Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » МЕМУАРЫ » В.П. Колесников. "Записки несчастного..."


В.П. Колесников. "Записки несчастного..."

Сообщений 31 страница 40 из 51

31

Было уже 6 часов вечера, как вовсе неожиданно вошел к нам почтенный старик, инвалидный поручик г. Тюменев. Обняв меня, он прослезился и уверял, что чрезмерно больно видеть нас в таком положении. Мы все благодарили его за участие. Я с ним познакомился три года тому назад, когда, проезжал в Уфу и обратно, в оба пути останавливался у него в доме. Поговорив с нами немного о том, как он и его семейство сокрушались, когда услышали о нашем деле и особливо о решении eгo, он нас оставил, дав слово еще увидеться. При этом обещал прислать что-нибудь поесть, промолвив: «не осудите, чем Бог послал». Доброта эта нас умилила до слез.

Только что он ушел, оставя по себе столь приятное впечатление, нас позвали в караульню, где караульный офицер объявил, что приказано обрить нам головы, и когда мы, горько улыбнувшись, заметили, что мы недавно обриты, офицер отвечал: «Что делать господа! сюда ждут военного губернатора, а наш командир ужасный; вы же обриты не по форме». Последние слова присовокупил он смеючись. Как ни больно казалось это подновление нашего безобразия, делать было нечего, я первый сел под бритву, тем более, что офицер отнял у нас надолго самую надежду избавиться того, уверив, что положено брить на каждом этапе. Цирюльник приступить с важным видом, намылил нам полголовы в другом уже направлении, т. е. с затылка в лоб, и начал без милости драть тупою бритвою. «Постой, вскричал я,- ты верно в первый раз от роду бреешь секлетных, обрей хорошенько, получишь на водку!". Он тотчас вытащил из кожаной кисы другую бритву, вправил ее на рейке, и принялся брить с довольно спокойною ловкостью. За мною подверглись и другие той же операции. При всем огорчении, мы не могли удержаться от смеха, глядя друг на друга. В Оренбурге брили наши головы поперек, а здесь - вдоль, и так у нас остались волосы только на половине затылка!

Когда все это кончилось, взошел к нам слуга г. Тюненева с узлом, в котором содержался ужин. Мы его тотчас обступили и, покамест товарищи принимали от него и разбирали блюда, я закидал его вопросами о семействе его господина, и когда спросить: «Помнят ли меня барышни? - он отвечал, - Как же, ваше почтенье, крепко наказывали, кланяются вам: скажи, дескать, Василию Павловичу, что мы его помним и сильно жалеем». При этом, почесывая голову, он значительно мигнул и дернул меня неприветно за полу халата; едва я успел взглянуть на его руку, как он с отменным проворством сунул мне маленький узелок и сделал знак, чтобы я его спрятал. Я успел это сделать так, что ни офицер, ни солдаты не приметили. Шепнув ему, чтобы он кланялся и благодарил, я тотчас удалился в свой нумер.

Какое было мое удивленье, когда, развязав узел, я нашел в нем два бисерных шнурка для часов и бисерный же кошелек, несколько листов белой бумаги, два карандаша, графинчик с водкою, маленькую старинную серебряную чарочку, и наверху всего сложенную записку, которая и теперь у меня хранится, как свидетельство милого добродушия и простосердечия трех молодых девиц - родных сестер, взросших на границе Aзии, вдали от холодного, роскошного света и воспитанных под назиданьем родительской любви и нежности. Я помещаю эту записку здесь от слова до слова. Вот она:

«Любезный Василий Павлович, посылаем мы вам: я - кошелек, Пашенька и Фенечка - по шнурочку; примите вы это от нас в знак памяти и уваженья к вам. Мы очень соболезнуем об вас, Василий Павлович, как вас Бог попутал в это дело. Мы своего папеньку слезно просили, нельзя ли будет с вами повидаться, и он нам это обещал; как только Эссен уедет, мы с радостью к вам прибежим; вы помните, как у нас гостили, и писали нам стишки; мы их бережем, как драгоценность, и когда собираемся читать, то всегда вас поминаем; и просим мы вас нижайше - напишите нам что-нибудь еще, мы вам высылаем карандаш и бумагу, будем их хранить, как последний для нас памятник и утешение, которое вы нам составляете, и мы их будем читать, да вас вспоминать. Кланяемся вам и желаем быть здоровым для перенесения такого трудного пути. Остаемся любящая и уважающие вас и целуем вас. Авдотья, Прасковья, Ефимья Тюменевы».

