Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » МЕМУАРЫ » В.П. Колесников. "Записки несчастного..."


В.П. Колесников. "Записки несчастного..."

Сообщений 41 страница 50 из 51

41

С 5 по 8 число (октября 1827 г.) нас оставили в покое. Здесь кстати упомянуть, что как в этот день, так и во все время пребывания нашего в уфимском замке, мы ежедневно были приглашаемы смотрителем его, подпоручиком Крапивиным, пить чай. Мы тотчас познакомились с его семейством. Жена его добрая, гостеприимная, пожилых лет женщина, принимала нас всегда радушно, а племянница их, девица лет 18, милая, веселая, была нашею закупщицею, экономкою и вместе казначеем: ей мы отдали на сохраненье все оставшиеся у нас деньги. Все, что нам было нужно, она доставляла с какою-то радостью, не оставляла самомалейших просьб наших без внимания, притом утешала, развлекала нас в нашем горестном положении, и на память подарила нам троим: Таптикову, Дружинину и мне своей работы три черные бархатные тюбетейки (фески), вышитые серебром. Но что выше всех одолжений - она доставала мне потихоньку бумагу, чернильницу и перо,— и я мог написать к матушке и Саше!.. Мысль, что этим хоть несколько их утешу, принесла мне истинную отраду, и благодеяние доброй девицы останется неизгладимо в моем сердце. Письма взялся доставить тот же Крутиков, который посещал нас каждый день. Наконец 8 числа, эта же благодетельная фея, как мы ее прозвали, склонившись на просьбу девицы А. М. Поповой, дала ей случай видеться со мною. Боже! чего мне это стоило! Я должен был выслушать, то самые пламенные уверения в любви, то упреки в жестокости, в бесчувственности, в тиранстве даже; она плакала, рыдала, порываясь пасть к ногам моим!.. Я сам заливался слезами, страдал, мучился, и уже готов был забыть свою решимость; но вдруг как бы невидимая сила подкрепила меня, - я удушающим голосом произнес: «Нет! не могу! не хочу твоего несчастья; не допущу, чтобы чрез меня погибло такое милое создание! Прости!» - и с этим прижал ее к груди своей: слезы благодарности смешались со слезами любви - мы расстались!

На другой день мы пошли к обедне. Церковь опять была почти полна. По окончании литургии, я попросил отслужить напутный молебен. Во время молитвы с коленопреклонением, общее рыдание почти заглушило слова священника: это участье услаждало душу, но вместе и раздирало сердце; казалось, что нас живых погребают. Когда служба кончилась, священник не только не соглашался принять деньги, но с большим затруднением дозволил мне опустить их в церковную кружку. Вскоре по возвращении нашем в свой нумер, священник пришел к нам, и принес каждому по просфоре. Поздоровавшись, он благословил нас, и сказал нам род поученья, представив впрочем с кротостью, что мы не обдумавши, по ветрености и по неопытной молодости своей, решились замышлять против монарха-отца; что мы должны со слезами каяться Богу, и одно только раскаянье может нам открыть путь ко спасенью в будущей жизни и к облегчению в этой временной. «Несите этот крест, - промолвил он, - с кротостью, терпением и упованием на Господа. Кого Он наказует в этой жизни, того простит там (указав на небо) и помилует». - В эту минуту подскочил к нему Завалишин, и со злобною усмешкой сказал: «Простоволосый поп, тебе ли понимать эту высокую и святую мысль? Убирайся вон!» - Священник, нимало не смутясь, с важным видом, и с некоторою, презреньем растворенною, жалостью, сказал: «Ты подобен Иуде Искариоту: ты завлек и предал этих невинных; видишь их страданье, и даже нет в тебе раскаянья; будь же ты отныне проклят!» а произнеся троекратно: «Анафема!», он удалился. Я вышел за ним, и просил извинения в неприятности, которую он встретил с нашей стороны вовсе неожиданно. Он вежливо отвечал, что на нас ни мало не сердится. К этому присовокупил еще несколько наставлений, благословил меня и ушел.

0

42

Возвратясь в нумер, я застал сцену: Таптиков и Дружинин очень крупно щуняли Завалишина за его безрассудство и дерзость; но он преважно расхаживал между нарами, с раздувшимися ноздрями и как бы не слушал, что ему говорили. Раздосадованный этим бесстыдством, я тотчас пристал к товарищам, тогда он не вытерпел; остановясь посредине, и глядя на нас с какою-то комическою надменностью, он громко произнес: «Вы не понимаете меня; вы не в состоянии постигнуть моего назначения!» Таптиков и Дружинин, смеючись, сказали: «Уж не думаешь ли ты быть Наполеоном?»
- «Почему не так,- сказал он злобно, - знайте, если мне удастся, то от самого Нерчинска до дворца я умощу себе дорогу трупами людей, и первою ступенью к трону будет - брат мой!»
Мы смеялись над сумасбродством; он начал говорить дерзости, и мы вынуждены были схватить его за ворот и бросить на нары. После этого до ночи все было тихо. Когда мы легли спать, и только что начали забываться, нас разбудил звук цепей: Завалишин прыгал между нарами. Таптиков первый сделал на него окрик; но тот отвечал с сердцем: «Вы хотите спать, а мне хочется танцевать с голоду». Тогда я вскочил, и подойдя к нему, решительно объявил, что если он не уймется, то свяжу ему руки и ноги, и брошу под нары. Это подействовало: он улегся, но долго еще что-то бормотал про себя.

