Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ЛИТЕРАТУРА » Жорес Трошев. "Словом и примером".


Жорес Трошев. "Словом и примером".

Сообщений 1 страница 10 из 12

1

Жорес Трошев 

Словом и примером

Введение

14 декабря 1975 года знаменательная дата в истории революционного движения в России - 150-летие с того самого дня, когда "лучшие люди из дворян", по выражению В. И. Ленина, выступили против русского самодержавия и крепостничества.

Выступая в 1917 году, незадолго до Октябрьской революции, на собрании рабочей молодежи с "Докладом о революции 1905 года", В. И. Ленин говорил:

"В 1825 году Россия впервые видела революционное движение против царизма, и это движение было представлено исключительно дворянами". Еще раньше, анализируя революционное движение, его ошибки и преемственность, Ленин подчеркивал:

"Узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа. Но их дело не пропало. Декабристы разбудили Герцена...

Герцен развернул революционную агитацию. Ее подхватили, расширили, укрепили, закалили революционеры-разночинцы, начиная с Чернышевского и кончая героями "Народной воли". Шире стал круг борцов, ближе их связь с народом" (В. И. Ленин. Полное собрание сочинений и писем, т. 21, стр. 261).

Да, мы знаем, что против царизма выступило "...ничтожное меньшинство дворян, бессильных без поддержки народа, но лучшие люди из дворян помогли разбудить народ" (В. И. Ленин. Полное собрание сочинений и писем, т. 23, стр. 398).

Пять дней спустя с того трагического момента, когда картечь императорской артиллерии разметала по Сенатской площади восставшие войска, когда были спущены под лед Невы трупы убитых и даже раненых солдат и горожан, появилось об этом событии первое и единственное официальное сообщение в газете "Северная пчела" от 19 декабря. В разделе "Внутренние известия" сообщалось, что 14 декабря 1825 года при "ликующих толпах народа верные войска приняли присягу новому императору Николаю I". Нимало не смущаясь, газета сообщала, что "этот день будет без сомнения эпохою в истории России". Не в силах умолчать о свершившемся, газета глухо добавляла о "кучке мятежных солдат, офицеров" и о "нескольких человеках гнусного вида во фраках" - возмутителях беспорядка.

День 14 декабря действительно стал эпохою, а первые русские революционеры, поставившие целью уничтожение самодержавия в России, вошли в историю революционного движения под именем ДЕКАБРИСТОВ.

Допросы дворян-революционеров вел лично император Николай I. Первым перед ним предстал "человек во фраке", отставной поручик, один из руководителей восстания, "поклонник пламенный добра" - Кондратий Рылеев.

Тщетно пытался новоиспеченный царь объяснить движение декабристов, как "заговор кучки злодеев".

Слишком велика была эта "кучка", чтобы объявить имена "заговорщиков" в газете. Перед царем предстали люди, объединенные общей идеей революции. Русская действительность была той почвой, на которой выросли революционные идеи. Об этом открыто говорили на допросах декабристы.

И тем не менее Следственный комитет, назначенный императором и руководимый им, ставя вопрос "с какого времени и откуда они заимствовали первые вольнодумческие мысли", хотел не только отыскать виновников противоправительственных настроений в обществе, но и показать случайный характер выступления декабристов, не свойственный историческому развитию России, возникший якобы под влиянием заимствованных идей.

Декабристы действительно называли имена великих французских просветителей, английских экономистов, немецких философов, приводили примеры из произведений величайших мыслителей древнего мира, но подавляющее большинство из них называло, в первую очередь, имя первого русского революционера Александра Николаевича Радищева. Следственная комиссия, а с нею и царь убедились, насколько глубоко в сознание передового русского общества проникли свободолюбивые, антикрепостнические идеи Радищева.

Очень точно подметил Г. В. Плеханов, что под влиянием радищевских идей "совершались самые многозначительные общественные движения конца XVIII - первой трети XIX столетий".

Радищев был подлинным "властителем дум" революционной молодежи. Советский исследователь движения декабристов академик М. В. Нечкина утверждает, что большинство декабристов было знакомо и с одой "Вольность", и с "Путешествием из Петербурга в Москву".

Как все великие гуманисты, Радищев свято верил в человека. Горячий отклик в сердцах передовых людей находили его слова:

"Известно, что человек существо свободное поскольку одарено умом, разумом и свободною волею, что свобода его состоит в избрании лучшего, что сие лучшее познает он... и стремится всегда к прекрасному, величественному, высокому".

Но перед внимательным взором революционных дворян открывалась иная, русская действительность, представали не свободные, мыслящие люди, а забитые рабы, лишенные всех человеческих прав.

Это жесточайшее, отвратительное несоответствие между идеалом и действительностью и служило пищей для размышлений, формировало сознание, побуждало к революционным действиям.

На стереотипный вопрос Следственной комиссии, "с каких пор и под чьим влиянием появились непозволительные мнения", почти все декабристы отвечали так же одинаково: "С тех пор, как научился видеть действительную жизнь и самостоятельно мыслить".

Декабристы Я. Андриевич, И. Аврамов, М. Спиридов, Н. Лисовский, например, прямо заявляли, что "непозволительные мнения" у них появились в результате "наблюдений в нижних частях правительства, в судопроизводстве, состоянии крестьян и солдат". Они говорили, что встать на путь борьбы их побудили: "стоны жен; вопли детей; плач вдов; мужей военных. Забытые сироты, беспрестанно попадающие нищие; слепые и изувеченные; разорение в деревнях крестьян; не есть ли доказательство, что отечество забыто и что скрывается какой-то тайный враг, который все упомянутые несчастья посылает для пагубы соотечественников..."

Отечественная война 1812 года, когда русский народ опрокинул и погнал наполеоновские полчища, показала силу русского народа и вместе с тем еще резче обнажила язвы монархии. Европа уже сбросила ярмо абсолютизма, а в России по-прежнему властвовали деспотизм, бесправие и произвол крепостничества.

- Для того ли мы купили кровью первенство между народами, чтобы нас унижали дома?- спрашивал вчерашний герой войны Александр Бестужев.

Император Александр I сбросил маску либерала, "просвещенного монарха" и ввел в закон изматывающую плацпарадную муштру, военные поселения, стал основателем Священного союза - военно-полицейской международной организации, направленной на подавление революционного движения в Европе.

В противовес этому передовые офицеры России создали "Союз спасения", выработав уже в 1816 году план убийства царя. Этот план предложил и взялся исполнять Михаил Лунин, которого Герцен назвал "одним из тончайших умов и деликатнейших". Аристократ, наследник огромного состояния, Лунин говорил: "Для меня открыта только одна карьера - карьера свободы". Пушкин посвятил ему строки: "Друг Марса, Вакха и Венеры, тут Лунин дерзко предлагал свои решительные меры".

Сергей Муравьев, вначале горячо одобривший план Лунина, пришел впоследствии к другому выводу: небольшая группа людей, даже если бы и сумела покончить с царем, не в силах изменить государственный и общественный строй России. Была создана новая организация "Союз благоденствия" (1818-1821 гг.).

Задачи нового "Союза" были более широкие: "Вовлечение в него передовых людей России, расширение общества, действие на умы народа, чтобы народ после революции поддержал намеченные преобразования".

Однако у значительной группы членов "Союза" была еще надежда добиться от царя ряда уступок и реформ. Александр I и в самом деле получил от них ряд весьма полезных проектов. Но они его только раздражали. Однажды, потеряв терпение, он одернул очередного реформатора.

- Кто в конце концов правит Россией - вы или я?

И царь решил "доказать" свою силу. Жестоко подавив восстание новгородских крестьян, потопив в крови восстания чугуевских военных поселенцев и крестьян на Дону.

А в Европе все более нарастала революционная ситуация: начало полыхать зарево революционных пожаров в Испании, Пьемонте, Неаполе, развернулась острая политическая борьба партий во Франции, вспыхнула борьба итальянских карбонариев, началось национально-освободительное движение в Греции.

Расправа в 1820 году над солдатами Семеновского гвардейского полка в Петербурге насторожила членов "Союза благоденствия". Поводом к расправе послужил коллективный протест солдат против издевательства над ними командира полка. В действительности император Александр только искал повода к расформированию полка, к массовому наказанию солдат, разжалованию большой группы офицеров, слишком открыто развернувших просветительные беседы и "вредно влияющих на умонастроение и дисциплину нижних чинов". Чтобы не провалить начатое дело, было принято в 1821 г. решение о мнимом роспуске широко развернувшегося, по существу полулегального "Союза". Надо было очиститься и от случайных людей. Возникли, независимо друг от друга, новые тайные общества: "Северное", "Южное", "Соединенных славян". "Славяне", ознакомившись с программными документами "южан" - "Государственным заветом", извлечениями из "Русской правды", написанной Пестелем, - безоговорочно приняли их программу и тактику. "Северяне" медлили с объединением, хотя и соглашались со сроками восстания: январь 1826 года, или точней, время, когда полк Пестеля вступит в караул, что позволит тотчас захватить штаб армии. Одновременно поднимется восстание в Петербурге и Москве. Внезапная смерть Александра I и последовавший затем период "междуцарствия" подтолкнули события: "северяне", не поставив в известность другие общества, решили выступить самостоятельно - в день присяги новому царю, Николаю I, - 14 декабря 1825 года, не зная, что накануне уже был арестован Пестель и почти вся Тульчинская управа Общества "южан".

Несмотря на поражение "северян", один из руководителей Южного общества, человек железной воли - Сергей Муравьев-Апостол, решает поднять Черниговский полк, надеясь на поддержку других "южных" полков, а также и "славян".

Героическое выступление черниговцев было жестоко подавлено.

- Наши декабристы... страстно любили Россию... - говорил в "Письме к будущему другу" Александр Герцен. - Э, еще помню блестящий ряд молодых героев, неустрашимо, самоотверженно шедших вперед... В их числе шли поэты и воины, таланты во всех родах, люди, увенчанные лаврами. И вся эта передовая фаланга, несшаяся вперед, одним декабрьским днем сорвалась в "пропасть и за глухим раскатом исчезла".

13 июля 1826 года пять героев - Пестель, Рылеев, Бестужев-Рюмин, Муравьев-Апостол, Каховский - были казнены.

Пушкин писал другу своему, поэту Вяземскому. "Повешенные - повешены, но каторга 120 друзей, братьев, товарищей - ужасна..."

Пушкин, да и не только он, - никто многие годы не знал еще о 380 разжалованных офицерах, двух с половиной тысячах солдат, забитых шпицрутенами. И хотя специальным указом были созданы и Следственная комиссия и Верховный уголовный суд - фактически все решал император Николай.

Официальная печать говорила только о "жалкой кучке заговорщиков, авантюристах, оперных злодеях". Было запрещено даже с ругательными эпитетами упоминать подлинные имена "лучших людей из дворян".

Следствие по делу декабристов велось тайно, по двум каналам: Следственной комиссией Сената и Военной Коллегией, где проходили тысячи "нижних чинов" и сотни офицеров. Кроме кратких сообщений в официальной печати о "кучке заговорщиков-офицеров и нескольких человеках гнусного вида во фраках", общественность России, да и Европы в особенности, ничего существенного не знала.

С великой поспешностью, в полной тайне, отправлялись декабристы на каторгу и ссылку. Николай I решил вытравить из памяти русского народа имена героев. Бескрайняя Сибирь, казалось, поглотила их навечно.

Поэтому и вырвались горькие слова у поэта Федора Тютчева, брата декабриста, что кровь их "...сверкнула на вековой громаде льдов, зима холодная дохнула - не осталось и следов"...

Тщательно контролируемое запрещение упоминать что-либо о жизни декабристов в Сибири, запрет публикации их трудов не только под псевдонимом, но и анонимно привело к тому, что даже у либерально-народнических историков сложилось неверное представление о роли их в общественной жизни Сибири.

В силу либерально-идиллистической трактовки сущности движения они сосредоточили внимание на описании условий и быта, а их практическую деятельность рассматривали, как широкую благотворительность, проводившуюся просвещенными людьми из чувства филантропии и гуманизма.

"Такая трактовка декабризма после поражения восстания объясняется тем, что историки либерального направления стремились создать последовательную концепцию движения декабристов, как общественно-политического течения, лишенного какой бы то ни было революционности, а его деятелей, как людей заблуждавшихся и в сибирский период жизни "искупавших" свои ошибки тяжелыми испытаниями каторги и ссылки". Г. П. Шатрова, "Декабрист И. И. Горбачевский. Красноярск, 1973 г.).

Находясь в плену ими же созданной концепции, они прошли мимо опубликованных уже в 1859 году "Записок" М. А. Фонвизина, затем воспоминаний и писем Бестужевых, Муравьевых, Якушкина и в особенности острополитических "Писем из Сибири" М. С. Лунина.

А ведь именно несгибаемый, вновь заключенный в каземат и убитый там, Михаил Луиин говорил:

- Настоящее житейское поприще наше началось со вступления в Сибирь, где мы призваны словом и примером служить делу, которому себя посвятили...

Подлинно научная историография декабризма началась после Октябрьской революции. Советские ученые и в первую очередь М. В. Нечкина в своем капитальном двухтомном труде "Движение декабристов" подробно раскрыли и сущность движения декабристов, и эволюцию их взглядов в период сибирской ссылки. Большой интерес представляют работы красноярского ученого Г. Л. Шатровой "Декабристы и Сибирь" (Томск, 1562 г.), "Декабрист И. И. Горбачевский" (Красноярск, 1973 г.), енисейской ученой А. И. Малютиной, правнучки декабриста Н. О. Мозгалевского - М. Я. Богдановой, Л. К. Чуковской "Декабристы в Сибири" (Москва, 1958 г.), статьи красноярских краеведов М. В. Красноженовой, С. В. Смирнова, А. В. Гуревича, Е. И. Владимирова, Г. С. Чесмочакова. Но, к сожалению, нет ни одной специальной монографии не только о декабристах в целом, а их в разное время проживало в Енисейской губернии 29 человек! - нет и рассказов биографических об отдельных революционерах, отбывавших ссылку в Енисейской губернии.

Невозможно в одной книге рассказать обо всех, ибо жизнь каждого из них - увлекательная трагическая и героическая история, пример служения делу, которому они себя посвятили.

В жесточайших условиях они вели огромную работу.
Шаховской ведет биологические исследования, открывает школу в Туруханске, работает над "Грамматикой", "Записками о Туруханском крае".
Аврамов и Лисовский продолжают педагогическую деятельность в Туруханске, занимаются этнографией, выполняют негласное поручение академика К. Бэра по подготовке экспедиции А. Ф. Миддендорфа.
Якубович, находясь в Назимово, после их смерти продолжает ту же работу.
Митьков в Красноярске ведет в течение 10 лет метеорологические и гидрологические наблюдения, составляет для крестьян научные прогнозы погоды, а Спиридов создает показательное хозяйство и выращивает новый сорт картофеля.
Давыдов и Бобрищев-Пушкин пишут басни и ведут педагогическую работу.
Находясь в Енисейске и Красноярске, Фонвизин пишет статьи по сельскому хозяйству, делает исторический обзор политического движения в России, занимается переводами статей по вопросам уже социалистического и коммунистического движения!

