того, что феодально-крепостному лагерю противостоит борющийся против его устоев лагерь дворянской революционности и что историческое движение вперед данной эпохи зависит от исхода этого столкновения. Нет, — дворянин Фамусов и дворянин Чацкий схватились по своим дворянским внутренним делам — тем самым историческое движение в пьесе приостановлено46.

0


Вы здесь » Декабристы » А.С.Грибоедов » М.В. Нечкина. Грибоедов и декабристы.