0

32

Образованные девицы высшей сферы, если бы какими судьбами случилось вам прочесть эту запаску, может быть посмеялись бы над ней с презрением; но пусть вспомнят, что эти строки продиктованы неподдельною непорочностью и добротою сердца, и писаны к молодому человеку ошельмованному  правительством  в железах, в тюрьме, — тогда, может быть, это легкомысленное презрение заменится другим чувством, более приличным как истинному просвещению, так и нежной разборчивости прелестного пола. Они вспомнят при том, что эта добрые создания не виноваты, что судьба не дала их родителям возможности бросить десятки тысяч на их воспитание. Я не без намерения употребил этот глагол: он часто бывает ближе к истине, когда говорится о блестящем воспитании.

Когда я прочитал эту записку, слезы признательности вытиснулись из глаз моих. «Благодарю вас, милые мои землячки!» - вскрикнул я невольно, целуя эти строки. В эту минуту взошли мои товарищи: они услышали мой голос, и с любопытством спрашивали, что это значит? «Ну, брат Таптиков, сказал я, - мне сегодня будет работа; но ты у нас — xoдячий архив стихов, так поможешь мне, на-ка прочти».- Таптиков взял записку, пробежал ее глазами, возвратил мне, открыл табакерку, и разнюхав спокойно щепотку табаку, отвечал: «Ну хорошо; только, сперва, батинька, выпьем, да пойдем - так и память просветлеет, а работать будет веселее». Против такого аргумента мало найдется слов — и так мы принялись за свой ужин, какой вовсе не ожидали иметь в стерлитамакском остроге! Дружинин и Завалишин вскоре легли спать; а я с Таптиковым принялись за стихи; он декламировал, я писал. Таким образом у меня исписались целых два листа кругом. В заключение, нечего греха таить, приписал несколько своего произведения. Окончив это, мы вскоре заснули.

Поутру мы не спешили вставать: знали, что по маршруту нам назначена здесь дневка. Часу в 10-м унтер-офицер позвал нас в караульню. Мы тотчас оделись и пошли. Нам в голову не приходило, что нас тут ожидало. Очень спокойно отворили дверь, и что же? Нам представилось все семейство почтенного Тюменева в хлопотах около стола, накрытого уже скатертью: кто расставлял тарелки, кто придвигал стулья. Я хотел было броситься к милым, добрым своим землячкам, чтобы поздороваться с ними, но в этой проклятой колодке споткнулся и упал к ногам их. Они с участием бросились меня поднимать. Я смешался, покраснел, целовал руки их; но они просто поцеловалась со мною дружески. Я начал было благодарить за внимание, за подарки; но они, ничего не слушая, все три бросились к отцу. «Папенька, милый папенька, - говорили они, перерывая одна другую, с умилением,- пожалуйста, велите сбить с них эти колодки. Эссена уж нет здесь; а вы же еще в дежурных; смотрите, как они бедняжки избились».- «Сейчас, мои дети»,- отвечал старик, и у него показались слезы. «Сейчас, спасибо, мои милые, что вы меня надоумили, а мне из ума вон. Вот и я, глядя на вас, разнежился», -прибавил он, протирая платком глаза. «Унтер-офицер! сейчас сбить колодки! - Слушаю-с!» - отвечал тот, и через минуту на нас уже не было их.

0

33

Мы очень были рады, избавившись этого ига. Не умея в них ходить, мы беспрестанно падали и ушибались. Пользуясь теперь свободою ног, я бегом бросился в свой нумер, взял заготовленные стихи и отдал потихоньку старшей из сестер Авдотье Ивановне. Она благодарила, и просила написать из Уфы с унтер-офицером», который с ее стороны об этом уже предварен. Головы у нас были обвязаны платками, и она теперь только заметила, как безобразно мы были обриты. «Боже мой!»- вскричала она, всплеснув руками, и начала плакать. Я сел подле нее и стал ее утешать, представляя, что это унижает больше наших недругов, нежели нас. Но тут добрый гостеприимный старец закричал мне: «Полно тебе возиться тут с девками; поди-ка лучше, брат, да подъешь хорошенько в дорогу; так оно вернее».

Кое-как успокоив плачущую, я повиновался призыву старика, и с почтенным его семейством все сели за еду. Дружинин, Таптиков и я неперерывно старались сколько возможно привести в забвение сущность нашего положения. Припоминали прошедшее, шутили, смеялись и говорили разный вздор. Во все это время, надобно заметить, добрые Тюменевы не обращали никакого внимания на нашего предателя. Хотя он, по бесстыдству своему, несколько раз принимался заговаривать, однако же, не только девицы, но в сам почтенный старец отворачивался от него. Ему дали очень явно почувствовать, что он сидит между нами только из уважения к несчастью, соединяющему его с нами; а так он оставался вовсе чуждым нашей беседе.