Отмечая 150-летие со дня выступления декабристов на Сенатской площади, как первое политическое и вооруженное выступление против царизма, мы должны по достоинству отметить факт, что подавляющее большинство из них не изменило своим идеалам в период каторги и долгой ссылки. Декабристы внесли значительный вклад в развитие общественной жизни Сибири.

Мы присоединяемся к справедливым словам декабриста Николая Басаргина, не подделавшего покинуть после амнистии Сибирь:

"Я уверен, что добрая молва о нас сохранится навечно по всей Сибири, что многие скажут сердечное спасибо за ту пользу, которую пребывание наше им доставило".

0

2

ЕНИСЕЙСКИЙ ГУБЕРНАТОР

Двадцатого августа 1826 года после бешеной тридцатидневной скачки, в сопровождении двух жандармов "государственный преступник 7-го разряда, уличенный в умысле цареубийства и принадлежанием к тайному обществу со знанием сокровенной цели", бывший гвардейский майор, бывший князь Федор Петрович Шаховской остановился в Красноярске.

По "Высочайшему утверждению" предписывалось: "Государственному преступнику, лишенному всех прав и состояния - Шаховскому, без остановки следовать в ножных железах до Иркутска, где будет определено место на вечное поселение в Восточной Сибири". И вот неожиданность: в Красноярске, как ему сказали - по личному распоряжению господина гражданского губернатора - с него сняли кандалы и против обыкновения не выставили около заезжей караул.

Утром, после вполне приличного завтрака к Шаховскому зашел не охранник-жандарм, а местный полицейский офицерский чин и довольно вежливо предупредил, что после пополудни он должен быть в канцелярии губернского управления, а пока, если на то есть желание, - господин Шаховской может погулять по городу, с провожатым, или без оного - как на то будет угодно. Федор Петрович улыбнулся. - Без оного, разумеется, - и вышел на улицу.

Красноярск понравился Шаховскому. Добротные, с резными наличниками, фризами, с затейливыми кронштейнами и башенками, - не дома, а терема!- великолепные белокаменные церкви, прекрасный Воскресенский собор на месте бывшего древнего острога, прямые, широкие улицы, со скверами на перекрестках приятно изумили Шаховского. Каменных домов было мало, но деревянное строительство велось с размахом и не как попало, а по какому-то продуманному плану. Вспомнился пыльный, полуказарменный Омск, - гордость любимца Аракчеева, генерал-губернатора Западной Сибири Капцевича и его одиозная книга-устав: "Разные виды заборам, решеткам деревянным с воротами и без ворот, также каменным и деревянным домам для руководства желающим строиться"...

В Красноярске тоже строились. И с большим размахом, чем в губернском Тобольске, сохранившем вопреки всем усилиям Капцевича аромат древней Руси.

Красноярск несколько раз выгорал дотла. И сейчас он во многом отстраивался заново. Но отстраивался со вкусом, с богатой выдумкой. Город удивительно мягко вписался в окружающий ландшафт. Спокойная, раскованная русская архитектура вносила умиротворение в душу изгнанника.

Незаметно Шаховской вошел в городской парк. Вначале он подумал, что это уже окраина города и обступивший ее лес, и остановился в нерешительности, опасаясь углубляться в него, дабы не вызвать нареканий. Тем более, что заметил давно одинокую фигуру, следующую за ним на почтительном расстоянии.

Однако это был не лес, а парк - специально оставленный естественный массив. Вот только строения в парке вызывали недоумение: беседки с причудливо изогнутыми крышами, с драконами на карнизах, китайские домики и легкие мостики - все казалось инородным в типично русском лесу. "Чья же это восточная фантазия? - усмехнулся Шаховской и неожиданно вспомнил очерк нынешнего губернатора Степанова, прочитанный года два назад в рукописи "Поездка в китайский город Маймачен".

Шаховской давно был знаком с Александром Петровичем Степановым: оба были членами Общества любителей российской словесности.

"Кажется, мы познакомились лет восемь или десять назад, на одном из заседаний... - вспомнил Шаховской. - Александр Петрович читал свои новые стихи... Причем, довольно неплохие. Их особенно расхваливал Дмитриев... А вот поэма его, "Суворов", что я читал ранее, - не понравилась: во времена Пушкина нельзя уже писать в стиле Державина..." Шаховской припомнил еще один из литературных вечеров, с банкетом, по случаю какого-то юбилея. Александр Петрович был тогда в ударе, живо рассказывал об Итальянском походе, о великом полководце, о своеобразных его чудачествах, о прекрасном сердце Суворова. Тогда они оказались случайно рядом за столом. Завязалась оживленная беседа, окончившаяся заполночь. Говорили о литературе, о жизни, вспоминали даже предков своих...

"Как этот человек, - снова задавал себе вопрос Шаховской, - с его живым, острым и критическим умом, по многим признакам не карьерист, стал губернатором столь обширного края?"

Ему припомнилось, что один из членов Северного соощества, Гавриил Степанович Батеньков, статс-секретарь Сибирского комитета подружился со Степановым. Затем последовало назначение Степанова на пост губернатора, его отъезд в Сибирь.

Не было секретом, что Батеньков, по существу, возглавлял комитет, хотя главой его был всесильный фаворит императора Александра, "без лести преданный" - граф Аракчеев.

Страстный патриот, уроженец Сибири, Гавриил Степанович подыскивал энергичных, умных, честных людей, способных преобразовать ее.

На одном из совещаний тайного Общества Батеньков изложил свою программу: не веря в скорое революционное переустройство России, он считал, что надо, "взяв в руки тяжелый булыжный камень, сгонять мух с казенного строения". Он даже выдвинул план создания "атакующего общества", члены которого будут вести просветительную, административную деятельность, пользуясь вначале законными средствами. "Не успел ли создать Батеньков это общество и не является ли Степанов членом его? - размышлял Шаховской, подходя к Енисею. - Во всяком случае он производил впечатление человека широких либеральных взглядов... Граф Сперанский тоже слыл либералом, но на поверку он оказался не более как отлично вышколенным царедворцем. Друг Радищева, собрат по ссылке... А ведь Радищев раньше всех нас понял, что либерализм Александра - маска. И отчаявшись, и не желая двоедушничать и испугавшись новых гонений - ушел из жизни. Он тоже был здесь, на берегу свинцовой, как воды Финского залива, реки. И те же горы, синие, дымчатые, с зубцами скал, были перед ним... От них начинается Восточная Сибирь... Как гордо и дерзко говорил он:

"Ты хочешь знать: кто я? - что я? куда я еду? Я тот же, что и был, и буду весь мой век; не скот, не дерево, не раб, но человек!"

"А куда еду я? Тоже в острог Илимский?- Шаховского передернуло от озноба: - Но зачем эта остановка? И что имеет сообщить губернатор?"

Оглянувшись, он заметил неподалеку непрошеного провожатого, пристроившегося на бревне и что-то увлеченно чиркающего в блокноте. "О, да он еще и записывает свои наблюдения!

Надо все-таки познакомиться! А вдруг придется продолжать путь с этим типом". И он направился к сидевшему. Тот так был увлечен своим делом, что не заметил подошедшего Шаховского.

- Здравствуйте, молодой человек! Рисуете? - сказал он дружелюбно. Невысокий, худощавый, но широкий в кости юноша порывисто вскочил. Бледное выразительное лицо зарозовело. Пробормотал смущенно; - Здравствуйте, Федор Петрович!

- Вы знаете меня? - изумился Шаховской. - А впрочем... - Он махнул рукой. - Вы же полдня, как тень, следуете за мною.

- Что вы, господин Шаховской! - юноша смутился еще более и мучительно покраснел. - Я, конечно, виноват, что не подошел, не представился, но... Я думал - вам хочется побыть одному... А следил за вами... Это, отчасти, верно... Город вам незнаком. Народ здесь разношерстный, много пришлых.. Ну и квартальный мог остановить... О, простите, я так и не представился. - Юноша сделал шаг назад, наклонил голову: - Николай Степанов, чиновник по особым поручениям при губернаторе. А рисунки, если желаете, - смотрите. - Молодой чиновник с лукавой улыбкой, блеснувшей на подвижном лице, протянул блокнот с заложенным между страниц карандашом. Шаховской раскрыл страницу и хмыкнул.

Рисунок изображал рыбака, сидящего на винной бочке с удилищем в руках. На конце удилища была подвешена бутылка водки. И внизу подпись: "Удочка, на которую ловят русского человека".

- Остро! - Шаховской одобрительно улыбнулся. - И, к сожалению, верно. Простите, вы сказали - Степанов?

- Да, сын губернатора Степанова! - с достоинством ответил тот. - А следовал я за вами по поручению отца. Он велел передать, что примет вас тотчас после обеда... - Оживленное лицо подернулось печалью. - Утром он был в церкви, а затем на кладбище...

- Скончался кто-то из близких? - участливо спросил Шаховской.

- Ровно год назад умерла маменька... А вскоре и его матушка, моя бабушка, скончалась. Но она там, в Калужском имении... - Николай вздохнул и посмотрел в глаза Шаховскому. - Такой несчастливый двадцать пятый год...

Оба помолчали. Николай спохватился, достал из кармана часы.

- Уже скоро полдень. Вам, Федор Петрович, надобно бы пообедать. В городе есть ресторан. А здесь, в парке, неплохой трактир. Если желаете, я провожу вас. Шаховской оживился.

- Бог мой! Кажется, уже вечность, как не пробовал вольной пищи, не сиживал за столом, рядом с людьми. Вы, Николай Александрович, очень обяжете меня, если составите мне компанию. - Молодой человек, которому едва ли было больше двадцати, все больше правился ему неподдельной искренностью, простотой, хотя по коротким репликам да по рисункам, которые вряд ли нынешняя цензура пропустит в журнал, был не так прост.

Дорогой Николай Степанов рассказал ему о проекте переустройства города, о своей идее создать сатирический журнал. Вопросов сам не задавал, хотя по всему его виду чувствовалось, как жаждет услышать он правду из первых уст.

Но Шаховской не собирался ничего рассказывать, и юноша это понял.

- Как вам понравились окрестности нашего города, Федор Петрович? - переменил разговор Николай Степанов.

- Изумительно, - ответил Шаховской.

- Я хотел сказать, Федор Петрович, что окрестности нашего города, дважды проезжая через него, Александр Николаевич Радищев сравнивал со Швейцарией, а горы - с Альпами.

- Вы читали его "Путешествие по Сибири"? - удивленно спросил Шаховской.

- Я все читал у Радищева, - ответил будущий художник, - даже в списках. Я преклоняюсь перед Радищевым, но не во всем согласен с ним.

- Любопытно, - протянул Шаховской.

- В "Путешествии из Петербурга в Москву" - в главе "Хотилов" есть такие строки, я их помню наизусть. Он обращается к воображаемому самодержцу: "По истреблении мужественных граждан останутся и будут подвластны тебе робкие души рабства ига восприяти готовые". - Так вот, Федор Петрович! Если мое, а это не только мое, признание поможет как-то развеять вам мрачное настроение, поверьте: по истреблении мужественных граждан остались не только робкие души! И они чтут героев...

И сейчас вдруг вспомнилась Шаховскому вся дальняя дорога по Сибири, всплыли в памяти многочисленные знаки внимания и сочувствия со стороны случайных встречных на почтовых станциях. "Ну, а губернатор Степанов? Кто мы для него? Что я знаю о нем, кроме двух-трех бесед? Был адъютантом Суворова. Вырастил прекрасного сына. Это уже кое-что..."

Гнездом рода Степановых была Калужская губерния - Мещовский и Жиздринский уезды. Родовые имения их значились в государственных списках, начиная с XVI века. За особые заслуги предки Александра Петровича были пожалованы царем Василием Иоанновичем поместьями по Хопру.

К моменту рождения Александра род Степановых захудал, хотя дядя его Ипполит блистал в свое время при дворе Екатерины, но из-за острого языка нажил врагов и был сослан на Камчатку. Второй дядя, Руф Семенович, был главой русского масонства.

История с дядей Ипполитом была окутана в семье тайной и притягивала своей романтичностью. Ребенком Александр услыхал случайно, что дядя с каким-то авантюристом Беневским поднял на Камчатке бунт, захватил военный корабль, ушел в море и чуть не стал пиратом. Эпоха лихих корсаров, смелых флибустьеров уже прошла, а тут - пират. И кто? Родной дядя! Было отчего взыграться мальчишескому воображению.

Отец Александра Степанова, Петр Семенович, отставной поручик, участник войны с Пруссией, был начитанным человеком, обожал Вольтера и преклонялся перед философией энциклопедистов. Поэтому книги французских просветителей были знакомы совсем еще юному Александру. Жизнь семьи текла размеренно, без роскоши, но и без долгов, но внезапно умер отец, козельский городничий.

Мать Александра Пелагея Степановна сумела устроить девятилетнего сына в Московский университетский благородный пансион. До открытия Царскосельского лицея это было лучшее учебное заведение России. Учился Александр легко и успешно, увлекался стихами, к чему поощрял его инспектор пансиона Антонский. Дед по матери, обер-церемониймейстер Матвей Степанович Кашталинский, по заведенному обычаю записал Александра сержантом в лейб-гвардии Преображенский полк, тот самый, в который был записан герой "Капитанской дочки" Петр Гринев.

Но странная "служба" с воцарением императора Павла окончилась. Шестнадцатилетний прапорщик, из "приписных" стал действительным и был направлен в Московский полк, идущий в Италию под командованием Суворова.

Александр был счастлив: поход под знаменами великого полководца в неведомые страны, да еще адъютантом блистательного Багратиона - это ли не предел юношеской мечты! К тому же юный Степанов был преисполнен фантастическими мечтами. На долгие годы у него оставались два идеала: полководец Суворов и знаменитый авантюрист XVIII века граф Мауриций Бенёвский. То, о чем неохотно рассказывал отец, оказалось правдой. Отчасти. Ибо пиратом дядя Ипполит не стал. Но жизнь его так и осталась окутанной тайной. Бенёвский опубликовал свои "Записки". В эпоху Екатерины они не могли иметь свободного хождения, ибо их автор весьма нелестно отзывался о царственной особе.

"Записки" превзошли все авантюрные романы того времени. Удивительные, совершенно достоверные истории перемежались самым беспардонным враньем в духе барона Мюнхгаузена, вроде спуска в кратер Ключевского вулкана, обстрела Японских островов и так далее. Зачем это потребовалось человеку, у которого действительная жизнь превосходила любую выдумку, - неизвестно. Во всяком случае Александр Степанов, достав книгу тайно, сделал ее чуть ли не библией: ведь там рассказывалось и о его дяде Ипполите. А еще - Суворов.