10 числа (октябри 1827 г.) поутру к нам вошли частный пристав с жандармским офицером, чтобы нашить, как они сказали, латки на наше платье. Мы потребовали объясненья, и узнали, что латками называются четырехугольные суконные значки, которые вшивают в спину верхнего платья преступников, ссылаемых, по канату; тем, которые следуют на поселенье, по одной, а кто в каторжную работу, тем по две. Мы с твердостью объявили, что не дадим портить собственного платья, и согласны лучше надеть казенное. После довольно долгого недоуменья и спора со стороны исполнителей закона, они решились сделать уступку, и положили просто нашить значки сверху, не вырезывая места в самом платье. Мы на это согласились; они сделали свое дело и ушли.

После обеда нас потребовали в губернское правление для того только, чтобы с этим новым атрибутом каторжных, показать приехавшему в это время в Уфу жандармскому полковнику Маслову. Несмотря на дождь и холодный осенний ветер, мы принуждены были плестись по грязи, проклиная и всех жандармов и страсть осматривать то, что в существе ни к чему не ведет, между тем как вопиющие вещи остаются без внимания, как-то впоследствии будет видно. Как скоро нас привели в комнату, столь уже нам знакомую, г. Маслов тотчас вышел к нам из присутственной камеры, окинул нас глазами, спросил наши фамилии, и потом, обратясь к Завалишину, сказал, указывая на нас: «Это все, голубчик, твоей работы! Ты погубил этих молодых людей, и погубил навеки!» Предатель наш и тут не поморщился. Только что г. Маслов удалился от нас, к нам подошел секретарь губернского правления и объявил, что завтра нас отправит; «что же до ваших книг», промолвил он, обратясь ко мне, «губернатор их удержал у себя и хочет отправить к вашим родственникам.—«Зачем, - спросил я, - ведь эти книги не запрещенные?» Секретарь пожал плечами и сказал, что в целом городе не нашлось кто бы мог сказать на каком языке они писаны, даже сам губернатор не мог разобрать ни слова в них,—«Странно, - сказал я, - неужели в Уфе никто не знает по-польски: это просто известные сочинения Мицкевича, Кашевского и Немцевича...» Но результат все-таки был тот, что я лишился и этого утешения, чтобы иметь при себе книги!...

0

43

На возвратном пути нас завели к полицмейстеру, который более часа заставил нас дожидаться на дворе, несмотря на дождь. Вышед, наконец, он объявил, что имеет предписание отправить нас завтра, и что велит подать подводы, и затем, пожелав нам счастливого пути, велел вести в острог. Вечером посетил нас Либин. Услышав о нашем отправлении, он поспешил узнать, не нужно ли нам чего-нибудь на дорогу. Мы с благодарностью ото всего отказались, уверяя, что всем запаслись, исключая Завалишина, у которого не было теплой одежды. Г. Либин тотчас поехал, и вскоре привез прекрасный, чуть поношенный, бекеш на лисьем меху. Уложась 11-го числа (октября) поутру, мы пошли к смотрителю, где уже собралось довольно иного дам и мужчин; в том числе и добрая наша старушка Либина с сыном. Только что мы вошли, почтенная эта старушка позвала меня в другую комнату я предложила мне взять разные съестные припасы и белье и теплые сапоги. Все мои отговорки ни к чему не послужили, и когда я согласился, то она так обрадовалась, что бросилась но мне на шею и начала целовать, заливаясь слезами: она и меня заставила прослезиться.

Напившись кофе и хорошенько позавтракав, мы присели, потом встали, помолились и распрощались на веки с добрыми уфимцами. На улице нас ожидали два колодника, которых отправляли с нами. Вот первая наша встреча, или лучше сказать, вот первое вступление в сообщество с теми людьми, от которых нравственно мы полагали себя так далеко отстоящими, и с которыми теперь судьба, если не что либо иное, определила разделять участь и даже самые мучительные трудности, самые отвратительные положения! Между ними мы должны были насмотреться того, о чем не имели никакого понятия - и это усугубляло наши страдания!... Принесли цепь, чтобы всех нас нанизать на нее. Ссылаясь на выпавший снег и 8° мороза, мы просили избавить нас от нее; но квартальный офицер опирался на одно приказание начальства — и велел примкнуть нас к этой своре. Мы пошли. Только что сделали 50 шагов от тюремного замка, девица А. Н. Попова бросилась в мои объятья. Не буду повторять ни убеждений ее, ни упреков - я устоял; мы расстались. Ея привязанность ко мне, ее любовь столь были непритворны, столь сильны, что уже спустя два года, в Чите, я получил от нее письмо, в котором убеждала меня дозволить ей ко мне приехать.