После сытного и вкусного завтрака, мы простились. Я проводил девушек до ворот, где они мне сказали, что пришлют кое-чего съестного на дорогу. Когда я возвратился в караульню, старик Тюменев объявил, что мы должны сего же дня отправиться в путь. На мое замечание, что нам здесь назначена дневка, он отвечал: «Знаю; но вчера, когда Эссен был здесь, ваш начальник, штабс-капитан Дашков (из татар) докладывал ему, что вас привели сюда, и он на это, говорят, сказал: «а! они уже здесь; так завтра же их отправить». Можно себе легко вообразить, как больно было нам, что этот жестокосердый человек лишил нас дневки в таком гостеприимном месте. Мы не могли понять, как можно человеку в таком высоком сане преследовать людей столь ничтожных и никогда лично его не оскорблявших. Не нужно объяснять, что мы к нему чувствовали.

Добрый старец Тюменев сказал нам: «Поверьте, господа, я с прискорбием выполняю это приказание; мне бы хотелось еще денек провести с вами, но мы люди подначальные». Потом взяв меня за руку, сквозь слезы продолжал: «Простите меня, не сердитесь, я должен вас заковать».

0

34

Мы все усердно благодарили почтенного старца за искреннее его участие, и старалась уверить, что отнюдь не можем обвинять его, понимая совершенно обязанности службы, и если б были на его месте, то же бы сделали. И так, в сопровождении унтер-офицера в двух рядовых нас повели в кузницу, где меня опять сковали с Дружининым, а Таптикова с Завалишиным порознь, потому что первый никак не соглашался быть вместе с ним скованным. По возвращении, мы уклали наши вещи на приготовленную подводу и отправились в поход почти в 11 часов.

Тюремный острог от города шагах в 300. Мы не успели войти в улицу, как множество людей столпилось около нас, и так через весь город нас провожали. У немногих приметны были слезы; иные даже смеялись; прочие с спокойным видом двигались машинально, зевая на нас с одним глупым любопытством. «Это не то, что в Оренбурге!» сказал я Дружинину. Некто оренбургской помещик г. Борисов, у которого в проезд мой в Уфу я несколько раз бывал, и которого сын служил у нас в полку и был со мною коротко знаком, вышел к воротам своего дома с разряженным семейством, и не удостоил даже подойти к нам, хотя нас разделяло только 20 шагов пространства, когда мы проходили мимо. За городом, саженях в 100 от заставы, мы перешли через овраг по мосту, и когда поднялись на гору, увидели милое семейство Тюменева. Мы с Дружининым тотчас побежали к ним. Они нарочно вышли, чтобы доставить нам несколько съестного в дорогу и проститься с нами. Желая несколько проводить нас, эти добрые девицы просили идти тише и пошли с нами. Заметив, что они плачут, мы принялись развлекать их, шутя над своим положением, и увивались около их, как бы шли для прогулки. Один предатель наш, оставленный всеми, шел по другую сторону дороги и насвистывал. Когда девицы наши успокоились, стали расспрашивать о сущности нашего дела: как Завалишин нас предал? как нас арестовали, как судили и засудили? Все им хотелось знать. Мы удовлетворяли наскоро их любопытству. Одна спросила наконец: «Как рассталась со мною матушка? - «О, ради Бога, не напоминайте о моей милой матушке,- сказал я, - не могу без горести вспомнить о ней!»- и слезы навернулись на глазах моих. Собравшись с духом, я убедительно просил их, чтобы они ей написали. Они не только это обещали, но хотели побывать у ней, и лично пересказать, как меня провожали, потому что сбирались вскоре в Оренбург в гости к брату своему. Пройдя таким образом версты две, мы наконец простились на веки с этими добродушными девицами. Они дали нам свою повозку, чтобы довезла нас до первой станции; «А там, - прибавила Авдотья Ивановна,- вы не будете нуждаться в подводах», — и просила еще унтер-офицера, чтобы он позаботился об этом и не допускал нас нуждаться в чем либо; при этом наказала доставить ей в исправности письма, какие от нас ему даны будут. На это на все унтер-офицер отвечал непреложным: «Слушаю-с!» Одним словом, эти милые девицы приняли нас, угостили и проводили, как истинно родных.

0

35

Пришед на станцию во время сумерек, мы узнали, что военный губернатор пробыл здесь часов пять: он тут пил чай, отдыхал и прогуливался по деревне. Мы заключили из этого, что он желал избежать встречи с нами и внутренне благодарили его. Во все продолжение нашего пути до Уфы, на расстоянии 121 версты, ничего замечательного не случилось. Унтер-офицером своим мы были довольны как нельзя более. Он везде брал для нас подводы, становился с нами на хорошие квартиры, и во всех отношениях в точности выполнял приказание и просьбу наших благотворительниц. На последнем уже ночлеге к Уфе, некто помещик Буроедов приезжал в деревню. Сперва походил по ней с своим маленьким сыном; а потом увидев, что мы вышли на улицу и сели на завалинку, он подошел к нам, и, сказав несколько слов о погоде (!), уехал. Он приехал посмотреть на нас с тем чувством, с каким глядят на заморских зверей. Вот другой помещик встречается нам, и поступки одинаковы!

