Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » МЕМУАРЫ » В.П. Колесников. "Записки несчастного..."


В.П. Колесников. "Записки несчастного..."

Сообщений 11 страница 20 из 51

11

Записки несчастного, содержащие путешествие в Сибирь по канату

Глава I.

Чтение сентенции. Экзекуция. Проводы.

О, край родной, поля родные!
Мне вас уж больше не видать,
И гробы праотцев святые
Изгнаннику не обнимать.
Рылеев.

Уже более четырех месяцев томился я на гауптвахте, как важный арестант. У меня была мать, были друзья, какие бывают в двадцать лет; я не оставался без утешения, без тайных извещений. Наконец, мне дали знать, что об нас получено решение, но в чем оно состояло, того никто не мог сказать. Поутру, 12 сентября, я перебрать все мои записки — эти свидетельства нежности матушки, участия друзей,— с крайним принуждением и горестью изорвал большую часть из них,остальных не достало духа разорвать. Я их спрятал, в надежде после экзекуции возвратиться на гауптвахту, отыскать их и взять с собою, как залог приятнейших воспоминаний о тех, которые занимали мое сердце. Сделав это, я пробренчал на гитаре несколько пассажей Сихры, Аксенова. Пришла новая смена. Некоторые из друзей моих приходили навестить меня. Я читал на лицах их сожаление, смешанное с некоторым страхом. Они знали жестокую участь мою. Никто не имел духа сказать мне о ней. Они ушли. После обеда меня склонил сон.

Когда я проснулся после часового отдыха, увидел, что у кровати моей сидит плац-адъютант, г. Бедрин, а у окошка стоит, задумавшись, караульный офицер, и оба сохраняют глубокое молчание. Не трудно было отгадать причину этого посещения. Я тотчас спросил плац-адъютанта, что ему угодно, и он с приметною ужимкою, отвечал: «Так-с я прислан от коменданта, чтобы вы пожаловали в ордонансгауз».

-Зачем? - верно для объявления нам сентенции?

-Не знаю-с.

- К чему скрывать: вы нам проложили добрую дорожку, прямо в Сибирь!

- В Сибирь? спросил он, возвыся голос, - как это вы знаете, и от кого?

-Позвольте мне это одному знать, - сказал я отрывисто, - и он, пошептав что-то с караульным офицером, вежливо попросил меня следовать за ним.

В сенях гауптвахты были готовы уже унтер-офицер и четверо рядовых. Меня поставили между двух рядов и, скомандовав на-руку, повели в ордонансгауз. Вышед на парадную площадь, я приметил, что около ордонансгауза толпится множество разного рода людей. Дорогою, кто не встречался, каждый глядел на меня с любопытством или с участием, некоторые произносили вслух: бедняжки! как жаль! Подходя к ордонансгаузу, я увидел, что ведут моего товарища Шестакова, точно за таким же конвоем, как и меня. Вид его был веселый, поступь тверда. Мы поздоровались, и я закричал ему: «Многих из нас — в Сибирь». Он отвечал: «Все к лучшему! а меня, брат, в солдаты - в Грузию!» В эту минуту плац-адъютант подошел ко мне и объявил, что нам запрещено говорить. Но я успел еще закричать ему в след: «Увидимся при чтении сентенции и поговорим».

0

12

Двор ордонансгауза был уже наполнена народом. Заметно было множество солдат в числе зрителей. Царствовало глубокое молчание. У некоторых видны были слезы на глазах. Все это не сделало на меня никакого впечатления. Во мне не было ни умиления, ни робости, ни досады, ни горести, ни отчаяния: сердце окаменело, все чувства пришли в онемение. Ужасная мысль о вечной разлук со всем, что привязывало мое сердце, кажется, была далее от меня, нежели когда либо.