Мы спустились под гору к переправе чрез р. Белую; тут спросил я унтер-офицера о лошадях, обещанных полицмейстером. «Да, надейтесь!» - отвечал он смеючись, «Вишь черт принес какого-то шпиона; у нас все его перетрусились, потому и лошадей вам не дали. Если бы не его благородие (смотритель Крапивин ), то пришлось бы вам и вещи-то на себе нести. Не тужите. Татьяна Ивановна (племянница г. Крапивина, о которой говорено выше) больно просила меня поберечь вас. Как-нибудь перебьемся. Дайте срок». Мы сказали, что совершенно на него полагаемся, и будем благодарны. Когда мы переправились чрез реку, унтер-офицер подошел к нам и с прямо русскою отвагою сказал: «Ну что тут думать, скидайте-ко цепь; я докажу, что самого черта не боюсь; вы не будете на меня жаловаться!» И так добрый этот и, как говорится, маленькой человек, поправил бесчеловечие и жестокость больших. Мы расстались с Уфою.

0

44

Глава V.

Переход до Тобольска.

"Да, батюшка, барин, велят, так и в аде привыкнешь!"
- отвечал Зайцевский ямщик.
[Из неизданных записок NN].

В деревне, в которой был первый наш ночлег, жил знакомый мне помещик, некто Веригин. Он служил в одной роте со мною юнкером, и по производстве в офицеры, через два года, вышел в отставку, чтобы наслаждаться в своем небольшом имении спокойною независимою жизнью. Узнав о нашем приходе, он тотчас прислал за мною, и я у него ужинал. На другой день у него же пил чай. Расставшись со мною дружески, он дал нам своих лошадей на следующий переход. Без дальних приключений, мы достигли до небольшого уездного городка Бирска, отстоящего от Уфы во 100 верстах. Унтер-офицер сдержал свое слово: во все время мы были им совершенно довольны, и отблагодарили его пятью рублями.

В Бирск мы пришли 16-го октября (1827 г.) - и прямо в острог. К счастью и здесь нашелся знакомый - смотритель острога инвалидный прапорщик Сорокин, который служил в нашем полку каптенариусом. Он принял нас радушно. Хотел было, пo своей инструкции, пересматривать наши вещи, чтобы отметить в описи все ли цело, и куда что утратилось; но как мы просили избавить нас от этого беспокойства, он тотчас согласился, и поверив нам на слово, оставил наши чемоданы неприкосновенными. Мы здесь дневали, и Сорокин старался угостить нас «чем Бог послал». Он присылал нам обед и ужин. В продолжение дня навестил нас горестный отец нашего товарища Ветошникова. Расспрашивая о своем сыне, старик неутешно плакал. Приходили также к нам бывшие семеновские солдаты, сосланные сюда на службу, и показали самое живое и непритворное участие.

Поутру 18-го числа (октября) мы выступили из Бирска. К нам присоединили еще двух колодников из башкирцев и повели нас нацепленными на один железный прут. По городу нас провожала порядочная толпа просто любопытных. Один только седовласый старец, закутавшись в широкую шинель, и прислонясь к стенке, проливал горькие слезы, когда мы проходили мимо - и это был отец Ветошникова! Ему близко было к сердцу!...

Накануне шел дождь и грязь теперь была по колена. Только что успели выйти на околицу города, как настала слякоть с сильным ветром от севера. Мы плелись кое-как, с трудом вытаскивая ноги из глубокой и вязкой грязи. Пройдя таким образом версты с полторы, мы увидели сквозь летящий снег с дождем, впереди, как тень, расхаживающего рослого человека. Он закутан был в теплую шинель и медленно прохаживался по мостику, чрез который нам лежала дорога. В стороне, шагах в пяти от него, стояли дрожки в одну лошадь, без кучера. Как скоро мы подошли к нему, он распахнулся и бросился обнимать меня. Удивление мое было чрезмерно, когда я узнал в нем Александра Семеновича Петрова, человека едва мне знакомого: не более десяти раз, думаю, удалось мне встретиться с ним в некоторых домах в Оренбурге, и все наше знакомство ограничивалось одними вежливостями. Теперь он нарочно выехал за город, и несмотря на слякоть, с полчаса дожидался нас на этом месте, чтобы со мною увидеться и оказать услугу. «Боже мой! Боже мой! - воображал ли я видеть вас в таком положении, любезный Василий Петрович!» - сказал он со слезами на глазах! Едва, опомнившись, успел я поблагодарить его за участие, как он предложил нам поместиться с ним на дрожки и доехать до деревни, отстоящей от города верстах в 11-ти. Таптиков, Завалишин и я — кое-как высвободили руки свои из наручных цепей; но Дружинин никак не мог; а ключ был у унтер-офицера, который оставался еще в городе. Нечего было делать, мы оставили бедного Дружинина при экипаже, а сами взмостясь на дрожки, почти на колени друг другу, поехали. Надобно заметить, что конвойные солдаты не сделали ни малейшего сопротивления распоряжению г. Петрова, который на этот раз был заседателем земского суда.