На этом ночлеге мы дневали. Я успел написать предлинное письмо к гостеприимному семейству Тюменевых, и просил приложенная письма от меня к матушке и от Тапникова к жене доставить лично. Я не забыл также присовокупить нескольких стихов, до которых милые девицы такие охотницы. Вручив все это унтер-офицеру, мы поблагодарили его за попечение о нас десятью рублями, и он был очень доволен.

Когда мы выступили из деревни Камышлы, утренняя заря разостлала уже румянец свой по обширной долине; звезды все потухли, одна только светло-яркая денница играла на востоке: она то пряталась за мимолетное облачко, то опять рассыпала свои искрометные лучи по ясному небосклону. Вдали на западе сквозь зыблющийся мрак синелись верхи высоких гор. Дорога извивалась подле небольшой речки; долина была усеяна мелким кустарником, бледно-желтые листья коего предвещали близкую осень. Не доходя до Уфы верст семь, мы увидели человека, который, сидя при дороге, держал в поводу лошадь. При нашем приближении, когда он мог нас распознать, он поспешно сел верхом и поскакал в город. После мы узнали, что это был посланный от уфимских граждан, который два дни уже нас караулил.

Когда мы пришли на берег р. Белой, омывающей стены города Уфы, и остановились у самого перевоза, нам представилась очаровательная картина, которую мы, в ожидании парома, имели время разглядеть до пресыщения. По скату высокой и довольно крутой горы, разделенной большим оврагом, в глубине которого струится быстрая, небольшая речка Уфа, небрежно разбросано множество домов и церквей разнообразной архитектуры. Так, под железною, крашеною крышею, возвышается огромное каменное здание с каланчей, по всем признакам принадлежащее казне; тут видите и одноэтажный с обширным двором и садом барский дом; здесь, с золотыми главами величественно возвышающийся древний соборный храм; неподалеку тянутся каменные и деревянные ряды гостинного двора; далее виднеется деревянная полуразвалившаяся церковь, от времени уже совершенно почерневшая, местами покрытая мхом и склонившаяся к падению. Между всеми этими предметами рассеяны без всякого порядка дома зажиточных обывателей и хижины бедных ремесленников. Но главный предмет, обратившей наше внимание, выглядывал из-за строений вдали на левом конце города - огромное каменное здание с четырьмя башнями: это губернский тюремный замок, в стенах которого мы готовились провести несколько дней.

Отдыхая на берегу, мы продолжали еще передавать друг другу свои замечания, при рассматривании этой разнообразной картины, как вдруг раздалось несколько голосов: «Паром! паром!». Вслед за тем услышали зов нашего конвойного унтер-офицера. Мы тотчас встали и поспешили взойти на паром. На нем нас довольно учтиво встретил квартальной офицер. Когда отвалили, он просил нас не подходить к перилам. Дружинин, всегда сохранявший веселое расположение духа, отвечал ему на это смеючись, чтобы он не беспокоился напрасно: "Хотя мы сами и попались в сети, однако ж не имеем ни малейшей охоты ловить раков». Офицер после этого охотно разговорился и, между прочим, сказал, что другой уже день ждал нас на пароме, и что в городе очень интересуются нас видеть. И действительно, когда мы стали приближаться к другому берегу, народ со всех сторон спешил к пристани. Не успели мы сойти на берег, как все почтительно сняли шляпы и поклонились нам. Мы со своей стороны сделали тоже, в так нас повели, по грязным каким-то улицам, наперед к этапному командиру, весь народ следовал за нами с приметным любопытством и в глубоком молчании. Таким образом, я увидел себя узником в стенах того города, в котором еще столь недавно был веселым гостем! «Какое благодеяние Творца,- подумал я, - что будущее сокрыл от нас непроницаемою завесою».

0

36

Глава IV.

Пребывание в Уфе.

Нередко там найдешь любовь,
Где думал встретиться со злобой.
(Аноним)

На дворе у этапного командира тотчас сняли с нас железа. Только что мы освободились от прислужников, которые суетились около наших цепей, к нам подошли несколько уфимских дворян. Вежливо раскланявшись, они тотчас вступили с нами в разговор и старались показать живейшее участие. Некоторые из них обратились с просьбою к этапному командиру: «Нельзя ли нам помочь деньгами и вещами?" В этом не только отказано, но офицер тотчас громогласно приказал «расставить около нас часовых и никого не подпускать». Огорченные дворяне, немедленно простившись с нами, удалились с явным неудовольствием. Нас, под прикрытием шести человек рядовых, отправили с унтер-офицером в губернское правление. Во время этого перехода по городу, конвойные наши держали на руку, и вообще нас вели как ужасных разбойников, так что нам самим было более смешно, нежели досадно. До губернского правления оставалось уже не далеко, как вдруг поразило меня отчаянное восклицание: «Боже! мой Базиль!" - Я оглянулся в ту сторону, откуда послышался этот нежный голос, и что же? В растворенном окне я увидел мою невесту; старшая сестра отдернула ее. Это было одно мгновение! - мгновение, которое произвело на меня самое сильное действие. Тяжкой вздох вырвался из груди моей - слезы невольно вытиснулись из глаз. Я страстно любил ее и был любим взаимно. Так еще недавно все мечты мои о счастии соединялись в одной мысли обладать ею!.. Образ ее овладел моим сердцем; все обольстительные призраки прошедшего столпились в голове моей - я не помню как мы дошли.