Меня ввели в комнату, где я нашел всех моих товарищей; между ними был и несчастный предатель наш,- несчастный подлинно, потому что был презрителен. Это свидание одушевило нас радостью. Не успел я обнять всех, как меня кликнули в другую комнату, где плац-майор объявил мне, что ему поручено обыскать меня: не имею ли при себе какого оружия. «Вам известно, - отвечал я с удивлением, - как строго содержали нас; могу ли иметь что-нибудь при себе? Впрочем, поступайте как вам приказано». После извинений, сказанных вполголоса, плац-майор присовокупил громко: «Итак, вы ничего не имеете; извольте идти».

Когда и возвратился к товарищам, они обступили меня. Начались расспросы: кто, где, как содержался, как проводили время, как с кем поступали и т. п. Но приставы развели нас по углам, как бы с завистью смотря на эту юношескую беззаботливость, столь для них чуждую, и безжалостно лишили нас и того невинного минутного удовольствия пред тем роковым часом, в который предстояло нам выслушать свое осуждение, столь жестокое!

Утешительно было для меня видеть, что все мои товарищи сохранили полное присутствие духа. При физическом изнурении их строгим содержанием под стражею, не менее и нравственною пыткою во время суда, они сохранили бодрость и самую природную многим веселость. Но мы все были удивлены бесчувственностью нашего предателя. Он не выказывал ни смущения, ни угрызения совести; стоял как одеревенелый и только грыз ногти.

Вскоре нас повели в другую половину ордонансгауза и ввели в зало, в котором находилось множество чиновников разных команд, во всей форме, соблюдавших совершенное молчание. Мы тотчас заметили тут же своего полковника г. Лукьянова, который приказал аудитору Буланову прочитать полученное им предписание от начальника штаба, генерал-майора Веселицкаго, о совершении над нами приговора. После этого аудитор начал читать приговор суда, в котором изложен был весь ход нашего дела. Таптиков, как скоро это услышал остановил аудитора, и просил у полковника дозволения выйти

- Зачем-с?- спросил полковник.

- Я вижу, отвечал Таптиков твердым голосом, - что хотят читать наше дело сначала, которое я уже сто раз слышал, и вовсе не вижу надобности слушать еще.

0

13

Полковник снисходительно заметил, что этого требуете порядок, и приказал ему остаться. Тогда Таптиков отошел от него с неудовольствием в сторону и стал похлопывать по своей табакерке. Эта выходка приметно изумила всех чиновников; они значительно переглянулись друг с другом, и аудитор принялся продолжать свое чтение. Мы, однакож, начали разговаривать сперва потихоньку, потом громче, а, наконец, стали смешить друг друга и смеяться довольно неосторожно. Так мы были молоды! так много было в нас жизни и безличности! Полковник, приняв строгий вид, вскричал: «Тише господа! слушайте сентенцию!» Но мы, после минутной покорности, принялись опять рассказывать друг другу, кто чем занимался во время ареста. От времени до времени я поглядывал на чиновников. Все они нас знали, почти все были знакомы, иные - очень коротко. Многие, глядя на нас, пожимали плечами с видом сострадания, некоторые утирали слезы. «Они не верят, что мы злодеи», - думал я.

По прочтении сентенции, в которой четверо из нас осуждены в каторжную работу, а трое — в солдаты, мы обратились к полковнику, и принесли ему благодарность за хорошее с нами обращение. Удовольствие изобразилось на лице его; он прослезился, и сказал с чувством: «Господа! мне очень жаль вас: я потерял в вас хороших офицеров!» Потом, обратясь к Завалишину и грозя ему пальцем: «Не забудь, - сказал, - что ты их погубил!»