0

45

В деревне нам тотчас отвели хорошую квартиру: ненастная погода была достаточным предлогом остаться здесь ночевать, потому что до настоящего ночлега оставалось еще 16 верст. Пока подошел Дружинин, у нас самовар уже был на столе и сделаны все распоряжения к ужину: в город поскакал вершный за ромом, хотя мы всячески просили г. Петрова не хлопотать об излишнем угощении. Целый штоф вина он распоил нашим конвойным и велел их накормить, и они превозносили его до небес. Таким образом, мы провели вечер неожиданно весело, и после ужина, приказав наслать на пол соломы, все вместе расположились спать вповалку - и долго разговаривали, между тем как на дворе кутила непогодь. Она на другой день не переставала; но делать нечего, надобно было отправляться. Напившись чаю и потом позавтракав, мы готовились уже проститься с г. Петровым, как он отвел меня в сторону, и начал очень вежливо извиняться... «Помилуйте, отвечал я, мы так вам благодарны»... «Нет, не в том дело», - прервал он: «Если вы ко мне хоть немного расположены, то дайте мне честное слово, что не откажетесь от моей просьбы».- «Какая просьба, Александр Семенович?» - сказал я. «Нет, наперед дайте слово, что вы не откажете мне, и не будете сердиться на меня», - продолжал он. Рассудив, по его поступку с нами, что он конечно ничего предосудительного, или вредного нам, не потребует, я дал ему слово исполнить это желание. Он еще не дослушал меня, как уже вынул 50 руб. и, подавая мне, сказал: «Вот в чем состоит моя просьба. Примите эту безделицу; я вижу ваше положение и, клянусь, рад бы душою более пособить; но ей Богу вот все, что имею». - Я было хотел уклониться, но он настоял на данном слове - и я принужден был согласиться, к явному его удовольствию. Удивительный заседатель, подумал я!... Этим не ограничилось его участие. Он дал унтер-офицеру записку для получения подвод. «Я хотел бы, - сказал он нам, - снабдить его бланкетом; но я недавно в этом уезде заседателем и не знаю хорошо здешних жителей; при том же боюсь, чтобы унтер-офицер не представил его начальству: мне может достаться за это». - Мы все благодарили его, как умели! На расставании мы выпили заздравный кубок за святую Русь - и, со слезами, простились с этим добрым знакомым незнакомцем.

Продолжая путь без дальних приключений, кроме изнурения от дурной погоды и неловких желез, от которых чувствовали боль нестерпимую, мы, 21-го числа (октября), остановились ночевать в одной большой русской деревне, которой имени не помню. Узнав, что здесь есть кузницы, мы едва, за 25 рублей, склонили унтер-офицера, чтобы он позволил нам перековать железа, хотя явно видели, что ноги наши до крови протерлись. Кузнецы оказались столько же корыстолюбивыми и несострадательными: они никак не соглашались взять менее 8 руб за эту работу. Впрочем, надобно отдать справедливость, что сделали очень хорошо, умножили число звеньев и уменьшили в весе, так что мы теперь могли ходить свободно.

23-го октября (1827 г.), мы пришли на последний этап Оренбургской губернии, на границе с Пермскою. Здесь офицер непременно захотел пересмотреть наши вещи и никакие просьбы не могли отклонить его; нечего было делать, хотя мы до костей промокли и хотелось бы обсушиться я отдохнуть, но принялись разбирать свои чемоданы. Когда это кончили, нас отвели в довольно чистую тюрьму, в которой следовало нам дневать. После вечерней зари, пришел к нам унтер-офицер и объявил, что приказано нас запереть в лису. Мы сперва шутили, потом упрашивали, давали деньги, но ничто не помогло; видно судьбе было угодно, чтобы мы испытали всякого рода истязания!... Что такое лиса? - думаю, это немногим известно, и потому постараюсь дать о ней понятие. Лиса или колода сделана из двух четырехгранных брусьев, длиною во всю тюрьму. Нижний брус прибит накрепко к самому полу, a верхний плотно лежит на нем, и соединяется с ним, на одном конце, посредством железных петлей или шарниров, а на другом конце прибита толстая железная скоба, которая накладывается на пробой, утвержденный в нижнем и брусе, и запирается большим висячим замком. Во всю длину этих брусьев, пробиты в них горизонтально и насквозь, круглые дыры такой величины, чтобы могла помещаться плюсна ноги в обуви, расстоянием одна от другой — на четверть аршина. Колодники должны лечь на пол навзничь, и когда верхний брус приподымут, каждый должен положить свои ноги в прорезанные места; тогда верхний брус опускают, и каждый остается с защемленными ногами на всю ночь. Этого мало: сквозь средние кольца всех ножных желез, продергивается особая железная цепь, прикрепленная к концу колоды, и которая также другим концом накладывается на пробой и замыкается замком. Нельзя передать вполне, как мучительно это положение. Невозможно иметь другого движения, как только приподнявшись сесть, и опять лечь на спину — и целые 12 часов! К этому еще и больные ноги! Когда нас таким образом заперли, Таптиков и Дружинин начали сильно осыпать упреками нашего предателя; но тот молчал, и я несколько раз принимался их уговаривать, чтобы оставили его в покое, потому что и ему не лучше, если не хуже. При этом напомнил о четырех наших спутниках, которых положение было несравненно мучительнее нашего: в изорванных, мокрых рубищах лежали они на голом полу в сырой и холодной тюрьме, почти без пищи, и не роптали! Как мы были рады, когда по наступлении 25-го числа (октября) выступили с этого проклятого этапа.