Когда мы остановились, я увидел себя на двор, пред старым полуразрушенным деревянным одноэтажным зданием - это было губернское правление! Вскоре нас ввели в переднюю комнату. У дверей стоял инвалидный часовой, направо изразцовая печь, по обе стороны которой, около стены, стояли столы, накрытые одни зеленым, другие красным сукном, но так уже запятнанным чернилами и запачканными, что о цвете едва загадываться можно. На столах лежало множество небрежно разбросанных бумаг: должность чернильниц отправляли помадные банки и отбития донышки бутылок и штофов, в которых торчали перья; бумажные коробочки служили вместо песочниц, около них лежали перочинные ножички разного вида и качества, огромные обрезные ножницы и веревочкою скрепленные старые счеты. За каждым столом на исковерканных стульях, изувеченных скамьях и ящиках, сидело по нескольку писарей и подьячих. Некоторые из них были довольно пристойно одеты в сюртуках, но другие запачканы и с ободранными локтями. Налево стоял огромный открытый ветхий шкаф, заваленный пыльными делами. Некоторые из этих дел, очень может быть, прилично валялись на грязном полу около шкафа. По стенам висели лохмотья изодранных бумажных шпалер, покрытых пылью и паутиной.

Только что мы вошли в дверь этого правительственного места, все писцы, мгновенно перестав скрипеть перьями, обратились к нам с приметным любопытством. Один заложил себе перо за ухо, другой взял в зубы, иной держал в руке; но все тотчас встали с своих мест и обступили нас. Первый вопрос их, в несколько голосов произнесенный, был: «Кто из вас Завалишин?». Таптиков, указав на него с видом негодования, сказал отрывисто: «Вот он!» Тогда все они, обретясь к нему, повторяли вопрос: «Так вы Завалишин!». С какою-то театральною важностью, выступив вперед и язвительно усмехаясь, он отвечал им: «Что вам угодно? я к вашим услугам!» Подьячие оглядели его с ног до головы, и тотчас отступили; один из них сказал: «Ничего, нам хотелось только узнать, что ты за зверь». И здесь надобно отдать справедливость присутствию духа в нашем предателе, если это не просто отсутствие всякого стыда и совести: он нимало не смешался от такого приема, не покраснел, не побледнел: но равнодушно, и с какою-то сардоническою - более дьявольскою улыбкою озирался вокруг. Он как бы не замечал этого омерзения к себе самых необразованных людей, или точно успел убедить себя, что он выше всего этого.

0

37

Мы недолго ждали. Вынесли из присутствия какую-то бумагу, запечатали и отправили нас с нею в градскую полицию. Здесь мы простояли с полчаса на дворе и, под прикрытием того же конвоя, отведены в губернский тюремный замок, сопровождаемые во все время любопытною толпою. Смотритель замка, подпоручик Крапивин - имя его стоить быть упомянуто - ввел нас к себе, и отобрав наши чемоданы, объявил нам, что можем приходить к нему, если понадобится, вынуть какую-нибудь вещь для употребления. В обращении его приметна была вежливость и даже сострадание. Он приказал нас отвести в особо пpиyготовленный нумер, в один из так называемых пересыльных.

Тюремный замок обнесен довольно высокою каменною стеною. Чугунные решетчатые ворота, со стороны города, составляют единственный вход в него. Над воротами — комнаты смотрителя; по правую сторону караульня, а по левую арестантская для чиновников. Внутри ограды выстроено продолговатым четырехугольником двухэтажное, каменное здание, с четырьмя высокими, круглыми башнями по углам. Каждый угол в виде бастиона обнесен высоким тыном, отделяющим особые четыре небольшие двора, в которые вход только изнутри здания. В средине самого здания, разделяющегося на две половины, устроена церковь, в которую с двух противоположных сторон, сходятся восемь коридоров, четыре внизу и столько же вверху. В этой церкви есть две подъемные двери, или лучше сказать, западни, чрез которые опускаются в два почти темные каземата. Слабый свет едва проникает туда сквозь узкие, с толстыми решетками амбразуры, проделанные в самом фундаменте. Запасливая подозрительность назначила эти могилы для секретных государственных арестантов. Под самою святынею, где долженствовала возноситься бескровная жертва в воспоминание Заповедавшего мир, прощение и любовь, указано «место для стенания жертв тайной мстительности» рукою благословенного! Он сам утвердил план этого здания, только что в конце 1826 года оконченного. План здания утвержден в 1820-г годах, окончено же оно в 1826 г.