Нас отвели в прежнюю комнату, где были приготовлены серые шапки и солдатские шинели, с которых погоны и обшлаги были спороты. Нам велели надеть их. Тяжело было облекаться в эту одежду позора, но мы и тут еще шутили. Едва успели кончить свой туалет, как взошел Завалишин, задержанный при возвращении нашем в сенях. Он был также в серой шинели, но уже в железах и с бритою головою, поперек с одного уха до другого. «Каков нарядец!» - сказал он с язвительною улыбкою. Мы все пристально взглянули на него, и я не вытерпел: «К тебе особенно пристало», - отвечал я ему с полным презрением

Железа и безобразие обритого Завалишина приметно смутили моих товарищей, и я старался ободрить их. «Не забывайте, братцы,- сказал я им, — нам надобно быть выше всего этого и с гордостью переносить всякое уничижение. Надобно запасаться духом на первых порах. Бог знает, что еще впереди нас ожидает». Дружеские объятия были мне ответом. Взошел плац-адъютант и просил, чтобы один кто-нибудь из нас пошел с ним, прибавив, что он будет приходить, поочередно, за каждым. Первый пошел Дружинин, потом наступила моя очередь.

0

14

Меня привели в кузницу. Как выразить то чувство, которое овладело мною, когда я увидел, что, заковывая друга моего Дружинина, кузнецы обливались слезами. Правда, они по полку все нас знали, и любили нас за наше ласковое с ними обращение, но можно ли было ожидать, что этим загорелым, сажею запачканным лицам не чужды сострадание и самая чувствительность. «Руки не служат!», - говорили они, и подлинно Дружинина четыре раза перековывали. Мне велели пройти в боковую каморку, где находился цирюльник к моим услугам. Когда я сел, мне стянули руки назад. «К чему это?- сказал я смеючись плац-адъютанту, - я вовсе не в отчаянии, не думаю посягать на свою жизнь».- «Так приказано-с», - отвечал он тоном, выражающим, очень хорошо необходимость точного повиновения. - «Нечего делать, творите волю пославшего», сказал я, стараясь шутить над этою унизительною операциею. Когда ее кончили, я отправился к наковальне. Добрые Вулкановы дети заковали одну мою ногу так свободно, что едва опустил я ее на пол, как железа спали. «Полноте братцы! - сказал я им, - за это снисхождение вам достанется: закуйте хорошенько, как следует». - Как бы нехотя, они принялись перековывать снова. - «Эх барин, барин! - сказал один из них, сквозь слезы, - Бог ведает как нам жаль вас!»

- Что делать, братцы! молитесь за нас; Бог милостив, - даст силы, все перенесем!

- Будем молиться!- отвечали они как бы хором.

Когда нас свели опять в ту же комнату, мы оглядывали друг друга, и не могли держаться от смеха. Нам казалось, что нас, за шалости, нарядили в дурацкие шапки: так мы еще близки были к невинным детским летам!... Взошел плац-майор и положил конец нашему ребячеству. Меня, Таптикова, Дружинина и Завалишина он приказал отвести в тюремный замок, а Старкова, Ветошннкова и Шестакове на главную гаубтвахту.

Нас ожидала незабвенная, торжественная минута, одна из тех, которыми многое окупается в несчастии. Как описать ее! Нет, меня не достанет на это; скажу о ней, как умею. При выходе нашем на крыльцо ордонансгауза, весь двор наполнен был тесно людьми всякого состояния, пола и возраста. Мы тотчас сняли шапки и поклонились; вдруг все множество ахнуло, и глухое эхо протяжно повторилось в пустом здании; невнятной, глухой шепот пробежал между народом, и вдруг все затихло. Некоторые крестились, иные утирали слезы, слышалось всхлипыванье женщин... Так поразило всех наше появление в этом безобразии и в оковах! Тут уже недостало сил моих выдержать: сердце мое сжалось как губка, и крупные слезы потекли по лицу моему; я потупить глаза в землю и шел в совершенном забвении, до тех самых пор, как застучали железные запоры у ворот темницы. Войдя в особо приготовленную для нас небольшую комнату, я искал отдыха от столь сильного душевного волнения. Участие, какое принимали в нас, можно сказать, все жители города, - гораздо способнее было поколебать нашу твердость, нежели все жестокости, которыми нас обременили, без нужды и беззаконно!