0

46

В Пермской губернии нас уже не примыкали к пруту, и даже оставили его на одном из ночлегов. На последнем ночлеге к городу Красноуфимску произошла небольшая сцена с унтер-офицером. По обыкновению, мы хотели дать ему пять рублей; но, к удивлению, он не взял, уверяя, что обещали 25 руб. «Да кто же тебе обещал?» - спросил я. «Вот тот чистяк-то, что с вами идет!» - Это значило - Завалишин. «Если он тебе обещал, то с него и бери, а мы тебе более не дадим», - промолвил я. Унтер-офицер подошел к нему, поговорил что-то с ним, и возвратясь сказал: «Он говорит, что у вас его деньги, и велел взять; если не отдадите мне, то в городе я скажу, что у вас много денег на руках; тогда все отберут». «О, коли так, отвечал я, то поди же доноси - нет тебе ни копейки; но подай нам за пять дней наши кормовые деньги, которые офицер отдал тебе на руки». Поморщившись, унтер-офицер вышел вон; а мы напустились на Завалишина, который отговаривался тем, что хотел подурачить бедняка. На другой день, перед выходом, унтер-офицер, почти со слезами, просил у меня прощения, жалуясь на Завалишина, что он сбил его, уверив, что у меня пропасть денег, и что я скуплюсь. «Нет, любезный, сказал я ему, если бы подлинно было много денег, то конечно дали бы тебе больше, но мы справляемся с карманом. Вот тебе прежние 5 рублей, и возьми себе кормовые». Он бросился целовать мне руки. Но когда он вышел вон, я на всякой случай припрятал деньги свои как можно подальше. Раскаяние его показалось мне сомнительным. После мы узнали, что Завалишин  обещал ему действительно 25 рублей за то, чтобы он оставил на ночлеге прут; и так он считал себя в некотором праве просить этих денег, исполнив его просьбу.

Ноября 1-го (1827 г.), мы пришли в первой уездной город Пермской губернии - Красноуфимск. Нас привели прямо в острог. Смотритель велел отвести нас в тюрьму, мы и тому рады были, что не заставил нас вытрясать наши чемоданы. Только что растворились двери нашей тюрьмы, мы поражены были неожиданным, новым для нас, и потрясающим душу явлением: это был знаменитый разбойник, сделавшийся ужасом жителей Пермской губернии, и нас вводили в его товарищество!... Пораженные взглядом его, мы невольно остановились на пороге, и с недоумением спросили унтер-офицера: «Полно, сюда-ли?» Ужасный узник небрежно тряхнул цепями, привстал, и самым гробовым голосом произнес: «Господа! пожалуйте, вам здесь назначено место». Мы взошли с некоторою боязнью к этому страшному товарищу, и расположились около самых дверей, как можно от него подалее. Тюрьма наша была не более 3 саж. в длину и 2 саж. в ширину, с одним большим окошком, в котором толстая железная решетка, перехваченная кольцами. Налево от дверей русская печь и около стен широкие нары. Разбойник сидел на этих нарах у самого окошка, когда мы взошли. Это был человек высокого роста, с черными, длинными усами и небритою бородою; волосы на голове всклокочены; из-под нависших бровей ярко блистали черные глаза. Руки и ноги его были обременены тяжкими и огромными железами, в которых, как мы после узнали, было 2 пуда 30 фунтов весу. Мы провели с ним двое суток, но вообще боялись с ним говорить, чувствуя какое-то невольное отвращение; да и он был не словоохотлив. Мрачная задумчивость, суровый взгляд, внезапное потрясение по временам цепей, смелые, порывистые движения, показывали как будто каждую минуту он помышлял о новом злодеянии и с презрением смотрел на жизнь, и на предстоящие мучения казни.

0

47

Выступив из Красноуфимска 3-го ноября (1827 г.) уже без прута, мы шли живописными местами и, после мрачных впечатлений, оставшихся в нас от сотоварищества с разбойником, с наслаждением взирали на открытую природу, которая, при наступившей ясной погоде, казалась вдвое прекраснее. Пройдя чрез большое селение, в котором чугунной завод, мы вышли на большой сибирский тракт и пришли в так называемую Ачинскую крепость, хотя тут и тени уже крепостной не осталось. Здесь нас отвели прямо на полуэтап. Партия, идущая по канату в Сибирь, еще не пришла, и потому нас поместили до времени в солдатскую караульню. Через полчаса и она пришла, и тут в первый раз мы увидели ее, и познакомились, так сказать, со всем обиходом препровождения каторжных. Но все относящееся до этого учреждения, как и до этапов и полуэтапов, по всей дороге отсюда единообразно устроенных, я предоставляю особо следующей главе. Переночевав в этом ужасном сообществе, 4 числа, мы перешли на дневку в Бисертскую крепость, где устроен этап. Здесь унтер-офицер сдал нас этапному офицеру, и мы тут поступили уже совершенно в общую массу колодников, гонимых по канату в Сибирь, или, как говорится, на пapтию. Мы обратились к офицеру с убедительною просьбою, поместить нас в солдатской казарме, и не соединять с кандальными, представляя, что мы еще не привыкли к теперешнему нашему положению, и что хоть бы дали нам немножко оглядеться, освоиться с этою ужасною необходимостью; но офицер, довольно учтиво, и, впрочем, очень наивно, отвечал: «Господа! Что ж? пожалуй, я и позволю вам остаться в солдатской казарме; да ведь надобно же когда-нибудь решиться быть с варнаками вместе. Ступайте-ка лучше теперь, советую вам не противиться, и приказываю идти сейчас». Можно себе представить, как эти слова были оскорбительны для нас; мы не отвечали, и пошли собравшись с полным духом. Тут впервые мы узнали всю тягость этого ужасного состояния, которому, едва ли не во сто раз, предпочесть можно бы было смертную казнь. Мы положили однако ж правилом, вперед уже не делать чести офицерам нашею просьбою; но терпеть и терпеть!...