В нумере, в которой нас поместили, не было никакой мебели; ее заменяли собой широкие дощатые нары, сделанные с обеих сторон; так что между ними оставался едва самый узкой проход во всю длину комнаты. Хотя стены и круглый свод хорошо были выбелены и большие окна могли довольно пропускать света, но как этот свет получали они с одного из упомянутых четырех двориков, высоким тыном огороженных, то внутри было что-то очень мрачно. Разбираться нам было не с чем, мы расположились по бивуачному - на голых досках.

В Покров день на 2 октября, мы были в церкви у обедни; нас изумила прекрасная отделка ее внутренности: все в ней просто, но с изящным вкусом. В оба раза церковь была наполнена молящимися, которые нашли из города: вход в нее не запрещен. Вероятно, это множество привлечено было желанием нас видеть; по крайней мере, во все продолжение Божией службы, любопытные взоры непрестанно обращались на нас. Второй раз, когда служба кончилась, вдруг из толпы подошел к нам знакомый молодой человек, некто Крутиков, которого брат служил у нас в полку полковым адъютантом. Обнимая меня, он шепнул, что имеет ко мне письмо и тотчас искусно его передал.

0

38

Выпросив позволение у офицера, он проводил меня в наш нумер. Едва остались мы одни, как я поспешил трепещущею рукою вскрыть письмо: знакомый сердцу почерк на адресе сказал уже мне, что оно от моей доброй Саши. Дух занимался в груди моей! Я предчувствовал, что мог мне сказать этот нежный неразлучный друг детства моего и юности; но содержание этого письма превзошло и самое ожидание. Она писала, что по отправлении нашем, сильная горячка принудила ее слечь в постель, и что она спешит воспользоваться первыми возвратившимися силами, чтобы доставить мне утешение. О, незабвенный друг души моей! говорила она, позволь мне, назвавшись твоею сестрою, идти пешком в Петербург и упасть к ногам нашего государя; я буду просить, умолять его именем Бога: он услышит мои вопли и возвратит тебя объятьям сестры твоей, твоего друга... или позволь мне укрыться в какую либо уединенную обитель, где бы я могла, утопая в слезах, молениями своими умилостивить Всевышнего Царя, и испросить тебе избавление от бедствий.

«Посылаю тебе, - продолжала она, - тот самый локон, которым ты некогда играл и любовался. Я давно хотела тебе его отрезать, но ты не соглашался тогда, теперь для кого я стану наряжаться и беречь его? Прими его, мой единственный друг, как залог верной любви, как часть меня самой; может быть, в грустный час своего несчастного бытия, ты взглянешь на него, и вспомнишь о твоей сестре; слеза твоя невольно на него канет: эта слеза отзовется в моем сердце...» Умолчу, что я чувствовать при чтении этих слов. Забывшись, я бросился на шею к Крутикову, и, рыдая, просил написать ей, что вечно буду любить ее как сестру, как друга; но что заклинаю ее именем этой самой дружбы, не просить обо мне никого, кроме Бога, которому молиться можно везде и во всякой час; поэтому не нужно удаляться в монастырь - и я был бы вдвое несчастливее, если бы она для меня оставила свет. Умолял, чтобы он не забыл уверить ее, что мне нет никакой возможности писать к ней самому. Добрый Крутиков прослезился и дал честное слово выполнить в точности мою просьбу, тем более, что надеялся вскоре сам быть в Оренбурге. Мы расстались.

В этот же день приходили к нам многие посетители, но упомяну только о тех, которые оказали особенное участие. Из числа их останется для нас незабвенным уфимской помещик Федор Иванович Либин. Познакомившись с нами поутру, он ввечеру привез к нам свою матушку, препочтенную старушку лет 60-ти. Она вошла в сопровождении нескольких дам, из которых отличалась нарядом княжна Урусова. Старушка, увидя нас, расплакалась, и мы, как умели, старались ее успокоить. Она непременно требовала, чтобы мы сказали ей свои нужды, и как мы отозвалась, что на этот раз не имеем никаких, она начала предлагать нам и то и другое из вещей; но мы и то со всею вежливостью отклонили, изъявляя благодарность за участие. Тогда она настояла, чтобы по крайней мере во все пребывание наше в Уфе, мы получали от нее все, что нужно для нашего стола. Мы должны была уступить - и сделали ей приятное удовольствие.