0

15

Расчувствовавшись, я начал тосковать по матушке, по всех, от которых сердце мое оторвалось. Я не видал их в толпе, и так давно не видал! - Добрые мои товарищи Дружинин и Таптиков принялись развлекать меня,- особливо Дружинин. Этот добрый, милый юноша казался мне в каком-то блеске; он был так весел, так шутлив, вспоминал прошедшие удовольствия и казался вовсе невнимательным к предстоящим трудностям. Невинность души его вполне отражалась в спокойствии его духа. Я почувствовал сожаление и укоризну, что своею дружбою, хотя неумышленно, завлек его с собою в сети, расставленные обманщиком. - Мне было душно, больно! Таптиков, гораздо старший нас, и уже знакомый с несчастием и лишениями всякого рода, показывал непоколебимую твердость и равнодушие:

- Ну что, милой! - это его обыкновенное приветное слово, - о чем горевать; пословица говорит: «сказался груздем, полезай в кузов».

Вскоре пришли к нему жена его и родственники: я совершенно рассеялся в этой беседе. Вслед затем мы были несколько порадованы, и нам памятна малейшая радость в роковой день душевных потрясений! Начальник штаба прислал своего адъютанта Иванова — расковать нас и объявить, что мы пробудем тут целую неделю до отправления в Сибирь. Это дало нам приятную надежду увидаться и провести эти дни с родными и друзьями, и порядочно приготовиться в трудный дальний путь. Мы продолжали еще распоряжаться этими днями, как нас позвали в караульню. Тут мы увидели аудитора Буланова, с которым я был коротко знаком.

- Что, не еще ли снимать какой-нибудь допрос? спросил я, смеючись.

- Нет, отвечал он печально, - больно мне, но делать нечего, надобно описать ваши приметы.

Он столько был деликатен и снисходителен, что не захотел ни раздевать нас, ни мерить, но записал приметы и рост каждого со слов наших. Завалишин между прочим объявил, что у него на груди родимое пятно в виде короны, а на плечах - в виде скипетра. Это возбудило общий смех. - Аудитор, с презрительною усмешкою, заметил ему, что не советует впредь обнаруживать таких важных примет.

0

16

Мы продолжали еще говорить с добрым аудитором, как вдруг со стороны кто-то бросился ко мне на шею - Боже мой! это была моя матушка! Ее стенания, ее плач растерзали мое сердце; слезы градом полились из глаз моих. Освободившись из объятий ее, я старался ее утешить.

- Не мучьте себя и меня напрасно, милая матушка! -сказал я, - примите с покорностью судьбу, какую было угодно Богу назначить вашему сыну. Он милостив! мы можем еще увидаться в этом мире. Довольно для вашего утешенья того, что я не злодей, и не сделал ничего бесчестного: мог заблуждаться, мог быть обманут, -вспомните, я молод и неопытен, за то постараюсь воспользоваться тяжким уроком, который мне задан.

Она несколько отдохнула, пришла в себя, пошла со мною в нашу комнату, посадила возле себя, благословила меня и сказала:

- Сын мой! я знаю тебя, не замечала никогда в тебе дурных наклонностей, и уверена, что ты побережешь мать свою впредь, и будешь жить в теперешнем твоем состоянии как можно тише и скромнее. Мне осталось только скорбеть и молиться Богу, чтобы, хотя при конце моей жизни, дал мне еще обнять тебя и усладить мои последние минуты, - и крупные слезы омыли лице ее.

О вечно незабвенные для меня слова! никогда, никогда не выйдете вы из моей памяти, до последнего издыхания буду носить вас в сердце моем!

Я залился слезами, бросился к ногам матери, целовал ее руки и поклялся исполнить ее волю - быть достойным этой нежности и соблюдать во всех поступках осторожность.

Она положила руки мне на голову, возвела глаза к небу, помолилась сердечно, поцеловала меня в темя, приподняла, и я с удовольствием заметил, что у нее на лице показалось спокойствие. Она стерла последние слезинки с глаз своих и обратила разговор на то, что для меня нужно в дороге, - и мы вскоре расстались.