Вскоре случилось то, о чем юный подпоручик и мечтать не смел. Суворов высмотрел образованного, любознательного юношу и взял к себе адъютантом. К этому была особая .причина. Великий полководец питал слабость к стихам, сам баловался стихосложением, а тут юный поэт под боком.

После смерти полководца восемнадцатилетний Степанов стал адъютантом генерала Быкова. Тот попросил обучать итальянскому языку свою пятнадцатилетнюю дочь Катерину, и Александр влюбился в нее. Они обвенчались, и Александр Степанов ушел в отставку. Ему повезло: министр юстиции, поэт Дмитриев, которому нравился Степанов, взял его на службу в свое министерство. Степанова как-то представили Державину. "Старик Державин" также заметил Александра Степанова, благословил на писание стихов, особенно поэм или од о Суворове. Вскоре он получает назначение прокурором в Калугу. Жизнь текла размеренно, спокойно, весело. Началась Отечественная война 1812 года. Степанов снова надел мундир, но царь Александр не возвратил офицерского чина, и ему пришлось служить "по особым поручениям", что не помешало заслужить еще один боевой орден. После окончания войны у Степанова возникла идея создать крестьянские школы. Он засел в имении: стихи, философия, детские школы и... цветы - вот его увлечения. Посланные в Москву стихи и поэму "Суворов" напечатали. Стихи похвалили. Поэму разругали: "высокий стиль" отжил. Позднее, в романе "Постоялый двор", своем лучшем художественном произведении, во многом автобиографическом, он напишет о себе: "Я был поэтом только в душе, а поэтому не мог отличиться на арене литературы".

Случайная встреча с К. Ф. Рылеевым в Вольном обществе любителей Российской словесности круто изменила его дальнейшую судьбу.

Кондратий Федорович Рылеев, уже известный поэт и член тайного общества, был служащим Американо-Русской компании и делал доклад о первых основателях русских поселений Баранове, Шелехове, о романтической судьбе графа Резанова, основателя русского поселка - колонии Росс в Калифорнии.

После доклада Степанов обратился к Рылееву, они разговорились:

- Вот бы где я желал служить! - искренне сказал Александр Петрович.

В это время к ним подошел незнакомый, сурового вида человек и недовольно буркнул:

- Все мечтают о дальних странах, а Сибирь наша, как свист бича, пугает.

Это был Гавриил Степанович Батеньков. Рылеев представил ему своего нового знакомого, и Гавриил Степанович тотчас принялся за обработку Степанова.

После нескольких встреч, прочтения специальных статей и книг, в том числе и записок самого Батенькова, Степанов пишет прошение в Сибирский Комитет. Пишет не по-казенному. К этой записке - весь Степанов: "Есть страна за Уралом, которая вот уже многие годы небольшими горстками смельчаков все дальше и в больших пространствах присоединяется к государству Российскому. Не окажусь ли я чем-нибудь полезным, как Отечеству, так и народу в тех краях?"

23 февраля 1823 года появился сенатский указ об образовании Енисейской губернии. Александр Петрович Степанов был назначен первым ее губернатором и должен был ехать в Сибирь не мешкая. Но пришлось немного задержаться: впервые взбунтовалась любящая жена, не желая оставлять мужа. Они отвезли детей в Московский пансион, в тот, где учился он сам, и отправились в далекий путь. Он - к большим трудам, она - к ранней смерти...

Александр Петрович Степанов принял Шаховского, отослав секретаря с наказом не беспокоить их. Подошел, чуть прихрамывая, по-мужски пожал руку, пригласил сесть. Губернатор, хотя ему едва перевалило за сорок, на вид был немолод, ростом невысок, круглолиц, улыбчив и подвижен. Но улыбка его была не казенной, а искренней. Едва гасла улыбка, как тяжелые щеки прорезали горькие складки.

- Ужасный год... - Помолчал и посмотрел в лицо Шаховскому. - Не буду испытывать ваше терпение, любезный Федор Петрович. Горькую чашу лучше испить одним махом. Скажу, что имел намерение как-то облегчить тяжелую участь вашу, но... вице-губернатор Горлов получил серьезное внушение от государя "за недопустимые послабления к государственным преступникам". Ему грозит суд. Я же имею строжайшее предписание немедленно водворить вас на указанное Высочайшим повелением место ссылки - в Туруханск.

Шаховской горько улыбнулся. Какая ирония судьбы! Его предок, воевода Мирен Шаховской, основал Мангазею -"златокипящую государеву вотчину", сам вызвался, смело сказав царю Борису Годунову: "Если государь честь окажет, готов идти в Мангазейскую землю и острог поставить!" А другой предок - Семен Шаховской был енисейским воеводой.

- Великолепная шутка нашего государя: отправить меня в вотчину моих предков! - не сдержался он.

Степанов с усмешкой заметил:

- Пути господни и государей - неисповедимы. Моего предка, новгородского дьяка, Иван Грозный казнил, а потом записал в синодик "для вечного поминания за упокой души".

- А нас и в синодик не запишут. Нам анафема и забвение...

- Как сказать, Федор Петрович. Как сказать...- Степанов помолчал. - А вот вотчина предка вашего... К большому несчастью вотчина далеко не златокипящая, кою была в семнадцатом веке. Тайга оскудела, туземное население обнищало. И заселяют сейчас русские этот забытый край по жестокой судьбе и подневольной службе. Вам надобно сказать правду... Туруханск... одна кривая улица и несколько домов, кое-как разбросанных. Когда растает снег, весь посад покрывается грязью... Жители посада состоят из сотни казачьего полка, мещан и промышленников. Всех считается 365 человек. Дурной воздух, во время лета гнилые воды, местоположение плоское, строения ветхие и удаление от мест населенных делают Туруханск одним из неприятнейших селений...

Степанов, видя удрученное состояние Шаховского, попытался сгладить тяжелое впечатление от своих слов:

- Князь Мирен Шаховской пришел на сии земли, когда не было ни одной избы. Шаховской вспыхнул:

- Но воевода пришел, чтоб пробудить край! У него была сила, власть, благородная цель! Кому, для чего нужна эта пустыня? Могила для живых мертвецов...

Степанов нахмурился, но понял состояние собеседника и спросил:

- Вы знали Батенькова? - И поспешно добавил: - Если вопрос неуместен, не отвечайте... Я был близко с ним знаком. - И видя изумление Шаховского от такой откровенности, улыбнулся. - Наши служебные отношения, - он подчеркнул "служебные", - не составляют секрета. Для вас же, Федор Петрович, я припомню строки из одного письма Гавриила Степановича: "Привязанность к той стране, где, кажется, сама природа бросает только крошки безмерного своего достояния, где живут в казне за преступление, и имя которой, как свист бича, устрашает; привязанность к этой стране вам непонятна... но родимая сторона образует наши привычки, склонности и образ мыслей..." - Образует, Федор Петрович, а не губит! И я понял, что эта страна - Сибирь, такая же часть отечества нашего, как все прочие. Заброшенная, забытая богом, людьми и... Я пожелал поехать в Сибирь, дабы по мере ума и сил своих споспешествовать ее развитию. И скажу вам честно - не корю себя за этот шаг. За четыре года я увидел и стяжательство, и произвол, и лихоимство. Тешу себя надеждой, что частию я искоренил это зло и увидел пути, коими можно облегчить участь крестьянина, а особливо инородческого населения.

Шаховской слушал со все возрастающим вниманием. Степанов между тем с волнением продолжал:

- По предложению Батенькова, вы ведь знаете, не Аракчеев, а он фактически руководил Сибирским Комитетом, я создал Красноярский комитет по разработке Устава об управлении инородцами. И представьте себе, я нашел умных, бескорыстных помощников, горячо принявших идеи преобразования управления Сибирью! Здесь, в Красноярске, оказалось вполне культурное общество. Люди, склонные к наукам, свои поэты, естествоиспытатели. Мы даже носимся с идеей создания вольного общества "Беседы об Енисейском крае"... Но я остановлюсь на инородцах - вам с ними придется жить рядом. - Степанов заходил по кабинету. - Эти люди живут по древним законам и нельзя враз рушить их. Да и чем, скажите, плохи они? У них есть свой суд, выборность старшин... Русская администрация должна учитывать нравы туземного населения, подходить терпеливо к их верованиям. Но, - Степанов резко взмахнул рукой, - не обособляться, нет! Входить в. контакт, организовывать школы для инородцев, дабы из них готовить администраторов. Для экономического же развития должна быть свободная торговля, свободный обмен товарами. Государственные казенные магазины мыслились как хлебозапасные, на случай отсутствия торговых людей. Они же превратились в кордоны на пути одних и даровыми пакгаузами для других. Я имею в виду крупнейших предпринимателей, связанных круговой порукой с губернской администрацией.

Ко всему этому добавлю, - Степанов нервно начал перебирать бумаги на столе, - что и сегодня я убежден: обременительные подати - главное зло! Они разоряют инородцев, гонят их в кабалу к ростовщикам, к именитым баям, тойонам, князцам. Это новое рабство, Федор Петрович! Мы же, создавая Комитет, мечтали о другом. Мы тщились надеждой о благе Сибири, усматривая в ней неотъемлемую часть России.

Вот, нашел! - Степанов взял в руки книгу, полистал. - Вам доводилось знакомиться с журналом "Сибирский вестник"? Он издается в столице. Его редактор - бывший красноярский чиновник, член Комитета Григорий Спасский, автор любопытного "Предложения для ясачных орд". Он, по-моему, верно подметил: "Предложенные новые законы не лишили сибирских инородцев драгоценнейшей свободы, не обременили их цепями, подобно тому, как некогда испанцы поступили с несчастными американцами, а предоставили им управляться своими собственными законами".

- Вы сделали для Сибири великое дело! - вставил Шаховской.

- К сожалению, не сделал, Федор Петрович, - Степанов тяжело опустился в кресло. - В прошлом, двадцать пятом году, правительственная комиссия отвергла наш проект. Меня обвинили в вольнодумстве, либерализме: видите ли, я игнорировал туземную родовую знать при организации родовых управлений. Я основывался на историческом укладе - выбирать по заслугам, лучших по опыту и уму. И вот я "республиканец", "якобинец". А тут четырнадцатое декабря, восстание черниговцев, эти ужасные последствия... От меня ждали, что я подам в отставку, но я не сделал этого. Да, не сделал! И не намерен, любезный Федор Петрович. Не намерен! - Степанов выкрикнул это гневно, точно отвечая кому-то на настойчивый вопрос.

Он не счел возможным говорить Шаховскому, что пришлось давать унизительные объяснения в связи с Батеньковым, Штейнгелем, о деятельности Общества любителей Российской словесности, куда входили многие будущие декабристы, в том числе и Батеньков, и Шаховской, и Рылеев.

Разделял ли Степанов взгляды членов тайного общества? На этот вопрос нельзя ответить однозначно, ибо не найдено прямых тому свидетельств. Но ведь и не найдено таких документов о друге Пушкина князе Вяземском, названным современниками "декабристом без декабря". Степанов беспокоился, и не без оснований, что он на подозрении и что за ним, возможно, учрежден негласный надзор.

Губернатор на минуту задумался, вспоминая все это. Потом продолжал:

- Я уже говорил вам, что в Красноярске, в губернии, есть истинные патриоты Сибири, служащие не корысти ради, а для блага России. Даже жалкие остатки нашего проекта я считаю долгом своим осуществлять по мере сил. Я верю, что государь-император поймет: стремления наши направлены не во зло, а на благо отечества!

Не знал еще Степанов всей глубины лицемерия нового монарха, показной добротой вытянувшего чистосердечные признания декабристов. Не знал, что на их подробном проекте переустройства Сибири, восстановленном Батеньковым в Петропавловском каземате "по просьбе" императора, Николай I, ехидно улыбаясь, размашисто написал: "С сим поздравляют гг. тунгузцев!".

Конечно, нельзя объяснять чистосердечные признания и даже, как склонны были считать либерально-буржуазные историки, "недостойное поведение" декабристов в период следствия, только лицемерием, показной добродетелью и актерством царя-следователя. Главная причина крылась в хрупкости дворянской революционности. Именно в ней были заложены элементы колебаний в сторону реформ еще задолго до восстания. Вспомним "разумную медлительность" Фонвизина, идею "атакующего общества" Батенькова, "катехизис" Муравьева-Апостола, все колебания относительно формы правления. Пересмотр тактики, осмысление деятельности тайных обществ, объяснение своих позиций - вольно или невольно вело к "наговорам" друг на друга. Только позднее, в долгой сибирской ссылке многие из них поймут правильно и правильно оценят свою роль и значение их восстания в истории России.

0

3

УЗНИК ТЮРЬМЫ БЕЗ СТЕН И РЕШЕТОК...

Не знал своей дальнейшей судьбы Федор Петрович Шаховской, несколько ободренный энтузиазмом губернатора Степанова. Была надежда, что и он сможет принести какую-то пользу далекому краю.

- Осторожность в поведении не оставит без внимания вашу тяжелую судьбу. Все еще образуется: надо уповать на монаршью милость. - Все это говорил ему Александр Петрович, снабдивший декабриста книгами по истории, наставлениями по огородничеству, животноводству. - Да, осторожность... Она нужна во всем. Особенно в переписке. - И об этом говорил Степанов, просил ни по какому поводу не упоминать его имени. Шаховской понял его: не страх за свою персону диктовал губернатору эти слова - слишком многие красноярские чиновники были связаны с ним и Батеньковым. А Степанов не терял надежды сделать еще что-то полезное для губернии.

С еще большей горечью, чем Красноярск, покидал Шаховской Енисейск, оживленный торговый город. Из него уходили на подвиг славные землепроходцы Дежнев и Атласов, Хабаров и Стадухин. Енисейские люди основали и Красноярск и Якутск, открыли Сахалин, Камчатку и Аляску и у истоков этих славных дел стоял другой его предок - Семен Шаховской.

До Енисейска декабрист ехал на лошадях. Ехал неспешно, делал остановки в больших селах, довольно частых по Енисейскому тракту, прямому, широкому, содержащемуся в отличном состоянии. Со слов губернатора Степанова, который и дал распоряжение - не гнать лошадей и делать для отдыха дневные остановки, Шаховской знал уже, что тракт благоустроили, вымостив своими костями, ссыльные пугачевцы: донские и яицкие казаки, волжане, казанские татары и башкиры Салавата Юлаева.

И по сей день в селах слышалась разноязычная речь, всюду встречались разноплеменные лица.

Села были, как и везде по Руси, расположены в две линии, вдоль тракта. Но это были не "потемкинские деревни" и хутора с размалеванными фасадами и бутафорскими яблонями и вишнями. Дома стояли добротные, рубленные из вековых сосен и лиственниц, крытые серебристо-серыми досками из осин, а некоторые, побогаче, и фигурными лемехами, как купола древнерусских церквей. Бескрайние леса, обширные луга тянулись и тянулись без конца и края.