Ноября 13-го (1827 г.) мы пришли в Екатеринбург где должны были дневать. Нас, разумеется, поместили в острог, вместе уже с прочими. На другой день около обеда, Завалишин подошел ко мне на дворе, отвел меня в сторону и сказал: «Ну, любезный Колесников, теперь все кончено, и мы свободны!» - Удивясь этому, и вместе подозревая, не новый ли это фарс, я спросил: «Как? что это значит?» - Он отвечал, что успел подговорить всю партию и напоить всех караульных; что в эту же ночь разобьет острог, отымем у солдат ружья и займем весь город; что даже некоторые солдаты согласны на это и обещали привести пороху и пуль. «Во время суматохи, - продолжал он, - наверно пристанет к нам много людей; ведь здесь на фабриках народ все ссыльной и недовольной; золота здесь не занимать стать: есть чем разохотить к возмущению. Я тотчас издам манифест... что ты смеешься? Кажется, ты довольно меня постиг», - и наговорил тьму подобных глупостей.

0

48

Сперва я, подлинно, принял это за фарсу сумасбродства; но подумав, счел за лучшее приглядеть: нет ли тут чего и в самом деле. Прежде всего, я пошел в караульню, и, к удивленно своему, нашел, точно, весь караул пьяным. Я стал расспрашивать некоторых солдат, намекая осторожно, что мне все известно, и один мне шепнул: «Не беспокойтесь, сударь, все будем исправны». Тотчас я отвел его в сторону, и расспросил обо всем. Он мне даже указал в стене острога за будкою, отверстие, в которое хотел доставить пороху, свинцу и несколько ружей, и просил меня часу в 11-ом ночи быть готовы все это принять от него. Я ему обещал, и бросился к арестантам. От них не трудно было узнать о замысле. Не оставалось более сомнения. Дело было плохо. Я шел в караульню с мыслью «послать за городничим». - К счастью, мне попался смотритель замка. Отведя его к стороне, я сказал ему: «Если вы хотите спасти себя и нас, то сделайте милость, поезжайте сейчас к городничему, и скажите ему, что я хочу с ним лично говорить». - «Что такое? что такое?» - спросил он меня, приметно изменясь в лице. Я отвечал, что не могу объявить ему, но повторяю, что от этого зависит спасение многих людей, и ежели он не исполнит моей просьбы, то все на него падет. Попытавшись еще немного около меня, и видя, что все напрасно, он отправился тотчас к городничему, и через полчаса явился за мною унтер-офицер. Подошед ко мне учтиво, он сказал: «Вас просит к себе зачем-то г. городничий, и прислал дрожки». - Завалишин с приметным беспокойством спросил меня: "Зачем это?" - «Почему я знаю; не просил ли, может быть, один мне знакомый капитан, который находится здесь, повидаться со мною», - отвечал я ему наскоро и отправился.

Меня привезли прямо в полицию и ввели в присутствие. Комната очень чистая, но без мебели, кроме стола с тремя стульями посредине. Стол накрыт был зеленым сукном; на нем стояли очень хорошей работы бронзовое зерцало и серебряная чернильница, и лежало несколько бумаг. Городничий, человек пожилых лет, сидел в задумчивости перед зерцалом. Когда я взошел, он привстал, поклонился и дал мне знак рукою, чтобы я подошел ближе. Как скоро я приблизился, он, взявшись за перо, приметно приготовился записывать мое показание, но я его остановил, сказав, что пришел к нему не с жалобою, не с доносом; а единственно, чтобы доставить ему случай, без огласки, отвратить угрожающую ему и нам неприятность, и может быть хуже, нежели неприятность одну. Вслед затем рассказал ему в чем дело, повторив в окончание мою просьбу, чтобы он не делал из этого никакой формальности. Выслушав, он встал со стула, взял меня за руки, и поблагодарив с приметным удовольствием, прибавил: «Я вас уже не пущу в острог; вы будете ночевать здесь, а мы между тем сделаем что нужно». Сказав это, он вышел.

Мне отвели в полиции чистую комнату, где я и ночевал. На другой день поутру, когда меня отвели к партии, она была уже в походе. Все было тихо и смирно. Товарищи мне рассказали, что у них вчерась сменили весь караул, и заперли всех ранее обыкновенного. Завалишин хотел непременно потом знать, где я ночевал, и я сплел ему басню, будто старый мой сослуживец выпросил меня у городничего к себе и славно угостил. Он, кажется, поверил, и остался доволен. О манифесте ни слова, как бы вовсе ничего не замышлял. После этого не было уже никаких особенных приключений. Мы прошли города Камышлов и Тюмень, и в первом из них, к немалому удовольствию, оставили Завалишина по болезни.