0

39

В это время Завалишин подошел к княжне Урусовой и начал говорить с нею по-французски; но она спросила тотчас его фамилию и как скоро услышала его ответ, взглянула на него величаво, указала на нас и сказала что-то такое, после чего и Завалишин наконец покраснел и отошел прочь.

Расставаясь с нами, почтенная старушка опять прослезилась. Надобно отдать ей всю справедливость: обещание свое она не только исполнила, но преисполнила, если можно так выразиться. Каждый день присылала не только вкусный завтрак, обед и ужин, но и десерт - яблоки и разные cyxиe фрукты. Она и сын ее ежедневно по нескольку раз нас навещали; словом эти добрые люди, как родные, пеклись о нас. Наше уважение, наша благодарность к ним должны сохраниться в сердцах наших до последней минуты. 3-го октября (1827 г.) нас водили в губернское правление — на смотр губернатору, как нам сказали сначала. И действительно, когда мы введены были в ту же залу, в которой были прежде, губернатор вышел к нам с чопорною важностью. В руках у него была золотая табакерка, украшенная бриллиантами, и он тотчас повернул ее так, чтобы мы видели, что она не простая, но с портретом покойного государя Александра I. Похлопывая очень небрежно по табакерке, он нас спросил ломанным русским языком о наших фамилиях, и потом велел нас заковать. Тотчас же отвели нас в кузницу, где и надели кандалы, которые нам показались очень легкими. Кузнецы нам сказали, что по приказанию самого губернатора, выбраны такие. Мы сперва этому порадовались; но как ошиблись! Железы эти были однозвенные, и потому так неловки, что мы едва могли переступать в них и после они в кровь изрезали нам ноги: вот и облегчение!

На другой день нас повели опять в губернское правление дли описи принадлежащих нам вещей. В самых сенях, какой-то чиновник тихонько мне сказал: «Спрячьте деньги, если у вас есть при себе, будут обыскивать и отберут у вас». Я не знал что делать: у нас оставалось еще 125 рублей ассигнациями и 40 р. серебром; хотел было отдать их этому доброму человеку; но он отказался, сказав, что не имеет времени дожидаться здесь. Когда нас привели опять в ту же залу, тотчас заставили разбирать наши чемоданы. Я вынул все свои вещи, и стал к печке, в ожидании своей очереди; начали описывать с Таптикова. В этом затруднительном положении, я решился выйти на двор, в надежде отыскать какой-нибудь случай сокрыть наши деньги. Прикинувшись, что мне дурно, я попросил вывести меня на воздух. Тотчас приказали одному конвойному проводить меня. Вышед на крыльцо, я заметил какой-то развалившийся сарай, и мигом очутился в нем. Оглядевшись нет ли кого, я поспешно всунул в руку конвойному все своя ассигнации, и сказал второпях: «Побереги, любезный друг! когда воротимся в острог, ты мне отдашь; тебе будет благодарность на водку». Едва он успел отвечать: «Хорошо»,- как я поспешил воротиться на крыльцо и переведя, так сказать, отдышку, взошел в залу. Тут только пришло мне в голову спросить себя: «Хорошо ли я сделал? Ну, если рядовой, которого я вовсе не знаю, вздумает воспользоваться нашими деньгами, как искать их?» - Это меня смутило; но я старался успокоить себя честностью русских солдат; а притом оправдывал себя тем, что если бы деньги отобрали, то все равно остались бы мы во всю дорогу на казенном содержании, т. е. на 12 коп. в сутки.

Когда дошла очередь до моих вещей, то, переписав их, член губернского правления сказал мне, что книги и ноты он оставляет у себя, чтобы показать гражданскому губернатору. По окончании описи вещей, обратясь ко всем, он вежливо сказал: «Господа, у вас, верно, есть при себе деньги: так пожалуйте их мне». Я подал ему кошелек со всем нашим серебром, промолвя: «Вот все, что у нас есть». Он сам перечел, а секретарю приказал обыскать нас. Мы стали было просить его возвратить нам деньги, представляя, что нет возможности содержать себя 12-ю копейками, тем более, что наступает сырое и холодное время года, и что мы не привыкли к такому изнурению. Но это было напрасно. Он отвечал очень коротко: «Приказано начальством! Так установлено законом! Я не могу и т. п.». На вопрос: «Кому из нас принадлежат эти деньги?» - мы отвечали, что они общие; и потому записали на каждого по равной части, и отпустили нас в тюрьму с вещами, но без денег.