Особой зажиточности не было заметно, но не бросалась в глаза и ужасающая русская нищета. Подметил острым глазом Шаховской и другое: сибирские крестьяне не ломали шапок перед начальством, держались независимо, отвечали с достоинством, даже с откровенной, вызывающей дерзостью, не молились истово, заслышав колокольный звон. Он даже заметил, что многие не носят нательных крестиков. Сказывался дух вольницы, позабытого бунтарства, раскольничества. Сибиряки не знали крепостничества.

После бешеной скачки в неизвестность, словно не на вечную ссылку везли его, а с фельдъегерской депешей, Шаховской имел возможность, наконец, осмотреться. В пути до Красноярска возок был крытый, и он, по большей части, видел только спины кучера и жандарма да физиономию второго жандарма справа.

Теперь он имел возможность осмотреться. По-настоящему Енисей поразил его в районе Широкого Лога, на месте впадения в него другой великой реки - Ангары. Енисей открылся во всей красе уже в Красноярске. А вот сейчас, после Енисейска, река поражала уже не только особой, первозданной красотой, но неукротимой, подавляющей мощью и величием.

Теперь, когда определилось место ссылки и когда Туруханск, даже после жестокой характеристики Степанова, уже не казался таким страшным, как предполагаемые колымские поселения, душа Шаховского несколько поуспокоилась. Неопределенность окончилась. Все стало на свое место. Впереди тысячекилометровый путь. Он был необычен своей новизной, и Шаховскому, как человеку любознательному по натуре, все вокруг было просто интересно. И новизна, пусть даже подневольного путешествия, вызывала размышления. Поражала мощь необузданной реки, нескончаемые леса по ее берегам, нетронутые земли, обширные луга и горы, наверняка таящие несметные богатства.

Шаховской, обучавшийся в Московском университетском пансионе, увлекался естественными науками, высоко ценил труды Александра Гумбольдта и под влиянием его книг и страстных статей Михаилы Ломоносова изучал естествознание, химию, медицину и горное дело.

И вот сейчас, разглядывая на стоянках совсем свежие осколки горных пород с явными следами железа и золота, находя повсюду по берегам Енисея обломки угля, чудесные кристаллы горного хрусталя, дымчатого топаза, обкатанную рекой яшмовую, халцедоновую, сердоликовую, опаловую гальку, - хоть сейчас в серьги и броши! - Шаховской думал о богатствах этого края, которые до сих пор лежат втуне.

Исправник, сопровождающий Шаховского от Енисейска до Туруханска, был человеком, когда-то получившим приличное образование, но основательно забывшим учение за исключением свода законов и уложений Государства Российского. Притеснять Шаховского он не решался, так как окружной начальник как-то неопределенно промямлил, что скоро предстоит торжественная коронация императора Николая I и кто знает, как далеко распространится монаршая милость. Старый служака помнил времена, когда не успевшие по повелению царя Павла дойти до поселения воинские части с командирами и сосланные петербургские сановники возвращались повелением императора Александра. Исправник уяснил: соблюдая законность и предписания, - не проявлять чрезмерного служебного рвения. Да и обогнала Шаховского весть, что губернатор обошелся с ним милостиво. Ну, а коли губернатор... Однако исправник, как-то услышав упоминание о Радищеве, не выдержал: "А господин Радищев, помнится..."

- Радищев, господин исправник, был возвращен из вечной ссылки императором Александром, - не сдержался Шаховской и тут же одернул себя... "А, черт, ведь давал слово - не вступать в разговоры с чиновниками!" - Добавил примирительней: - Я вспоминаю слова Радищева, одобренные императором Александром: "Могущество Государства Российского будет произрастать Сибирью".

Невольное опасение исправника при одном упоминании имени Радищева заставило задуматься и Шаховского. Воспоминания захватили его. Снова раздумья овладели им. Но странное дело! - почему-то сейчас они не были так мрачны и безысходны, как в камере Петропавловской крепости.

"Радищев, - повторил про себя Шаховской, - вопреки прощению императора и приближению ко двору - даже здесь, во глубине Сибири, ты остался для чиновника, как опасный вольнодумец... Но только ли чиновника? А в душе народа? Матушка- императрица, в гневе великом, объявила тебя злодеем "пуще Пугачева". Значит и Екатерина понимала зажигательность твоих идей? А народ? Народ русский охочь до "красного петуха" и до топора, к коему призывали гневные строки "Путешествия" и "Вольности". - Шаховской зябко передернул плечами: - Бунт черни подобен лаве вулкана. Она неотвратима и всесокрушающа".

И Шаховской невольно вступил в давний, но так и неразрешенный спор с самим собой. Вспомнились строки "Путешествие из Петербурга в Москву". Один из счастливо сохранившихся полных списков произведения дал ему прочитать член тайного Общества Михаил Александрович Фонвизин. Это было незадолго до ареста. Генерал Фонвизин - один из блистательных героев Отечественной войны, как и многие молодые офицеры, страстно ненавидел самодержавие, деспотизм, тупую солдатскую муштру и крепостничество. И тем не менее он твердо стоял на своих позициях. Глубоко и искренне уважая Пестеля, он доказывал ему, что в настоящих условиях республиканская Россия - утопия.

- Республика, - говорил Фонвизин, - это значит, Павел Иванович, упразднение классовых привилегий, иначе - дворянства. Вспомните, какую борьбу, тяжелую и кровавую, пришлось выдержать Петру Великому, чтобы боярскую Думу заменить Сенатом? А ведь он, царь, не покушался на самое суть: на дворянство. Вы, я, Никита Муравьев, получивший недавно в наследство новые десятки тысяч десятин земли, готовы пожертвовать всем во имя общего дела. Да только ли мы? Но разве сотня-другая дворян, членов Общества, это вся дворянская Россия? Подумайте, как воспримут другие, живущие только одним - подневольным трудом крепостных, упразднение не только рабства, но и ликвидацию всех привилегий? На ближайшем обозримом этапе я вижу Россию как конституционную монархию.

Постель, это была их последняя встреча в Москве, после которой его, боясь новых, еще более серьезных разногласий, не пригласили на московский съезд двух обществ в 1823 году, нервно заходил по комнате.

- Но ведь вы, лично вы, Михаил Александрович, еще в семнадцатом году одобряли план Лунина, направленный на убийство царя! И, насколько я знаю, одним из первых вызвался осуществить этот план князь Шаховской, за что получил прозвище "тигра". Но сегодня я не слышу от Федора Петровича могучего и смелого рыка. Разве, что мяуканье, - Пестель доброй улыбкой попытался сгладить резкость своих слов.

Все это до мельчайших подробностей всплыло в памяти Шаховского. Обо всем этом, о трудном и прекрасном десятилетии он вспоминал не раз, а сотни раз. Но что "воспоминания" в Петропавловской крепости! Их требовала Следственная Комиссия. Нужно было не вспоминать, а забывать детали, чтоб не навредить товарищам. Именно тогда, после горячего спора с Пестелем, когда тот упрекнул Шаховского в нерешительности, воскликнув на прощание: "А все-таки будет республика", - Фонвизин неожиданно сказал:

- Да, Павел Иванович. Я тоже убежден: в России будет республика! - Все замолчали вдруг, пораженные. Но Фонвизин опередил вопрос вопросом.

- Но когда? Вы настаиваете на немедленном государственном переустройстве. Я же говорю о будущем. Почему мы отказались тогда, в семнадцатом году, от убийства тирана? Пришли к верному убеждению: нас мало, и Союз спасения, кучку патриотов, надо расширять, реорганизовать, выработав более обширную программу. Группа военных заговорщиков, даже убив царя, не могла бы осуществить переустройство государства, как ничего не смогла сделать группа Палена, убив императора Павла. Но тогда на повестке дня не стоял даже вопрос о конституционной монархии. Была ставка на просвещенного монарха. А достаточно ли сегодня у нас сил, чтобы свершить коренное переустройство? Кто пойдет за нами? У нас много своих роялистов. Не получим ли мы свою Вандею? Подумайте, наконец, и о возможных, непредвиденных сейчас, но ужасающих последствиях неуправляемого бунта. Радищев и Дмитрий Фонвизин, мой дядя, работали над проектом конституции. И право, их планы были не плохи...

Михаил Александрович не закончил тогда свою мысль, но вскоре пригласил к себе Шаховского, подал книжку Радищева.

- Прошу, Федор Петрович, читать здесь, у меня дома.

Это был экземпляр первого издания книги "Путешествие из Петербурга в Москву". В 1806 году вышло собрание сочинений Радищева. "Путешествие" не было включено в него. Важнейшая работа первого революционера оставалась под строжайшим запретом.

Шаховской несколько раз перечитал подчеркнутый рукой Фонвизина абзац.

"О, если бы рабы, тяжкими узами отягченные, яряся в отчаянии своем, разбили "железом, вольности их препятствующим, главы наши, главы бесчеловечных своих господ и кровью нашей обагрили нивы свои, что бы тем потеряло государство?

Скоро бы из среды их исторгнулися великие мужи для заступления избитого племени, но были бы они других о себе мыслей и права угнетения лишены.

Не мечта сие, но взор пронзает густую завесу времени, от очей наших будущее скрывающее".

И тогда, впервые, Шаховской честно признался себе, что он не видит этого будущего, где вместо веками сложившейся элиты просвещенных людей будет царствовать ныне безграмотный мужик. Нет. Шаховской вовсе не был ограниченным, с кастовым предрассудками человеком. Он знал, что великий Ломоносов вышел из крестьянской семьи, что зодчий Воронихин, художник Тропинки, актер Щепкин были из крепостных.

Но мужики во главе государства? Это было выше его понимания. Да и не только его. И откровенно пугал его ужасающий призыв Радищева к всенародному восстанию, к избиению племени дворян.

Женившись на княгине Наталье Дмитриевне (урожденной Щербатовой), женщине высоких нравственных качеств, высоко образованной, что было редкостью среди аристократок, он, уйдя в отставку в чине майора, переехал в Нижегородское имение Ореховец, чтобы создать образцовое хозяйство.

Но молодожены застали там ужасающие последствия пожара и в первую очередь оказали крестьянам большую помощь.

Действия молодого помещика вызвали резкое неудовольствие соседей и настороженность властей: Шаховской отдал крестьянам всю пахоту, снизил оброк и вместо барщины нанимал работников за оплату.

Губернатор Крюков (отец двух сыновей-декабристов) донес царю, что Шаховской "...наполнен вольнодумством и в разных случаях позволяет себе делать... суждения, совсем неприличные и не могущие быть терпимыми правительством".

Императору Александру уже было известно имя Шаховского по причастности к возмущению Семеновского полка, где служил Шаховской, у него на квартире был произведен обыск. То, что никаких бумаг не было обнаружено, насторожило еще более: царь знал о существовании Союза Спасения. По делу Семеновского полка Шаховского не привлекли; жандармы еще не догадывались, что роспуск Союза - фиктивный и что вместо него созданы тайные общества: "Северное", "Южное" и "Соединенных славян". Кроме того Шаховской уволился из армии, "уединился от общества, отошел от активной деятельности" (так определило следствие).

Еще до доноса Александр I получил от Шаховского "Особую записку". Она вызвала раздражение советами по его (Шаховского) примеру улучшить агрономическую обработку земли, сельхозорудий и рядом других нововведений.

Но она была изложена, хотя и откровенно, в духе благожелательном:

- "...Проживая в краю, столь щедро одаренном природой, - писал Шаховской, - с удивлением замечал я, что вместо возрастающего благосостояния бедность в народе, особенно между помещичьими крестьянами, - увеличивалась ежегодно. Прилагая все силы к исследованию предмета, столь близкого сердцу российского гражданина, осмеливаюсь подвергнуть к стопам государя моего сделанные мною замечания". Придраться было не к чему: все было благопристойно.

Не написал Шаховской о главном "замечании" - о программе тайного общества - отмене крепостного права и упразднении монархии...

Аресты обошли стороной нижегородского помещика, но Шаховской, наивно полагая, что деятельность общества, направленная единственно на благо любимого отечества, ничего предосудительного не имеет и аресты - только выяснение обстоятельств, пишет 2 марта 1826 года губернатору:

- "Желая ускорить оправдание мое перед лицом Государя Императора (Николая I), покорно прошу отправить меня в С.-Петербург".

Шаховской не считает себя виновным перед Николаем: он вызывался убить царя, но Александра. Да и было это давно - в 1817 году.

Ответы его Следственной комиссии откровенны, полны достоинства, но не задевают никак остальных членов.

- "В содействии Союза Благоденствия движим был убеждением, что в оном, кроме добродетели и нравственности, - ничего не было".

Шаховской был единственным из декабристов, не назвавшим ни одного имени руководителей, не сообщившим о "сокровенной сути" - Конституции, отрицавшим деятельность Союза Спасения.

Он начисто "забыл за давностью лет" совещание 1817 года, где он вызвался убить царя, за что получил прозвище "тигра", и царь припомнил его "забывчивость" и "злостное отсутствие чувства раскаяния". Шаховской не знал, что в делах Следственной комиссии лежит донос Блудова:

"Во время сих прений (об Уставе. - Ж. Т.) на одном собрании, где находились Александр, Сергей, Матвей, Никита Муравьевы, Якушкин, Фонвизин, Лунин и кн. Шаховской, родилась или, по крайней мере, была объявлена в первый раз ужасная мысль о цареубийстве".

Шаховской отрицал и этот факт. И вот - вечное поселение в Сибирь. Царь издевательски определил местом ссылки Туруханск. Ранее он назывался Новой Мангазеей, у истоков которой стоял Мирон Шаховской.

Воспоминания о прошлом не мешали Шаховскому пристально наблюдать и все свои наблюдения заносить в дневник, о чем настойчиво советовал ему Степанов.

- Судьба ваша, Федор Петрович, - говорил на прощание губернатор, - может перемениться самым неожиданным образом. А то, что видите вы дорогой, мало кому из людей любознательных и образованных доводилось видеть. Наблюдения ваши могут сослужить несомненную пользу для науки, для просвещения народа. Сибирь не столь ужасна, как кажется издали. Все дело в развитии ее. А для развития нужны обширные знания. Очень сожалею, что наш местный естествоиспытатель Прохор Селезней в путешествии. Человек он обширнейших знаний и горячий, прямо-таки неистовый патриот Сибири. Он дал бы вам более основательные советы.

Но и Александр Петрович был человеком незаурядным, жадным к знаниям: он сумел заразить Шаховского идеей, что наблюдения его и записки могут быть полезными для будущности Сибири. А приобщение тамошних жителей к земледелию было бы практической пользой сегодня.