Добрая, милая маменька! прими здесь пламенную, неизгладимую сердечную благодарность нежного твоего сына за все твоя о нем попеченья. Ты много перенесла в твоей жизни, и вместо утешенья, тобою ожиданного на старость, сын твой был причиною новой обременительной скорби; но ты была столь великодушна, так добра, что не сделала ни одной укоризны, не произнесла ни одной жалобы и только осыпала его благословеньями. Одна смерть заставит меня забыть это доказательство нежной любви твоей! Бог - твой утешитель!

День вечерел, красное зарево горело на западе и отражалось на стенах замка. Наступила первая ночь для нас под одною крышею с злодеями, ворами и душегубцам; но мы, по счастью, не были соединены с ними - и оттого провели эту ночь в разговорах и шутках. Один Дружинин заснул - перед утром. Так прошел незабвенный, ужасный для меня день - 12 сентября 1827 г.

0

17

На другое утро, восходящее солнце уже играло на золотых крестах собора, и лучи его, отражаясь от белокаменной стены замка, освещали нашу темницу, когда пробило 7 часов. Чрез несколько минуть взошел к нам караульный офицер и сказал: «Господа, я получил в ордонансгаузе записку, чтобы сей же час приготовить вас к отправлению в дальний путь». Мы все вскочили от удивления, и почти в голос вскричали: «Помилуйте, каким же образом? когда начальник штаба сам посылал уверить нас что мы останемся еще неделю!» Он отвечал, что ничего не знает, но должен выполнить приказание. Мы старались уверить его, что тут верно какая-либо ошибка, и просили видеться лично с плац-майором. Он вышел от нас, обещав послать к нему. Между тем мы тотчас поспешили уведомить родных о немедленном нашем отправлении. Когда пришел плац-майор, мы с упреком жаловались ему на такой жестокий обман. Он уверял нас, что до этой поры сам ничего не знал, как вдруг получил предписание немедленно отправить нас к инвалидному командиру для отсылки в Сибирь. Я начал представлять ему о наших недостатках, о совершенной неготовности нашей к такому трудному и дальнему походу, и убеждал доложить генералу Веселицкому, чтобы он, по собственному его обещанью, оставил нас еще на неделю, - но все тщетно. Я хотел было продолжать мои убеждения; но Таптиков удержал меня, и, обратясь к плац-майору, сказал: «Поблагодарите генерала, что, оставляя нас в одних рубашках, доставляет нам верный случай замерзнуть на дороге». Нечего было делать. Напившись кое-как чаю, начали собираться.

Мы нарядились в свои серые шинели, и в 8 часов, в сопровождении четырех рядовых и одного унтер-офицера, отправились в полицию. Тут имели случай видеть привязанность солдат, с которыми служили. Как стоявшие в карауле, так и находившиеся в казармах, можно смело сказать, все без исключенья, выбегали к нам проститься, окружали нас и наперерыв желали нам благополучной дороги, здоровья, и даже счастья. Многие очень неосторожно поносили начальство и правительство, так что мы принуждены были остерегать их.

0

18

Из полиции квартальной офицер повел нас в двор к инвалидному командиру. Мы в это время были огненно веселы, много шутили и смеялись. Между тем нас окружила толпа народа, которая час от часу увеличивалась. Все приметно удивлялась нашей веселости. Один мне знакомой, молодой купец сказал к народу, и довольно громко: «Вот братцы, невинность везде видна; она даже и в цепях смеется над угнетателями»