0

40

На возвратном пути, я имел неожиданную, разительную, незабвенную встречу. Надобно прежде объяснить предшествующие обстоятельства. В Оренбурге, я был коротко знаком в доме одного таможенного чиновника г. Попова. К доброму, любезному его семейству принадлежали почтенная старушка, мать его, и две сестры, девицы. Они все меня любили и принимали совершенно как родного. Редкой день я не бывал у них. Старшая сестра Александра Ивановна, которой тогда не исполнилось 19 лет, оказывала мне особенную внимательность в ласку. Не трудно было заметить, что она ко мне неравнодушна, и что тут скрывается нечто похожее на разгорающейся пламень первой любви. Собою она не красавица, но имела необыкновенно приятные черты лица, при том брюнетка, с черными, исполненными огня глазами! Словом, могла легко увлечь всякого юношу. Я однако же чувствовал, что не в состоянии отвечать ей. Со своим тихим, несколько робким нравом, я боялся ее живого, пылкого, решительного характера, который так часто обнаруживался в наших дружеских разговорах. К этому сердце мое было разделено между нежною дружбою и любовью - между подругою детства - моею названною сестрою, и невестою. И так, в обращении с нею я старался сохранять осторожность; был вежлив, внимателен и более ничего; одним словом, она совершенно вняла, что я не пленялся ею. Пред отправлением нас из Оренбурга, она приходила ко мне с женою Таптикова, которой она с родни, и простилась со мною, не показав никакого излишнего огорчения. Теперь эта девица вдруг встречается мне на улице в Уфе, в повозке со своею матерью. Едва успел я опомниться, как она висела уже у меня на шее. Тронутый до глубины души такой незаслуженною с моей стороны любовью и нежностью, я сохранить однако ж столько присутствия духа, что мог представить ей неуместность ее поступка, и что она подвергается замечанию прохожих. Она тотчас пришла в себя и пошла тихонько со мною рядом. Но каково было мое удивление, когда она сказала мне, что приехала нарочно, чтобы со мною не разлучаться, и стала убедительно просить меня позволить ей следовать за собою в Сибирь, где она хотела разделять мою участь, как бы не были страшны все те ужасы, о каких она наслышалась... Сколько меня доставало, я старался показать ей, как безрассудно пускаться в такую ужасную неизвестность; что я, может быть, не перенесу трудностей дороги, умру, и тогда положение ее будет в десять раз ужаснее; убеждал ее подумать лучше о преклонных летах матери, приискать себе выгоднейшую партию, и быть ей на старость утешением; говорил, что я замучусь совестью, если соглашусь на ее желание, буду причиною ее несчастия, в котором она сама после укорять меня станет. Все тщетно! - Она ничего не хотела слушать; заливалась слезами, и решительно объявила, что все обдумала и на все решилась: готова идти во край свита, готова переносить все возможные бедствия в мире, только бы со мною. Между тем мы приближались к замку. Она бросилась опять ко мне на шею, расцеловала меня, и быстро побежала к своей матери, которая оставалась в повозке и издали шагом следовала за нами. Возвратясь в свой нумер я бросился на нары, как утопленный, измученный, и предался размышлению. Положение мое было самое затруднительное, я потерялся совершенно и не знал, что мне делать. Жертва, которую она мне хотела принести так неожиданно, была слишком велика, слишком разительна, чтобы ее не чувствовать вполне. Моя невеста, которую я люблю, которая взаимно клялась мне в любви, этого не сделала; она даже не показалась; я тщетно об ней расспрашивал - об ней не было слуха!.. Я допрашивал себя в совести: не дал ли ей повода заключать, что взаимно люблю ее, и решительно не припомнил ни одного подобного случая; тем более настоящей поступок возвышал ее в моих глазах. Я почти колебался; но одна мысль о будущем привела меня в трепет. Я увидел, что согласиться - значит погубить эту добрую невинную девушку - заплатить ей самою черною неблагодарностью, и при том из самолюбия, из своекорыстия!. На этом остановясь, я решительно сказал сам себе: «Нет!» - и, как гора свалилась с плеч моих; я оправился, оживился!.. В это время мне сказали, что меня кто-то спрашивает у нашего тына. Я вышел, и как приятно удивился, когда узнал того солдата, которому отдал деньги. «Возьмите скорее»,- сказал он, просовывая их между частоколом. Они были в совершенной целости. Я тотчас вынул 10 руб. в подал ему в благодарность за столь честный и бескорыстный поступок. Но что же? этот благородный солдат хотел быть вполне честным и не принял моего подарка. Очень долго я принужден был его уговаривать, чтобы он согласился взять хотя из одного уважения к нашей просьбе и на память. «Хорошо, - сказал он наконец, - если уж вам непременно этого хочется; так дайте мне пять рублей; правду сказать, мне в них большая нужда!» Так мы с ним расстались. Он и не заметил, что сделал нам истинное благодеяние, которое мы обязаны не забыть до конца дней наших. Не это ли значит благотворить истинно в духе Христовом! - и это солдат, презираемый часто ничтожными благородиями! находящийся под беспрестанными палками!

0


Вы здесь » Декабристы » МЕМУАРЫ » В.П. Колесников. "Записки несчастного..."