И теперь, ведя дневник и вспоминая последнюю ночь в Петропавловской крепости и "казнь", придуманную императором Николаем, и злую реплику Ивана Якушкина, и горячие слова Михаила Лунина, Шаховской улыбался как человек, пришедший к какому-то важному и новому решению.

Михаила Лунина он уважал и несколько побаивался за острый язык. Язык у Лунина, действительно, был, как бритва. Рассказывали, что царь Александр, недовольный его проделками, бросил ехидно в обществе:

- Говорят, Лунин, вы немного не в своем уме?

- То же самое говорили и про Колумба, государь! - дерзко ответил тот.

Дерзкими были и слова Лунина, обращенные к товарищам-декабристам после свершенной экзекуции. По приказу императора над узниками была совершена "политическая казнь". Пущин, Якушкин, Лунин и другие "перворазрядники" были приговорены "за умысел цареубийства" к смертной казни. Затем была объявлена "милость царя" - вечная каторга. Шаховской был приговорен к вечной каторге, замененной, по заранее спланированному сценарию, вечной ссылкой в Восточную Сибирь. Но это было еще не все. Всех заключенных вывели во двор до рассвета. Ярко пылали костры. Их построили в отдельные каре. Над головой каждого ломали заранее подпиленные шпаги, что должно было символизировать лишение дворянской чести. На кронверке крепости в утреннем сумраке виднелось очертание виселицы. Шаховской был бледен, но внешне спокоен. Он, как и все, шел в каземат в колонне узников, уже облаченных в арестантские халаты, с насмешливой улыбкой на губах, переговариваясь последний раз в жизни с Иваном Якушкиным. Тот говорил нарочито громко:

- Паяцы чертовы! Толком шпагу надпилить не могли. Треснули меня по голове, чуть не привели в исполнение первый приговор.

А Лунин оглянулся, помахал им рукой. Шаховской невольно улыбнулся - вид Лунина был смешон: гусарские лосины, шлепанцы на босу ногу и короткий арестантский халат.

Перед тем, как их построили в колонну, Лунин собрал вокруг себя друзей.

- Нас считают авантюристами? Клевета! Не гибель династии, а свобода нашему народу - вот наша цель. И нам надлежит раскрыть истинную нашу задачу. Ради только этого нужно сохранить жизнь на каторге! Мы не оперные злодеи. Это над нами устроен фарс. И я найду силы поведать миру, как всей этой подлой комедией дирижировал самый подлейший из всех комедиантов - Николай!

Шаховской невольно поморщился: слова Лунина показались ему в ту тяжелую минуту неуместными.

"Снова никчемные, громкие фразы о нашей "великой цели". Цель впереди - каторга и ссылка. Мы опозорены в глазах общества. Мы заговорщики, дворцовые интриганы. С этим клеймом мы и уйдем из жизни. К чему высокие слеза? Наши имена будут забыты раньше, чем мы уйдем из жизни".

С этой мыслью покинул он Петропавловскую крепость. Эта мысль терзала Шаховского всю долгую дорогу до Красноярска. Нет, не всю! Он не мог не замечать трогательные знаки внимания со стороны простых людей, сочувственные, какие-то извиняющиеся улыбки встречных офицеров, чиновников. В Красноярске приятно удивил его порывистостью и неприкрытой восторженностью юный Николай Степанов. Сам губернатор, умудренный опытом, был более осторожен, чем его сын, и, как ни странно - более понятен. Он подробно рассказал о своей деятельности, о планах, как бы приглашая принять в них посильное участие и уж никак не предаваться отчаянию. Этот деловой разговор более всего успокоил Шаховского. И призыв Лунина "рассказать всю правду" - казался еще более неуместным, никчемным.

Кому нужна эта правда? Насмерть перепуганному свету? Забитым шпицрутенами солдатам?

И все же где-то в глубине души теплилась и зрела мысль: "Мы не забыты. В глазах народа мы мученики за них, а не "государственные преступники". Нужно ли убивать своими показными добродетелями и смирением это святое зерно? А если оно, вопреки всему, не мертво, а стремится прорасти?"

Федор Петрович Шаховской был доставлен в Туруханск 7 сентября 1826 года. Туруханский исправник Воскобойников донес об этом событии рапортом. А чтоб начальство не усомнилось в личности "государственного преступника", прибывшего на поселение, дал словесный портрет с чисто полицейской тщательностью:

"...Федор Шаховской ростом 2 аршина 8 1/2 вершков. От роду - 30 лет. Волосы на голове и бровях светлорусые, бакенбард не носит, глаза темно-голубые, лицом бел и худощав, нос прямой, подбородок выдавшийся вперед. Особенные приметы: на верхней губе, с левой стороны, небольшая бородавка". (Приведенный выше и все последующие документы, рапорты, донесения, письма взяты без изменения с копий и подлинников с сохранением орфографии и пунктуации (Прим, авт.).

Да, губернатор Степанов сказал правду: только несколько древних, вросших в землю, домов, со следами мастерской рубки, сохранили на себе отблеск "златокипящей Мангазеи".

Давно прошли те времена, когда каждую весну мимо Туруханска на Нижнюю Тунгуску проходило по 500 - 700 человек на промысел пушного зверя, когда туруханская ярмарка собирала по нескольку тысяч людей: вольные промышленники, веселые свободолюбивые поморы, гости из Новгорода, Ярославля и самой Москвы-матушки разгоняли вековую глушь. Прошли времена, когда вольные промышленники спокойно жили бок о бок с инородцами, когда жизнь держалась не на страхе, не на оружии, а на взаимном доверии. Да и ясак когда-то был терпим. Оскудела тайга, ушли промышленники, обеднели тунгусы, а налоги возросли. И какие налоги! На дорогу, на дома, на бани. Это для кочевниковто? Налоги шли в карманы чиновников. В ход пошли водка, обман, грабеж. Остались жить те, кому деваться некуда, забывшие дела своих дедов и забытые миром. Томились насильно водворенные казенные крестьяне, военнопоселенцы - озлобленные казаки, кляня "гиблую" землю, остались мелкие купчишки, надеясь обмануть вконец, разоренных тунгусов и обманывая между делом своих, русских, которых и русскими-то уже назвать было нельзя. Забыли они земледелие, забыли веселый перестук топоров своих дедов, ставивших дома-теремки, оплетенные деревянными кружевами. Ни ремесла, ни промысла. И ютились обрусевшие тунгусы и отунгусившиеся русские кто в чумах, кто в голомо-полуземлянках. Жизнь остановилась на месте. Вот о таких поселениях и людях сто лет спустя писал Вячеслав Шишков: "Кругом простор и нет простора: ноги крепко вросли в землю, душа без крыл. Удивительно живут люди - камни какие-то".

Наверное, таким же было первое впечатление Шаховского, когда обходил он Туруханск в поисках жилья. Одни дома были слишком бедны, в других встречали неприветливо, прослышав, что доставлен со стражниками и даже с енисейским исправниками - государственный преступник.

Та вольнолюбивая струнка, которую приметил Шаховской у сибиряков, словно лопнула, накалясь от мороза. Они были слишком оторваны от цивилизованного мира и придавлены не то чтобы нуждой, а постоянной борьбой за существование. У них не было даже привязанности к земле, как у самых бедных крестьян России; они жили одной надеждой на Енисей-батюшку да тайгу-матушку. Только тайга чаще оборачивалась злой мачехой.

Обойдя безрезультатно село, Шаховской вернулся в приказную избу. Даже официальные лица, не говоря о жителях, называли так, по старинке, канцелярию Окружного управления - "приказ", "приказная изба".

- Не пускают, господин Шаховской? - ухмыльнулся исправник Воскобойников. - Ну я им, шельмам, сейчас мозги просветлю. Ишь, разборчивые варнаки.

- Я бы не хотел так, вопреки желанию хозяев, господин исправник, - возразил Шаховской. - Я готов купить дом или часть дома. На зиму. Ну, а будущей весной, пожалуй, и начну свой строить, с вашего разрешения. Жить, полагаю, не один год. - Он спокойно и чуть иронически улыбнулся.

- Господин исправник! - вмешался писарь, разбитной и смазливый, - ежели господину... Шаховскому желателен дом, не пройти ли мне с князем... прошу прощения, с господином Шаховским до Анисьи Сусловой? Дом просторный, а. бабка в нужде. Это вдова отставного сотника. Утоп он три года назад, - пояснил писарь Шаховскому с учтивостью. Писарь смекнул: коли дом купить собирается - то уж чаевые, они, почитай, уже в кармане звенят.

Бабка Анисья оказалась не бабкой, а пожилой женщиной строгой иконописной красоты. Смуглость кожи, следствие северного солнца и жестоких ветров, оттеняла белоснежная кайма домашнего платка. Поверх него другой, черный платок. Из-за спины Анисьи выглядывала сероглазая девочка лет четырнадцати.

То, что Шаховской назвал ее не бабкой Анисьей, а по имени-отчеству, как госпожу какую-то, Анисьей Семеновной, удивило хозяйку.

Гость не был похож на каторжника. А какие они, государевы преступники, Анисья не знала. Муж когда-то говорил о таких: "...стало быть, супротив государя", но и сам толком не знал, что это такое; в Туруханск же еще никого не ссылали, кроме как в Троицкий монастырь провинившихся монахов.

Дом был чистый и довольно просторный: кухня и две горницы, соединенные прихожей. Шаховской уже знал от словоохотливого писаря, что Анисья живет с внучкой Ариной. Родители девочки осели в дудинском зимовье, куда бабушка Арину не пускает. Да и родители не настаивают очень: лишняя обуза в маленьком холодном домишке. Мужик промышляет зверя и рыбу - надеется встать на ноги. Да не фартит.

Шаховской, опять удивив хозяйку, спросил разрешения сесть.

- Вы, Анисья Семеновна, вероятно, уже прослышали, что я - государственный преступник? Но поверьте мне - я никого, кроме врага на войне, не убивал. Не грабил, не тратил казенных денег. Вина моя в том, что ослушался государя-императора. Веры я православной. Женат. Есть сын. По причине малого возраста сына и беременности своей жена не могла следовать со мной. Но может и приехать.

- Да чего ты передо мной, как перед попом на исповеди, милай? - растаяла Анисья. - Знаю уже - жилье тебе надобно. Чего же сразу не зашел? И я не супротив, да вот и внучке ты вроде приглянулся. А касаемо провинности - не моего это бабьего ума дело. По обличью вижу - не варнак.

- Ну и расчудесно, - ответил Шаховской. - А если Арина кое-что по хозяйству мне поможет - так я отдельно заплачу.

- А сейчас, любезный, - повернулся Шаховской к писарю, - будь добр, найди людей, чтоб принесли вещи. И вот что еще, - он протянул ассигнацию, - купи пару бутылок вина, сладостей...

Наутро Анисья вернулась из приказной избы расстроенная. Шаховской, напротив, был впервые за долгое время оживлен, почти что весел: вечером, "на минутку", справиться, как устроился новый житель Туруханска, забежал исправник Воскобойников. За бутылкой вина он был прост и обходителен, разговоров неприятных не вел, а подчеркивал даже, что жилье будет спокойным и никто притеснять, он многозначительно произнес, "опального князя Шаховского" не будет. Повернувшись к хозяйке, произнес еще более многозначительно: - Знаешь, Анисья, какого я тебе жильца направил? Не знаешь. А вот кого: у Федора Петровича был предок, звали его боярин князь Мирон Шаховской, и он основал Мангазею. И по его повелению пришли люди сюда, заложили Туруханский острог. Разумеешь?

Исправник Воскобойников оказался довольно образованным человеком. Намекнул между прочим, что и сам оказался здесь не по доброй воле и ждет не дождется нового назначения. И человеком он казался неплохим.

Все началось лучше, чем предполагал Шаховской. Потому и проснулся он поутру в прекрасном расположении духа. Спросил хозяйку с улыбкой

- Что-то вы не в духе, Анисья Семеновна? А утро-то просто чудо! Вот не думал, что на Севере может быть такая дивная осень.

- Расстроишься, барин, - села на лавку Анисья. - Недоимки требуют, да и подушную подать раньше сроку.

- Да вы не расстраивайтесь, Анисья Семеновна. - Шаховской отодвинул чашку. - Я уплачу вам сейчас за постой вперед за год. Или давайте так: продайте мне половину дома? Я вас не сживу, не бойтесь. А если дом построю - пусть ваша половина у вас и остается. Глаза у Анисьи просветлели. Она затеребила край платка

- Это как же, барин? Полдома купишь, а он вроде и наш? Не пойму что-то...

- Ну, ладно, - рассмеялся Шаховской. - Полдома я куплю тотчас. Дело к зиме, и вам для хозяйства деньги нужны. Верно и шубки у Арины нет? А ежели построю дом, вы будете со мной рассчитываться по частям, лет десять. Мне ведь не к спеху...

- Добрый ты человек. Вон исправник-то вчера сказывал про тебя - князь, вельможа, а ты прост, как самый ни есть простой человек.

- А я и не князь и не вельможа, - усмехнулся Шаховской, - все это в прошлом. Нет у меня титулов, как я у тебя, Анисья Семеновна. И не зови меня барином.

- Спасибо, барин... Федор Петрович. Я спокойна теперь. И суседам помогу. А другим-то - худо. Не избежать порки.

- Как это порки? - Шаховской встал. - За что пороть грозился исправник?

- За недоимки, барин, - Анисья вздохнула. Шаховской, накинув бекешу, вышел из дому.

- Господин исправник, господа! - прямо с порога обратился он к обоим исправникам. - Хозяйка только что сказывала мне - вы собираетесь... наказывать недоимщиков?

- Господин Шаховской, - ехидно улыбнулся енисейский исправник. - А как, позвольте спросить, поступал ваш управляющий с вашими крепостными, не уплатившими оброк? Шаховской побледнел, но сдержался.

- Как только я вступил во владение поместьем, я раздал пахотные земли крестьянам, назначил оброк сообразно действительному положению в хозяйствах, полностью отменил барщину и стал нанимать работников. Разоренным после страшного пожара крестьянам села Ореховец оказал безвозмездную помощь. - Усмехнулся. - Господин нижегородский губернатор Крюков, кстати отец двух таких же, как и я, государственных преступников, написал донос, что я развращаю своих крестьян, подавая дурной пример соседним. И это также мне было поставлено в вину. - Помолчал, вновь повторил вопрос:

- И как велики недоимки туруханских жителей? Исправник Воскобойников заглянул в журнал, ответил сокрушенно: триста семьдесят рублей.

- У меня есть в наличии четыреста рублей, - Шаховской полез в карман - соблаговолите принять их. И прошу вас, избавьте людей от наказания.

- Господин Шаховской, - усмехнулся енисейский исправник, - ваша филантропия делает вам честь. Только позвольте спросить - вы всех туруханских жителей намерены взять на свое попечение? Благотворительность не лучшее средство против лени. Так вы очень скоро наплодите нам бездельников. И притом принять от вас взнос...