18-го декабря (1827 г.) в самую почти средину жестокой зимы, прибыли в столицу Сибирского царства, в Тобольск, где нас отделили от партии и заперли порознь в секретные нумера - тесные, сырые, и продержав в них двое суток, в несносной для нас разлуке, перевели в темную арестантскую, и заперли тут с тремя другими арестантами. От изнурения и холода, я сделался болен; но мне не оказали никакой помощи, никакого внимания, кроме того, что при выступлении, 23-го декабря, с партией, посадили на подводу и повезли далее.

0

49

Глава VII.

Этапы.— Полуэтапы.—Устройство партии.—Злоупотребления.

Законы, право, святы,
Да исполнители - лихие супостаты.
Капнист

Все этапы, как я уже упомянул, по Сибирскому тракту выстроены единообразно. Они учреждены по станциям, так что чрез два полуэтапа приходит партия колодников на этап, где обыкновенно располагается на дневку. На каждом этапе находится офицер, заведыващий двумя ближайшими полуэтапами, на коих никто, кроме так называемого каморника, никто постоянно не живет. *  В каждом этапе выстроено по два отдельных корпуса, один для офицера и команды, другой для арестантов или колодников. Первый фасадом на улицу. С крыльца вход в коридор или сени, которыми все здание разделяется на две половины: налево две комнаты для офицера, с прихожею и кухнею; а направо две казармы; ближайшая ко входу для инвалидных солдат, а другая для конвойных казаков. Другой корпус той же длины, и совершенно против первого на дворе - разделен также на две половины, и в каждой по две казармы, из которых две первые направо и налево для посельшиков, третья направо для одних женщин, разделена поперечною стеною на две, из коих дальняя назначена для следующих в каторжную работу, я ближняя для назначенных на поселение. В эту казарму вход с особого двора. Четвертая налево, точно также разделена на две казармы: дальняя для каторжных, а ближняя для посельщиков, если в первых двух казармах не поместятся. Поправее этого корпуса, на отдельном женском дворе устроена баня, а на особом совершенно дворе, влево от обоих корпусов, находятся конюшни и кладовые. Все эти здания обнесены высоким тыном, примыкающим к передней стене первого корпуса, по обеим сторонам которого находятся ворота; правый на главный двор, а левый на тот, на котором конюшни. На приложенном чертеже все это яснее видеть можно. Все строение деревянное. Главные корпусы на каменном фундаменте, обиты тесом и выкрашены желтою краскою. Вообще наружность содержится в чистоте и опрятности. Полуэтапы устроены гораздо проще. Четерыхугольный двор, огороженный сплошным, высоким тыном, в который входят одни ворота, с калиткою. По правую сторону ворот, внутри, в самом углу караульня для солдат; по левую, также в углу, конюшня; посредине двора — казармы с коридором или продолговатыми сенями, в которых четыре двери: две направо и налево в большие нумера и третья прямо в меньший нумер, кои все три назначены для поселышиков; четвертая дверь направо в узкие сенцы, из которых уже дверь в четвертый нумер, куда запирают кандальников, т. е. идущих в каторжную работу, так что они проводят ночь за двумя замками.

Партия, идущая по канату в Сибирь, обыкновенно состоят из ссылаемых на поселение, и из ссылаемых в каторжную работу, мужчин и женщин. Мужчины до Тобольска все вообще в ножных кандалах; ** а те, которые следуют в каторжную работу, во время перехода заковываются в наручные (кандалы) по двое, и пристегиваются на прут или на длинную веревку, когда их иного, что и называется собственно канатом; посельщиков же ведут свободно. Вся партия делится на десятки и в каждом десятке выбирается свой десятский, которые находятся под ведением старосты, избираемого по большинству голосов всею партию, и служат ему во всяком случае помощниками. В партиях, отправляющихся из Тобольска, старосту утверждает Приказ о ссыльных, и ни один уже этапной офицер не имеет права его сменить иначе, как разве по просьбе всей парни. Староста имеет право ходить везде за конвоем для закупок и других тому подобных надобностей. Он же чинит домашнюю расправу за нарушение порядка или тишины. Выступление партии с этапа происходит следующим образом: поутру рано все арестанты, склавши свои вещи в мешки, выходят на двор, где уже конвой и подводы готовы. В это время барабанщик бьет по возам, и все начинают укладывать свои мешки на подводы, на которых потом усаживают больных. Сделав это, все становятся в две шеренги. Офицер, расставив конвойных в авангарде и арьергарде, и по сторонам, командует марш; барабанщик бьет генерал-марш, и вся партия выступает по рядам, но дорогою идут без всякого порядка. Как скоро партия свыше 80 человек, то при ней должен быть офицер. Пред выступлением партии, накануне, солдаты этапные нанимаются везти арестантов и берут за это от 8 до 16 копеек с человека. Случается, что уезжают вперед партии, если приплатят им копейки 4 лишних.