Не успели еще выйти на базарную площадь, как уже на ней все взволновалось: все побежали к нам. Купцы спешили запирать лавки, мелочные торгаши прибирали свой хлам, торговки пряниками, булками, рыбою, торопились убирать свой товар в будки и лари; приехавшие из подгородных деревень для продажи муки, соли, дров, торопились запрягать лошадей, и тотчас уезжали, чтобы дать внять своим о нашем отправлении,- так, по крайней мере, отвечали они, когда мы их спросили, куда они спешат. Таким образом, в несколько минут все лавки были заперты, площадь очищена, и весь народ ринулся за нами. Многие подносили нам яблоки, пряники, крендели; иные предлагали даже деньги; одним словом, каждый из сограждан наперерыв старался показать нам свое участие. О, как это утешало нас! Мы двигались медленно: окружающая нас толпа мешала нам идти. Полиция на этот раз была очень скромна. Она осторожно, и как бы неохотно, действует тогда, когда народ, этот ягненок, в одну минуту может почувствовать львиную свою силу. Я слышал разговор граждан, и слова:"Бедные, невинные, ведь они добра хотели", - ударяли поминутно мне в уши. Но вдруг раздался грубой голос: «Посторонись, дай дорогу, прочь с дороги!»Толпа раздалась; явился квартальный офицер, довольно пьяный, который, толкая всех, опередил нас, и спешил к воротам того дома, в котором жил инвалидный командир и к которому мы уже подходили. Когда мы приблизились, он отворил ворота, и, пропустив нас, тотчас их запер на запор.

0

19

С каким удовольствием мы обняли тут своих товарищей, отправляющихся в Грузию солдатами! Они только что перед нами приведены были сюда с гаубтвахты. Едва успели мы сказать несколько слов, как услышали на улице шум и крик: «Отвори! отворяй, говорят; не то высадим ворота!» Начальник инвалидной команды подпоручик Медведев приказал усилить караул, и припереть ворота контрафорсом. Но как шум час от часу увеличивался, то он выслал конных башкирцев, приготовленных для конвоя, отогнать всех от ворот. Народ принял их в каменья, и с криком: «Ура! - ворвался во двор. Подпоручик выбежал на крыльцо, разругал солдат своих, как извозчик, и закричал, чтобы гнали народ со двора прикладами. На это несколько голосов закричали: «Тронь только, весь двор по бревну разнесем». Мы догадывались, что тут наши солдаты, которые от самих казарм, скрываясь между частными обывателями, провожали нас.

При этой отповеди, плац-майор подошел к подпоручику и сказал ему что-то на ухо, а тот подозвал потом назначенного с нами унтер-офицера и отдал ему какое-то приказанье, также потихоньку, и этот ушел. Народ уже не гнали, и он чинно остался во дворе зрителем.

В продолжение всей этой суматохи, я простился с своим отчимом и со многими из друзей моей юности. Подошед ко мне, со слезами на глазах, отчим взял меня за руку, поцеловать и сказал с необыкновенною для меня нежностью:

- Прощай, любезный Вася! не грусти, переноси участь свою с твердостью, не теряй надежды на Бога; я буду стараться: нельзя ли чего-либо сделать для твоего облегченья; в тебе многие берут участье. Пиши ко мне, когда найдешь случай. Прощай!

Он залился слезами; прижав меня к своей груди, расцеловал, благословил - мы расстались навеки !

Возвратившийся унтер-офицер принес с собою железный прут с наручником, весом фунтов в 30, и пристегнув нас к нему попарно, повел в кузницу под прикрытием нескольких инвалидов и конных башкирцев. До кузницы было с версту расстояния. Народ и туда проводить нас. Когда мы пришли в кузницу, нас отстегнули от прута, и начали приготовлять железа для заковки попарно. Между тем было уже около полудня, мы проголодались. Как у меня более было знакомых, то товарищи просили меня послать к кому-нибудь зa обедом. Я хотел выйти на улицу, но часовой не пустил. Просить унтер-офицера послать кого-нибудь, он отказался. Я отошел с огорчением и досадою к окну, и начал для утоления голода пожирать взором окрестности, столь мне любезные, желая напечатлеть их неизгладимо в моем воображении. Мысли мои перекинулись в будущее, меня как варом обдало, сердце мое сжалось, я крепко задумался. Вдруг раздался плаксивый женский голос:

- Ах, ты мой родной, Василий Павлович! что ты это наделал?