- Господин Шаховской, - поспешил вставить слово исправник Воскобойников. - Ваше доброе намерение избавляет нас от лишних хлопот. Но ваш взнос... Как записать его, если у каждого жителя различные подати? Не лучше ли... - мягко закончил он, стараясь не замечать колючего взгляда енисейского исправника. - Не проще ли будет вам самим раздать деньги жителям? И каждый житель, как полагается по закону, явится сюда, уплатит подать и получит соответствующую расписку?

Как ни странно, Анисья Семеновна разделила мнение исправника и наотрез отказалась разносить деньги по домам.

- Ты, барин, своим деньгам хозяин, тебе видней как поступить. Только доброта без меры и ребенку помеха. Иному и розги нужны. Думаешь, всех только нужда задавила? Ан нет! Иных и лень, и вино. Эвот как. Вот на летней ярмарке увидишь, как загуляют мужики. Таким помога, что лишняя чарка - во вред. Позовука я старосту. Он человек справедливый. Подскажет, кому дать в руку, а кому и в морду...

После этого случая отношение местных жителей к Шаховскому резко переменилось. Рыбаки частенько посылали ребятишек со свежей рыбкой - побаловаться то стерлядкой, то осетринкой, то нельмой, то муксуном. А уж о жирной, тающей во рту селедке-туруханке и говорить нечего. Ребятишки шли к Шаховскому охотно: и карамелькой угостит, и сказку интересную скажет. Потянулись к нему и взрослые, "на огонек", послушать о войне с Бонапартом.

Шаховской, между тем, узнавал впервые так близко условия жизни того самого народа, о котором так много говорили, спорили... Мужики, становясь откровеннее, поругивали порядки и местную власть, да так, что Федор Петрович переводил разговор.

Чаще он рассказывал о земледелии, помня совет Александра Петровича. Мужики смущались, почесывали затылки.

- Мерзнет здесь все. Как есть все мерзнет. Репу сеяли - вымерзает. Одна редька кое-как держится. Да чего с нее проку? Разве что с квасом, на опохмелку, - посмеивались они.

- А вот будущей весной попробуем! - не сдавался Шаховской. - Велик ли труд несколько гряд вскопать возле дома? Семена у меня есть, и я дам их безвозмездно.

- Коли так - попробуем, - соглашались мужики без энтузиазма. - Чего там! Однако - померзнет.

Шаховской, не желая обострять отношения с исправником, несколько раз заходил к нему, приглашал послушать беседы. Воскобойников посмеивался.

- А я и без присутствия знаю темы ваших бесед. Ничего предосудительного в них пока не вижу и взаимоотношения с местными жителями считаю пристойными. А вот рассказы о кампании с Наполеоном - послушаю. Намерение ваше открыть школу для детей - на мой взгляд - полезное. Но надобно испросить согласия губернатора.

В очередном рапорте о поведении "государственного преступника, находящегося на поселении", написал, однако, двусмысленно: "...Шаховской из 400 имеющихся в наличии рублей 370 раздал местным жителям, отчего от жителей имеет особое расположение..."

Все изменилось с внезапным отъездом исправника. Простились они довольно дружелюбно и тот шепнул на прощание Шаховскому:

- Исполняющим мои обязанности остается сотник Сапожников. Он, разумеется, будет выслуживаться изо всех сил. Постарайтесь не портить с ним отношений.

Легко сказать - не портить. Старый, малограмотный служака из кожи лез, чтоб добиться постоянной должности исправника - не очень обременительной в этом, богом забытом краю, но при определенной ловкости весьма доходной. Для него Шаховской был всего лишь "государственный преступник", не более. И о вверенном его попечению лице, как гласило предписание жандармского управления, он, Сапожников, исполняющий обязанности исправника, должен нести неукоснительное наблюдение. И он вел это "наблюдение", заходя, когда ему вздумается, в комнату Шаховского, бесцеремонно, в его отсутствие, ворошил бумаги на столе, допекал расспросами, описывал в рапортах каждый шаг. 10 ноября 1826 года в рапорте за № 816 он написал:

"Государственный преступник Шаховской ведет себя благопристойно и никаких за ним закону противных поступков не замечено, кроме того, что он, Шаховской, намерен был отправить куверт".

Этот "куверт" - подробная записка на имя директора Петербургского ботанического сада академика Фишера и гербарий северной флоры - вызвал серьезные столкновения и окончательно испортил отношения Шаховского с Сапожниковым.

Еще по пути в Туруханск Шаховской отметил, как с приближением к северу меняется растительность. Он пришел к правильному выводу: чем выше широта, тем ниже растения. Низкорослые, карликовые деревья - не особая порода, а изменение вида под воздействием температуры, состава почвы и наличия вечной мерзлоты. И Шаховской был первым, кто заметил эту закономерность и сделал важнейший вывод: многие виды растений - деревьев, овощей, злаков могут приспосабливаться к другим климатическим условиям. Растения можно "приучить к Северу, как привык к нему человек".

Сапожников несколько раз спрашивал, заходя к Шаховскому, с какой целью он рисует карту. Это была климатическая схема. Шаховской вначале пытался разъяснить ему, что это такое, но безуспешно.

Задержав "куверт". Сапожников решил таким образом отомстить строптивому ссыльному. Вызвав Шаховского, он потребовал объяснить, что и с какой целью он направляет в Академию.

Письмо он вскрыл, хотя и не имел на это права: по существующему положению этим официально занималось III отделение - иначе жандармское управление. Ничего не поняв из прочитанного, он и потребовал объяснения.

Посланный за Шаховским писарь, уже не просто из определенного расчета, а из искреннего расположения убеждал Федора Петровича не вступать в спор с исправником.

Вы уж помягче, господин Шаховской, ведь, как говорят в народце, плетью обуха не перешибешь.

Но "помягче" Шаховской не мог. Едва глянув на конверт и поняв, что его вскрывали, не сдержался:

- Как вы смели, господин Сапожников?

- Но-но, сударь, не забывайтесь! Шаховской, поняв, что "забылся", сказал, приведя исправника в робость:

- господин Сапожников! Как вы изволили прочитать, адресую я письмо не просто Российской Академии, а Императорской! Надеюсь, вам понятно, что это официальное учреждение и письмо предназначено лицам, пользующимся доверием его Величества? Я вынужден буду сообщить о задержке и вскрытии письма в департамент полиции!

Отлично понимая, что вконец портит отношения с Сапожниковым, он все же написал на имя Бенкендорфа жалобу на задержку писем, уведомляя, что и без этого они крайне редки: почта приходит раз в месяц, а в весенне-осеннюю распутицу и того реже. Не знал Федор Петрович, что большинство его писем, даже к жене, задерживается именно III отделением. Оторванный от мира, он испытывал тяжелейшие душевные муки, что вскоре сказалось и на здоровье. Появлялись мысли о смерти. Поэтому он писал:

"Жену свою оставил в тяжелой беременности, с мучительными припадками, с нею сын наш Дмитрий по 6 году... Но если несчастье постигнет меня и последняя отрада исчезнет в душе моей с ее жизнью, то одно и последнее желание мое будет, что сын мой останется на руках ее семейства, в роде отца ее князя Дмитрия Михайловича Щербатова..."

В ответ на отчаянное письмо - гробовое молчание. Даже радостное письмо жены о благополучных родах было задержано на три месяца.

17 декабря Шаховской был вызван в канцелярию окружного управления. Он знал: прибыла почта и есть что-то "касательно его" и шел торопливо, прикрывая лицо от ледяных порывов ветра. По лицу Сапожникова понял ссыльный, что произошло нечто необычное. И не ошибся. Жалкая кроха монаршей милости согрела отчаявшуюся душу. Губернатор Степанов, едва получив в связи с коронацией царский указ, со специальным фельдъегерем отправил его в Туруханск, чтобы чуть-чуть обнадежить несчастного изгнанника. "По чувствам милосердия, желая в сей торжественный для нас и России день, облегчить еще более жребий сих преступников, повелеваем: сосланного в Сибирь на поселение бессрочно Шаховского, оставить на поселение на 20 лет". Облегчить еще более! Каков цинизм! Но все же, хоть есть теперь какая-то надежда. Посмотрел на преисполненного важностью момента исправника.

- Господин губернатор, - продолжал Сапожников, - предписал о таковом Высочайшем Его Императорского Величества повелении объявить находящемуся в Туруханске Шаховскому. Что я и сделал. Имею сообщить еще одно важное известие. - Сапожникову казалось, что сейчас-то отыграется он, а не этот бывший князь. - Господин губернатор... - уткнулся в бумагу, - "разрешает посылать письма кому угодно"... но! - исправник поднял палец, - "требует разъяснить: все письма будут препровождаться из почтовых контор ему, Степанову, для отсылки в III отделение".

Шаховской к изумлению исправника улыбнулся почти весело. Он уловил во внешне грозном предупреждении губернатора хитрую уловку и тонкий расчет: до него дошла история с тем злосчастным "кувертом" Фишеру и Степанов решил как-то помочь ссыльному. Шаховской ответил со всей серьезностью, на которую он был способен при виде самодовольного служаки:

- Господин исправник! Прошу покорно отписать господину губернатору Степанову о том, что государственный преступник Шаховской с подобающей его положению внимательностью выслушал предупреждение. Впредь Шаховской будет отправлять почту с ведома туруханского исправника, дабы на казенном втором конверте ставился адрес на имя господина губернатора.

- Извольте! - Польщенный и обрадованный своей "победой" Сапожников расшаркался даже. - Именно так, слово в слово я и отпишу господину губернатору.

Большего Шаховскому и не нужно было: он знал - Сапожников передаст все дословно и Степанов все поймет правильно.

Действительно, исправник так и отписал, присовокупив в состоянии вдруг вспыхнувшего душевного расположения: "...ведет себя благопристойно и никаких за ним закону противных поступков не замечено".

Но что можно взять из этих дурацких рапортов? Степанов попытался втолковать исполнительному служаке: "Рапорта ваши совершенно неудовлетворительны, ибо всякая неблагопристойность и противозаконные поступки сами по себе преследуются законом; но поведение разуметь должно - отношение и к самой нравственности".

Сапожников, прочитав суровое письмо губернатора, взопрел от расстройства. Перечел еще раз и загрустил - "нравственность". - А как изволите понимать это слово, господин губернатор?

Наконец, после тяжелых душевных терзаний, отписал.

Несмотря на досаду, Степанов, не утративший чувства юмора, громко хохотал. "№ 5, от 1 февраля 1827 года. Господину гражданскому губернатору и кавалеру!

Честь имею донести, что нащет нравственности Шаховского наружного распутства никакого не замечено, но каков же настоящий образ мыслей, проникнуть совершенно мне невозможно, по той причине, что часто временного с Шаховским обхождения иметь не могу, находясь в беспрестанных занятиях по делам службы.

Относительно же расположения к нему жителей, как туруханскнх, равно и отживущих от Туруханска, вверх по Енисею, приобрел расположение через осуждение их деньгами, обещанием улучшить их через разведение картофеля и протчих огородных овощей, превозмещая им дешевизну хлеба и прочих вещей в быту необходимых, не сообразен ли таковой способ Шаховского в приобретении к нему от жителей расположения по настоящему роду жизни, о сем для благоусмотрения Вашему Превосходительству честь имею представить".

Больше вопросов о нравственности губернатор не задавал. На рапорты отвечал ясно, не давая пищи для превратного истолкования. "Не следует воспрещать хозяйственных занятий, - и потому, ежели он разведет картофель и другие огородные овощи, что прежде в Туруханске не было, и будет их раздавать, или продавать жителям,то сие не может принести никакого вреда, кроме пользы".

Несколько ободренный, Шаховской стал более деятельным. В свое время он прослушал курс знаменитого врача Лорера, приобрел некоторые познания в медицине и теперь решил пополнить знания, чтобы как-то помочь жителям Туруханска, в котором не было даже фельдшера. Удалось, наконец, начать занятия с детьми, правда не настоящие, школьные, как надеялся он, но и отдельные беседы и уроки письма и арифметики должны были в будущем дать какие-то плоды.

А рапорта следовали из Туруханска один за другим.

1 марта: "Шаховской занятия имеет чтением книг, составляет из оных лекарства, коими пользует одержимых болезненными припадками... но в таком занятии никакого успеху не замечено".

1 апреля: "Принял на себя обязанности обучению малолетних детей здешних жителей, за что отцы к нему расположены..."

С апреля у Сапожникова, преисполненного радужных мечтаний о карьере, прибавилась новая забота.

0

4

"ПО ЧУВСТВАМ МИЛОСЕРДИЯ..."

Глухой, вьюжной зимой, хотя по календарю весна - конец марта, - у Полярного круга чуть приподнимается в полдень солнце над тундрой. Двадцать третьего марта, занесенный снегом, полузамерзший, полубольной, был доставлен в Туруханск еще один декабрист - Николай Сергеевич Бобрищев-Пушкин.

Молодой офицер генерального штаба, поэт, был приговорен к десятилетней каторге, которую по "монаршей милости" заменили пожизненной ссылкой. Местом пребывания определили Средне-Колымск, зимовье в несколько домиков.

Одиночная камера Петропавловской крепости, безысходное одиночество в снежной Колымской пустыне подорвали здоровье и душевные силы молодого человека.

Его брат, Павел Сергеевич, тоже ссыльный, просил не за себя, за брата, умолял Николая I спасти от гибели несчастного. Как н на следствии, в прошении на имя царя, Павел Сергеевич, талантливый математик, - все брал на себя, утверждая, что Николай был втянут в дело, что примкнул к движению не по убеждению, а единственно из чувства привязанности к нему и что он готов принять еще более суровую кару во имя спасения брата, свершившего лишь ошибку.

И монарх снизошел к мольбам. Место ссылки было заменено... на Туруханск. И срочно, невзирая на зиму, мороз, болезнь Бобрищева-Пушкина, понеслись по тысячекилометровым дорогам фельдъегерские тропки. Путь декабриста лежал через Якутск, Усть-Кут, Илимск и далее, по Ангаре. Не позволили ему сделать остановку и в Енисейске, до вскрытия реки - приказали следовать дальше. Преисполненный важности от решения государственного дела, в служебном рвении енисейский пристав Лалетин доставил его в Туруханск. Самолично.

Шаховской тепло принял собрата по несчастью, радушно предложил свою маленькую комнатку. Впрочем, не предложил даже, а распорядился занести вконец ослабевшего от безумной скачки Николая Сергеевича, уложил в свою постель.

Анисья Семеновна тотчас принесла клюквенного морсу и замерла, разглядывая горестно бледное, исхудавшее, заросшее клочковатой бородой молодое лицо еще одного "государственного преступника". На сунувшегося было Сапожникова зашипела, как рассерженная гусыня:

- Не время, ваше благородие! Успеешь еще, казенная твоя душа, вынюхать все.