По приходе на этап, арестанты сперва разбирают свои вещи, а потом уже становятся в две шеренги во фронт, каторжно-рабочие с правого фланга, поселыщики в средине, а женщины на левом фланге. Офицер пересчитываете всех, или перекликает по списку. На некоторых этапах пересматривают при этом все казенные вещи и обыскивают, нет ли ножей, денег, трубок и т. п. После этого каторжно-рабочих вызывает офицер на средину, и приказывает им идти в кандальную. Тут все они опрометью бросаются бежать в свою тюрьму, и кто первый занял себе место на нарах, тот на нем и остается; а кто не успеет, тот должен лежать на полу, и на это уже никто не ропщет. Поселыщики таким же образом занимают свои отделения; а женщины идут на свой особый двор и помещаются в своем отделении, на полуэтапах же они ночуют в солдатской караульне.

*    На этапе – 25 человек инвалидной команды, в том числе два унтер-офицера и барабанщик, и сверх того четыре казака. (Прим. В.И. Штейнгеля)

**    На последней станции к Тобольску солдаты покупают у посельщиков их железа, потому что по приходе в город велят им обыкновенно снимать кандалы и бросать в куч, причем число их никогда не проверяется.(Прим. В.И. Штейнгеля)

0

50

Обыкновенно помещение околичеству людей, недостаточно. На нарах теснятся так, что едва могут ворочаться; некоторые помещаются в ногах у других, на краю нар; остальные на полу и под нарами. Можно себе представить, какая тут духота, особливо в ненастную погоду, когда приходят все мокрые, в своих грязных рубищах! К этому еще на ночь ставится так называемая параша, т. е. просто деревянный ушат, исполняющей должность необходимой ночной мебели. Смрад от этой параши нестерпимый. Вообще филантроп найдет здесь полное отсутствие идеи человеколюбия, ровно философской, как и христианской: но зато и несчастные, как бы соревнуя такой жестокости, стараются как можно более выказать отвратительную сторону своего человечества. Они, так сказать, закаливаются здесь во всех пороках - между ними всегда шум, крик, карты, кости, ссора или песни, пляска... Боже! какая пляска!.. Одним словом, тут истинное подобие ада.

Когда партия приходит на этап, то несколько местных жителей ожидают уже ее на дворе с съестными припасами: с хлебом, булками, калачами, с ватрушками, с вареною говядиной, с жареною печенкою или рыбою и т. п. Сперва этапные офицеры не пускали жителей, и сами держали для партий все нужное; но по многим жалобам арестантов, «что офицеры берут с них вдвое против вольной цены», правительством это запрещено, и дозволено для продажи съестных припасов арестантам впускать жителей внутрь этапной ограды.

Коснувшись этого факта, кстати показать здесь все, к чему способны эти этапные благородия. Большая часть из них берут деньги за то, чтобы не вести на канате, именно по 2 коп.с человека, удерживая из кормовых. За деньги позволяется, при проходе чрез селения, просить милостыню в голос, т. е. кричать на распев: «Умилитесь, наши батюшки, до нас, бедных невольных, заключенных, Христа ради!» За деньги же пропускают к арестантам вино, дозволяют играть в карты и в кости,- и, поверят ли? - за деньги дозволяют вход, после зари, в женское отделение!... И это, офицеры! суть дворяне, со всем их потомством!.. Когда не куплено явное позволение играть в карты или в кости, унтер-офицер часто заглядывает к арестантам и надсматривает, нет ли игры; как скоро заметит, то отбирает карты и кости, но это всегда оканчивается только так называемым, по подьячески, срывком: дадут полтину или четверть, он и доволен, примолвит только: «смотрите, чтобы офицер не увидал». Иногда сами часовые разрешаюсь игру, за 10 или 15 копеек с майдана, и в таком случае они уже стерегут, чтобы унтер-офицер не застал!.. это круговая порука!

Чтобы избегнуть разорительной для этих бедняков покупки права играть в карты и кости, крайнее уподление человечества изобрело игру, которая, если не может назваться вполне незапрещенною, по крайней-мере легче может быть скрыта от наблюдательных взоров унтер-офицера и самых часовых. Эту игру гнусно описывать; но для того, кто следит человечество во всех его оттенках, она не менее покажется интересною. Игроки нарочно имеют при себе маленький зверинец в перышке, состоящий из нескольких насекомых, которых награждает нечистота и неопрятность. Они садятся в кружок на нарах, очерчивают два единоцентренные круга и поставя условленную ставку, каждый выбирает из своего зверинца насекомое побойчее, и все разом выпускают их в меньший круг. Чье насекомое прежде других выйдет за черту второго круга, того и кон, т. е. вся ставка. Если случится, что два насекомые наползут за границу вдруг, то делят ставку пополам. Вот ежедневное занятие этих несчастных — и оно, конечно, не ведет ни к исправлению, ни к раскаянию!

Заключу одним замечанием: хотя, по положение, каждую субботу должно на этапах топить для арестантов баню, но гг. этапные командиры признают за лучшее топить тогда, когда партия об этом попросит; для непонимающих этого слова, скажу потихоньку — когда даст деньги!

0


Вы здесь » Декабристы » МЕМУАРЫ » В.П. Колесников. "Записки несчастного..."