Я встрепенулся и увидел перед окошком плачущую знакомую старушку, у которой родители мои, по приезде из Грузии, года два нанимали квартиру.

- Э, Акулина Астафьевна, сказал я ей, - о чем плакать; мы ничего бесчестного не сделали: в Сибири есть также Бог и добрые люди. Молись лучше за нас!

— Вестимо, миленькой! буду молиться! - отвечала она, - но каково матушке твоей: она, сердечная, плачет, что река льется.

Добрая старушка этими словами поразила меня до слез, но я вскоре оправился и, приняв вид веселый, сказал: «Полно, полно, Астафьевна! принеси-ка лучше чего-нибудь поесть; мы смерть проголодались».

0

20

Проговорив: «Тотчас родимой!», - она бросилась бегом, и не прошло четверти часа, как она принесла нам блюдо пельменей и графин водки. Я принял это в окно, кликнул своих товарищей, и мы довольно исправно утолили свой голод, благодаря незабвенной Акулине Астафьевне. Между тем железа изготовили и нас позвали к наковальне. Меня заковали вместе с другом моим Дружининым: его за правую, а меня за левую ногу.

На возвратном пути из кузницы, мы проходили дом полковника Углицкого. Он отворил окно и всенародно прощался с нами, изъявляя свое сожаленье и желая благополучной дороги. Мы поблагодарили его, не останавливаясь.

На дворе у инвалидного подпоручика, Старков спросил конвойного унтер-офицера о подводе под наши вещи. Он отвечал, что подпоручик приказал, чтобы вещи мы несли на себе; однако ж хотел еще доложить. Человек и девка матушки принесли мне два чемоданчика. В то самое время, как я хотел уже проститься с ними, вдруг слышу голос инвалидного командира: «Какие лошади этим извергам, этим мошенникам! Они, разбойники замышляли на батюшку нашего царя и дай еще им лошадей! Пусть на себе тащат все, если хотят. Нет злодеям ничего»! И потом, оборотясь к Старкову, Ветошникову и Шестакову, у которых головы были не выбриты, он как неистовый закричал: «Это еще что! Почему они не выбриты, сейчас обрить этих варваров, и заковать всех на прут, пусть гибнут, мошенники»! И ушел в свою комнату. Мы могли отвечать одним презрительным молчанием. Эта выходка нам показалась тем гнуснее, что по сю пору, со всех сторон, кроме ласки, участья и сожаленья ничего не встречали. Между тем необходимость нести вещи на себе огорчила нас крайне, и как мы не видели никакого способа помочь этому, то начали уже выбирать из своих вещей что ненужнее. Мы согласились с Дружининым положить наши вещи в один чемоданчик и нести на себе поочередно. Вдруг кто-то ударил меня сзади по плечу, со словами: «Что притуманился»? Я обернулся я увидел почтенного полковника Окунева. - Можно себе представить, как я обрадовался, имея случай высказать настоящее наше огорчение и варварство инвалида-фанатика, человеку образованному, которого участье так уже ясно обнаружилось самым его приходом к нам. - Во время моего рассказа, подошел другой полковник Целковской. Окунев объяснился с ним по-немецки и, оборотясь ко мне, сказал: «Мы попросим у этого негодяя лошадей для вас, а если откажет, то мы доставим вам вещи в целости до первого ночлега на своих лошадях. Так унтер-офицер вытребует лошадей не только под вещи, но и под вас самих. Успокойтесь, пожалуйста. Пожелав нам счастливого пути они удалились. Почтенные люди! эта, по-видимому, небольшая ласка ваша с лишком оплатила нам оскорбленье невежды, и одолженье ваше до последней минуты моей не будет забыто!

0


Вы здесь » Декабристы » МЕМУАРЫ » В.П. Колесников. "Записки несчастного..."