Сапожников ушел. Когда-то он был в близких отношениях, а еще ранее в подчинении покойного сотника Суслова и ругаться с вдовой сослуживца до поры до времени считал неудобным. Или невыгодным. Анисья Суслова пользовалась влиянием среди туруханских жителей.

Постояв в изголовье Бобрищева несколько минут молча, она вдруг прикрикнула на внучку:

- А ты чего рот раскрыла, басурманка? Не понимаешь, язви-тя, что вешши таскать из горницы надо? Улыбнулась Шаховскому.

- Давайте-ка, Федор Петрович, горницами меняться. Нам, бабам, и маленькой хватит. А друг твой не шутейно болен. Не простуда у него, а нервная горячка, - добавила она шепотом. - Душа истомилась. Вишь, какие глаза стылые? Да с тобой оттает, в душе твоей на всех тепла хватает, - и Анисья, вдруг покраснев по-девичьи, засуетилась, захлопотала.

Через неделю новый поселенец окреп, встал на ноги и решительно заявил, что ему хочется жить одному. Уговоры не помогли. Он вел себя странно. То язвил над местными жителями, то вдруг раздал людям все: и деньги, и теплую одежду, заявив, что он теперь простолюдин и будет существовать на солдатском довольствии, установленном для ссыльных. А оно составляло 6 копеек в день и 2 пуда муки в месяц. Уговоры Шаховского, уже понявшего, что подобные пожертвования ничего по существу не меняют, что милостыня эта - капля в океане нищеты - не помогли.

Подавленный, растративший уже в период следствия все силы, Бобрищев-Пушкин стал апатичен, бездеятелен и не верил ни в какую будущность. Жить он устроился, как докладывал все тот же Сапожников, "в дом мещанина Скорнякова".

Первый рапорт сотник настрочил 28 марта 1827 года.

"Об образе жизни его в краткое время узнать невозможно, кроме того, что он в состоянии бедного, показывает себя помешанным разсудка, впротчем на будущее время о поведении и образе жизни оного доносить Вашему Превосходительству не премину". Но и через месяц, кроме того, что "...читает духовные книги, обхождения со здешними жителями и разговора не имеет" - ничего нового он сообщить не мог.

Когда бы ни заходил сотник, он видел Бобрищева за столом, заваленным духовными книгами, которые одолжил ему священник местной приходской церквушки. С ним он и проводил время в беседах, избегая Федора Петровича.

Шаховской пытался расшевелить меланхоличного товарища, но тот досадливо отмахивался.

- Ни к чему это, Федор Петрович. И ваши потуги заняться огородничеством на этой, богом проклятой земле и сеять зерна просвещения в головы мещан, а тем паче, аборигенов, все это тлен и суета сует. Мы - жалкие черви... Долг наш до конца нести тяжкий крест. - И потирая тонкой исхудавшей рукой высокий лоб, преждевременно изрезанный морщинами, горько иронизировал. - Помните историю России? Где оно, гордое племя славян по имени авары? Так и мы: "Погибоша аки обры, не оставиша ни имя, ни наследка". Вот вы читаете чудные сказки Пушкина. Возможно, люди запомнят их. И имя поэта запомнят. И Мирона и Семена Шаховских, благодаря Карамзину, запомнят. А вот Николая Бобрищева-Пушкина и Федора Шаховского государь постарается вымарать из памяти людской. Мы аки обры. Уж поверьте мне, Федор Петрович... И еще примите совет. Не надо "дразнить гусей". Зачем эти сказки о попе и балде, о глупых царях и Иванушках-"дурачках-умниках"? Не приведет это к добру. И гордыня ваша и независимость - не нравятся местному начальству. Вот заходил ко мне Сапожников, посмотрел одобрительно на эти святые писания и на вас пожаловался, на непочтительность вашу. - Бобрищев саркастически рассмеялся.

- Вы знаете, Федор Петрович, - продолжал он, - в какой форме сотник настрочил на вас донос? Во-первых, проходя мимо, вы "фамильярно посмотрели" на дом исправника. Ну, эту дремучую глупость поймет "просвещенный монарх". Но не все же доносы так безобидны! За каждым нашим шагом следят, лезут с разговорами, вскрывают наши письма, суют нос в книги, в личные вещи... - Он побледнел. - Тяжко, Федор Петрович... И потом... меня мучают кошмары, дикие головные боли, галлюцинации... Вы знаете, конечно, недавно я выгнал на мороз своего хозяина, избил его... Я извинился, сослался на болезненный припадок. Но, кажется, это было наяву: Скорняков ночью прокрался в мою комнату, начал шариться по столу... Но кошмары действительно преследуют меня... Кровь... Падающие солдаты в снег... Визжащая картечь... Виселица... с еще пустыми пятью петлями. Шпицрутены... Вопли... Стоны... Барабанный бой рвет перепонки, бьет по мозгам... В северном сиянии я вижу кровь, она стекает на меня, я весь в крови... Федор Петрович, дорогой, ведь я схожу с ума!.. - Бобрищева затрясло. - И самое страшное, я понимаю это сам... Глаза его расширились и он протянул руку к окну. Вот видите, на снегу тень от ворот? - Сейчас я понимаю, что от ворот. Но эта тень, как от виселицы, преследует меня... Одна, огромная, над всей Россией, виселица в кровавом зареве этих леденящих душу сполохов! Я устал, Федор Петрович. Не отговаривайте меня. Быть может, монастырская благость, тишина кельи, духовные книги, в которых есть своя мудрость, - успокоят мою душу. Не отговаривайте и не вздумайте шутить, Федор Петрович. Мое решение обдуманно: я уже подал прошение в Святейший Синод. Шаховской ждал чего угодно, только не этого. "Боже! Ведь это же самоубийство! О какой монастырской благости говорит он, на память читавший "Декамерона" и восторгавшийся "Гаврилиадой"? Не местный ли Троицкий монастырь, с его настоятелем Апполосом, тихая святая обитель? Нет, ни за что!" Он решил бороться до конца и пустился даже на невинный обман, надеясь воздействовать именно на болезненную щепетильность и мнительность Бобрищева- Пушкина.

- Николай Сергеевич! - осторожно начал он. - Я христианин и не позволю себе усомниться в вашей искренности, а тем паче - отговаривать вас. Порой и у меня мелькали подобные мысли, но я еще далек от какого-то решения. Но дело не в этом. Ты, Николай Сергеевич, открыл передо мной свою душу, излил боль. А обо мне ты подумал? Ты холост и не знаешь, что такое семья, - жена, дети. А я плачу по ночам. Один, в тоске, в душевных муках. Я надеялся на поддержку товарища, а ты нашел утешение в духовных книгах. По-дружески, по-христиански ли это? Или скажем честно: ты не доверяешь мне, как и Скорнякову? Если ты не согласишься жить со мной, я буду думать... Бобрищев вскочил, глаза его сверкнули гневом...

Анисья Семеновна видела, как после перехода к Шаховскому, благодаря участию и лекарствам, постепенно оттаивает душа нового жильца. Несмотря на еще случавшиеся припадки глубочайшей меланхолии, ей нравился Бобрищев. А в Шаховском она и души не чаяла. Арника любила обоих одинаково. "Дядя Коля" был даже ближе: сердце девочки тянулось к слабому. А когда он был здоров, то пел забавные песни и помогал ей готовить уроки, над чем посмеивался "дядя Шаховской". Бобрищев-Пушкин даже начинал входит во вкус школьной деятельности. Здоровье шло на поправку.

Видя все это, Шаховской решил поговорить с ним о создании в Туруханске частной школы.

Николай Сергеевич внимательно выслушал его проект, улыбнулся.

- А признайся, Федор Петрович, ты ведь не напрасно втравил меня в занятия с Арникой? Ты, как кошка, неслышно подкрадываешься, а хватка у тебя - тигриная. И кто дал тебе это прозвище - "тигра"? Лунин, наверное? - Помолчал, думая о чем-то своем и продолжал уже серьезно и убежденно. - Прожект твой, Федор Петрович, мне нравится. Если только родные пришлют деньги - внесу свой пай. Поправлюсь немного - буду, как и ты, вести беседы... На новом моем поприще - беседы или проповеди, как угодно - главная цель.

- Ты о чем это, Николай?

- Ты думаешь мое желание уйти в монастырь, это бред умалишенного? Нет, я действительно подал прошение, причем первое - еще из Средне-Колымска. Дальнейшую свою жизнь я мыслю на поприще миссионерства. И Троицкий монастырь, созданный монархом-просветителем Тихоном, имеет богатейшее книгохранилище. Подожди, Федор, не перебивай, - заволновался он. - Разве священнослужители - Нестор-летописец, Симеон Полоцкий, Палладий, Спафарий ничего не сделали для просвещения Руси? Вот откуда мой выбор...

- Заблуждаешься, Николай! Согласен, эти люди сделали немало. Но когда? Когда не было светских школ! Но и это не все! Их успех - в непротивлении властям и догматам церкви. Ты вспомни мучеников, что подвергались наказаниям, хотя того же протопопа Аввакума. Ты вспомни судьбу Кампанеллы, Коперника, Роджера Бэкона! Свободомыслие еще долго будет встречать сопротивление, где бы оно ни проявлялось: в светской или духовной жизни, в армии или Академии.

- В чем-то ты прав, Федор... - И закончил решительно: - А пока вот моя рука, я буду вместе с тобой проводить занятия! И не бойся - не на духовные темы. Это уже была победа. И Бобрищев действительно сдержал слово и беседы проводил интересно, с увлечением. Шаховской и не подозревал, что у его друга такие обширные познания и прирожденный дар педагога.

- Да, тебе, Николай, - шутил он, - надо изменить фамилию: не Бобрищев-Пушкин ты, а Бобрищев-Коменский. (Ян Коменский - великий чешский педагог (авт.)).

То, что Бобрищев-Пушкин подал прощение в Синод, с вполне понятной легкостью стало известно исправнику. Поэтому им был отправлен очередной рапорт. "Настроение его простирается в туруханский Троицкий монастырь для богомолья". Вероятно в связи с этим, а возможно и для ознакомления на месте с деятельной жизнью Шаховского, развернувшего широкую переписку с Императорской Академией наук, открывшем настоящую школу, в Туруханск выехал енисейский окружной начальник Бобылев, ловкий и осторожный чиновник, человек с болезненным самомнением. Дорогой он заболел и прибыл в Туруханск с мыслью, что ему, чего доброго, не придется возвратиться домой: он отлично знал о том, что в этой глуши нет даже захудалого лекаря. К счастью для него, Сапожников вспомнил о Шаховском и посоветовал пригласить его. Шаховской, добровольно взяв на себя обязанности лекаря, не считал себя вправе отказать в помощи и явился тотчас. За лечение он взялся всерьез и через несколько дней Бобылеву значительно полегчало.

Может быть, болезненная слабость, а может быть радостное чувство выздоравливающего человека повлияли, но Бобылев, пригласив к себе Бобрищева- Пушкина, выслушал его внимательно, после чего написал губернатору Степанову обстоятельное письмо.

"Находящийся в Туруханске Бобрищев-Пушкин с самого своего прибытия сюда был в величайшей степени ипохондрии, которая для людей недальновидных показывала его рассудок помешанным. Главная причина происхождения таковой сильной ипохондрии, как полагать с достоверностью можно: находящаяся в нем черножелчная болезнь, понесенное им наказание, раскаяние в своем преступлении, трудный переезд из Колымска в Туруханск, крайняя его бедность и даже нищета, в коей он и ныне находится. В разговорах он очень молчалив и печален, участь свою сносит с видимою горечью".

Во время болезни Бобылев принимал ссыльных на квартире каждый день; Шаховского как врача, Бобрищева как собрата по болезни. В разговорах был ровен, слушал всегда внимательно, отечески внушал, что только достойное поведение может облегчить их участь. Отслужив молебен в честь своего избавления от недуга, Бобылев отбыл в Енисейск.

Каково же было негодование декабристов, когда в присутствии не только должностных лиц, но и купцов, Сапожников огласил предписание отбывшего окружного начальника. "Объявить им (Шаховскому и Бобрищеву - Ж.Т.), призвав в канцелярию, чтоб они никогда ни выше, ни возле меня стоять не смели, а остановились бы наряду с прочими молельщиками н оказывали, как в церкви, так и во всех публичных местах должное званию моему уважение".

И исправник, и судебный заседатель, и священник, и местное купечество были непрочь наладить отношения с ссыльным князем, потомственным дворянином, пусть сейчас "государственным преступником" (но ведь не все вечно под луной!). Но главное - человеком состоятельным, а для женщин - столичным кавалером. Но Шаховской не искал этого общества. Он водился с простолюдинами, копался в земле, в лекарственных порошках и травах, писал "заумные" письма, - словом занимался непривычными и подозрительными для них делами.

Осенью 1827 года чиновный Туруханск всполошился. Сапожников не находил места. От самого губернатора Степанова пришло предписание - немедленно направить Шаховского в Красноярск. Причем предписание было изложено в форме, которая привела в смятение всех, кто еще вчера указывал Шаховскому, чтобы тот "не забывал своего положения". А тут еще строжайшая приписка енисейского окружного начальника Бобылева, который два месяца назад требовал "поставить бывшего князя на подобающее ему место". Испуганный Сапожников вновь и вновь перечитывал строки указания Бобылева и никак не мог уразуметь происшедшей с тем перемены. "Предписываю с получением сего губернаторского предписания немедленно направить из Туруханска в Красноярск в приготовленной крытой лодке находящегося здесь Федора Шаховского (уже не "гос. преступника", а на всякий случай, просто - Шаховского - Ж.Т.).... таким образом проделать путь, чтобы Шаховской не потерпел каких-либо неблагоприятностей, особливо по нынешнему времени. 1) Водным путем и иметь неустанное попечение о сохранении оного, ровно и об имении его, находящегося при нем. 2) По станциям до Енисейска для тяги лодки брать потребное число лошадей или собак, а буде оных не случится, тогда пристойное число людей. 3) По прибытии в Красноярск доставить Его Превосходительству". Сапожников посмотрел на писаря.

- Ты бы, братец, сходил к господину Шаховскому, пригласил его в канцелярию. Или мне самому сходить? А ежели это государево милосердие и прощение?

Не находил себе места и Бобрищев-Пушкин. Шаховской, скрывая безуспешно охватившую его радость, старался утешить товарища, подбодрить. Он видел, как постепенно оживает Николай Сергеевич, проникается интересом и к беседам, и к опытам огородничества, как охотно занимается с Ариной. Милая, бойкая и способная девочка, удивительно быстро освоившая грамоту, стала их общей любимицей. Даже какое-то чувство грусти охватило Федора Петровича при мысли о расставании с ней. А Аринка, радуясь за "дядю Шаховского" и терзаясь в предчувствии разлуки, спрятавшись подальше, горько плакала.

Бобрищев-Пушкин, ругая себя за "дикий эгоизм", ничего не мог поделать с собой, глядя на сборы Шаховского. Тяжелое чувство ипохондрии, казалось, оставившее его, снова наваливалось неотвратимой тяжестью.

- Николай, дорогой мой друг! - утешал его, как мог, Федор Петрович. - Прежде всего я еще не знаю, что ждет меня впереди. Может быть, монаршее милосердие это новая пытка? - Говоря так, Шаховской и не подозревал насколько он близок к истине. Но сейчас эти слова были сказаны единственно из чувства сострадания к товарищу.

- Но почему перемены коснулись только тебя одного? - Бобрищев покраснел, - прости, Федор Петрович...

- Я понимаю тебя, Николай. Действительно, почему именно я? Но я надеюсь, что ты тоже дождешься изменения своей участи. Крепись, дорогой друг. И не бросай начатого нами дела.

Шаховской был растроган проводами. Об Анисье Семеновне и говорить нечего: чудесные ее рыбные пироги, в изобилии напеченные в дорогу, были просолены слезами. "В кои веки увидела впервые настоящих людей, душу омыла, как в светлом родничке, в доброту человечью поверила - да улетает ясный сокол..."

В Красноярске Шаховского уже ждали. Николай Степанов договорился заранее о его жилье и купец Мясников предоставил Шаховскому две просторные комнаты в своем большом каменном доме, недавно возведенном неподалеку от городской управы, на стрелке Енисея и Качи.

Федор Петрович был искренне тронут проявленной заботой. Хозяева приняли его радушно и в первый же вечер Шаховской познакомился с красноярским обществом.

И здесь чувствовалась рука молодого чиновника по особым поручениям - Николая Степанова: собрались не только представители купеческой гильдии, но и молодые чиновники, объединенные не только дружбой, как отметил ссыльный, но и какой-то общей идеей. Да и купцы, приглашенные Мясниковым, деятельным, могучим, громкогласным н напористым, были под стать ему - не толстосумы и лабазники, а люди "себе на уме".

- Пионеры вольного сибирского рынка, - представил их Николай, лукаво поблескивая глазами.

"Пионеры" пили, как лихие гусары, и молодежь вскоре перешла в отдельную комнату. Здесь Николай Степанов, усадив Шаховского в сторонке, сообщил.

- Отец просил вас, Федор Петрович, прийти завтра поутру в канцелярию, откуда он вызовет вас к себе.

- Как понимать мой срочный вызов? - волнуясь спросил Шаховской.

- Об этом я и хочу поговорить с вами, дорогой Федор Петрович. В ответ на неоднократные запросы отца, где он просил о переводе вас и Бобрищева- Пушкина, ссылаясь на состояние здоровья и примерное поведение, пришло разрешение о вашем переводе. - Николай вздохнул. - Бобрищев повредил себе своим прошением об уходе в монастырь. Вопрос решает Синод, хотя отец и написал, что просьба его была продиктована тяжелой душевной болезнью. Хочу предупредить вас сразу: Красноярск не указан вам постоянным местом жительства. Это исключительно инициатива отца. Пока идет переписка, а она будет идти медленно, - Николай ухмыльнулся, - живите себе спокойно здесь. Авось и останетесь. Ваше присутствие было бы полезно и для нас... Но об этом потом.

Это "потом" так по-настоящему и не состоялось. Шаховской понял, что в Красноярске сложилось какое-то общество и старался не сближаться с ним, хотя было оно легальным, о чем сообщил ему сам губернатор Степанов, добавив, однако, что царь пока не утвердил его. Это общество называлось "Беседы об Енисейском крае". В свое время Шаховской создал в Москве "Общество громкого смеха". А что из этого вышло?

Как-то в беседе губернатор посетовал на проволочку с выходом в Петербурге "Енисейского альманаха", первой попытки собрать литературные опыты сибиряков-красноярцев.

- Государь еще будучи наследником, нимало не смущаясь, любил повторять скалозубовские слова: "Фельдфебеля б в Вольтеры вам. Он в две шеренги вас построит, а пикните - так мигом успокоит".

Боюсь, что теперь этот афоризм он применит на практике... Федор Петрович, вы направляли в Петербург какие-либо заметки, записи, кроме естественнонаучных наблюдений?

- "Размышления о прошлом"? - Шаховской махнул рукой. - Полагаю пустым занятием... Но вы на что-то намекаете, Александр Петрович?

- Сотник Сапожников помимо меня донес в III отделение о происшедшей между вами стычке. Письмам к Фишеру заинтересовалась канцелярия Бенкендорфа. Предосудительного, судя по запросу, не найдено, но ваши занятия естественными науками, ваш интерес ко мхам и лишайникам сочли...

- Занятиями умалишенного? Это я не раз слышал в Туруханске. Значит, мои записки не дошли до академика Фишера? Степанов развел руками...

Губернатор тактично умолчал, оберегая душевное спокойствие Шаховского, что Бенкендорф лично его запросил: "В своем ли уме государственный преступник Шаховской?" На что он ответил двусмысленно: "Серьезно болен", добавив, что и Шаховской, и Бобрищев-Пушкин нуждаются в лечении и им необходима перемена места жительства. Так зародилась прочно укоренившаяся версия о "сумасшествии" Шаховского.

Между тем, оказавшись в Красноярске, тот тотчас начал приводить в порядок свои туруханские дневники, заметки, наблюдения. Хотя Степанов и не смог ничего сказать о судьбе большого письма к Фишеру, Шаховской понял, что оно пропало безвозвратно.

Да, письмо, а точней научная статья в форме дневника наблюдений, показавшаяся жандармам "записками сумасшедшего", не дошло до адресата. Но не пропало для истории. Вот что писал Шаховской: "Я предлагаю вниманию г-на Фишера первые плоды моих трудов". Предлагал он наблюдения за развитием на Севере мхов, лишайников, папоротников, плесневых грибков. Он не только наблюдал их в естественном состоянии, но и разводил дома, чтобы проследить стадию развития растений, что вызывало насмешки и нелепые до идиотизма обвинения. Шаховской писал: "Здесь ивы не достигают обычно свойственной им высоты и диаметра... Все остальные растения этого семейства превращаются здесь в кустарники". Это было научное наблюдение, легшее в основу биологии Севера.

Жандармское управление задержало не только статью к Фишеру, оно задержало и письма к жене, наполненные резкой критикой местного начальства, рисующие картины бесправия и произвола, рассказывающие о тяжких душевных муках. Обеспокоенная молчанием мужа, Наталья Дмитриевна обратилась на "высочайшее имя". Ей сообщили, что Шаховской болен и вероятно - душевно. На просьбу выехать к больному последовал отказ: Николаю I много хлопот доставляли жены декабристов, находящиеся с мужьями на читинской каторге, особенно Муравьева, Волконская и Трубецкая. Не оставляя надежды, Наталья Дмитриевна написала теплое, обнадеживающее письмо, просила и его обратиться с прошением на "Высочайшее Имя" о переводе для лечения в Россию. Слезно умоляла: "не делать ничего предосудительного". Сообщала, что влиятельные друзья не оставляют заботы о нем.

Шаховской жестко усмехнулся: "Государь ждет от нас изъявлений верноподданнических чувств и покаянных писем?"...

Чаще всех, пользуясь положением чиновника по особым поручениям, к Шаховскому забегал Николай Степанов. Он приносил нужные книги из богатой библиотеки отца, записки по различным вопросам, заметки Степанова на полях рукописи Шаховского. Но главной целью его визитов было желание привлечь декабриста к сотрудничеству в сатирическом листке "Минусинский раскрыватель". Советы Шаховской давал, но сотрудничать, как и в обществе "Беседы об Енисейском крае", отказывался, ссылаясь на крайнюю занятость работой над записками о Туруханске. Губернатор Степанов не раз урезонивал сына. - Ты, Николай, чересчур прыток. Сатира не скоморошество. Мальчишество еще в тебе гуляет, а не здравый рассудок. И Шаховского вы не беспокойте. Он делает нужное для всех дело. Притом Федор Петрович серьезно болен. То, что он ложится в больницу - не уловка, а печальная необходимость.

Бобрищев-Пушкин сдержал слово и продолжал занятия с туруханской ребятней и беседы со взрослыми. Но тоска, помимо воли, все чаще охватывала его.

"Только Арина умела отвлечь его от грустных размышлений. Чутким детским сердцем понимала она настроение Бобрищева, ластилась к нему, задавала вопросы или просила объяснить, украдкой глядя на осунувшееся лицо своего беспокойного и очень ласкового постояльца: она слышала по, ночам его тяжелое бормотание и приглушенные рыдания.

Письма Шаховского были целым событием, особенно первое, над которым долго сидел в одиночестве Николай Сергеевич.

"Разлучаясь с тобою, я почувствовал и до сего времени ощущаю большую утрату в сердце моем. Ясные, откровенные беседы наши, соединившие нас под мирным кровом нашей хижины, навек останутся впечатлением в душе моей". Только теперь Бобрищев-Пушкин понял, какую огромную роль играл в его туруханской жизни Шаховской, какой моральной силой и поддержкой был он. Письмо вдохнуло надежды: Шаховской писал Бобрищеву, не называя имени губернатора, о хлопотах, которые должны изменить его судьбу.

Над следующим письмом всплакнула Анисья Семеновна, тронутая заботой и лаской человека, по существу чужого ей.

Распечатав письмо, узнав о новостях, ничего не прибавивших к его личной судьбе, Бобрищев вышел на кухню.

- А вам, Анисья Семеновна, снова привет и даже особый, с сюрпризом.

- Да, что ты, барин, милай? Ежели можно - почитай-ка.

Бобрищев начал читать нарочито торжественно: "Кланяйся всем туруханским нашим знакомым, особенно добрым твоим хозяевам. Я очень горевал, узнав о болезни Арины, и радуюсь, что она излечилась. Бабушке Анисье Семеновне посылаю 5 рублей на память". Анисья Семеновна заплакала.

- Господи, голубь дорогой, по отечеству глупую бабу величает, как барыню какую. Да окромя, как от него, да от тебя, милай. за всю жизнь такого обхождения не видывала. - Подняла заплаканное лицо к иконе, не сказала, выкрикнула давно вынашиваемое, наболевшее. - Да, что же это такое, господи? Есть ли она, правда на белом свете? Ответь мне, господи, вразуми темную голову: почему ироды да кровопийцы, воры да охальники живут припеваючи, в достатке и ходе, а добрые люди казнь лютую принимают?

Родные братьев Бобрищевых-Пушкиных, быть может, и не были "ворами, иродами и кровопийцами", но они навечно запятнали себя тупой жестокостью по отношению к детям и раболепием перед троном. Они прокляли детей, они отказали им во всякой материальной помощи.

Еще в период следствия, когда особенно необходимы были помощь и поддержка, Николай Бобрищев-Пушкин получил письмо от отца. Отец гневно отчитывал сына за "грехи молодости, ввергшие в компанию злонамеренных людей, авантюристов, опозоривших дворянскую честь", требовал "искренне повиниться перед молодым государем, чье сердце обливается кровью, глядя на павших, но еще не погибших", "чистосердечно признаться во всех молодых грехах, назвав имена злодеев, вскруживших пьяными речами молодые, хмельные головы"...

Узник одиночной камеры воспринял письмо, как намек на тактику поведения, продиктованное однако растерянностью и непониманием их истинной, благородной цели.

Перед царем он повинился, используя все верноподданнические выражения, а родителям написал искреннее письмо, где разъяснял, во имя какой благородной цели принес себя в жертву. Убеждал, что никто "не совращал" его, что это его убеждения.

Второе и последнее в жизни письмо от родных ошеломило его, окончательно подорвало нравственные силы.

Письмо было не только от отца - все родные подписались под ним и самое страшное - мать! Они, все, не только не принимали, не только не понимали, а открыто, злобно смеялись над их жертвой, отказывались называть "закоренелого злодея" сыном и родичем...

Жертва... А нужна ли была России эта жертва? - не раз задавал он себе мучительный вопрос. Ему, вольноссыльному поселенцу, было во сто крат тяжелее, чем его брату каторжанину Павлу. В Чите, а затем и на Петровском заводе каторжане жили большим коллективом, поддерживая друг друга и материально и духовно. В спорах и дискуссиях рождалась истина, осознавалась цель, правильно оценивалась их роль в судьбе страны. А здесь, в одиночестве, один на один с сомнениями, колебаниями, отчаянием и потерей перспективы. Одна отрада и поддержка - письма и посылки Шаховского. Получив осенью, перед самым ледоставом, посылку с теплой одеждой и кожей на сапоги, Бобрищев расстрогался и загрустил окончательно: он понял, что не будет никаких изменений в его судьбе, что придется провести здесь зиму, может быть, и не одну.

И снова охватило его тягостное чувство меланхолии, и снова зачастил к нему местный священник.

Однако зима, вопреки тяжелым предчувствиям, прошла значительно легче, чем предыдущие: впервые через добрые руки Александры Муравьевой получил он известие о брате Павле и небольшой денежный перевод. Туруханские жители, те, что вняли советам Шаховского и занялись огородничеством, сняли неплохой урожай капусты, а особенно репы, и в знак благодарности всю зиму подкармливали его сведшей рыбой, зайчатиной и полярными куропатками. Бобрищев-Пушкин написал Шаховскому бодрое письмо, просил выслать семян: новое дело начало увлекать и его. Приехали с низовьев Енисея родители Арины, стало тесней, но и оживленней. Михей, промышленник и рыбак, мужик крепкий, был полон планов и радужных надежд: два охотничьих сезона и две путины ему фартило и теперь он намеревался сколотить небольшую артель. Был он рассказчиком превосходным, к нему чуть ли не ежедневно приходили гости, и Николай Сергеевич узнал много нового и сам включался в разговоры. Группа ребят, с которыми начал занятия Шаховской и продолжил Бобрищев-Пушкин, делала первые успехи.

Казалось, душевное равновесие Николая Сергеевича уже восстанавливается, как внезапная жестокая простуда надолго уложила его в постель. Две недели боролся он со смертью, не раз прибегал священник, чтобы принять причастие, но Анисья Семеновна выходила его, отпоила отварами только ей ведомых трав.

Бобрищев встал на ноги, но душевно опять надломился: недавнему блестящему офицеру было тяжко умирать в одиночестве и забвении,

Весной, вслед за ледоходом прибыл новый исправник Вахрушев. Привез он с собой решение Синода.

- "Государь Император по чувствам милосердия соизволил сему преступнику вступление в монастырь, буде точно имеет он к тому побуждение и желание", - торжественно провозгласил он.

- Побуждения и желание... - как эхо повторил одинокий изгнанник, и надолго замолчал, собираясь с мыслями. - Может святая обитель укрепит мой дух и тело... - едва слышно прошептал он и махнул безразлично рукой. - Я согласен. - И отрешенно улыбнулся растерянной Анисье Семеновне. - Ну, чего вы? Чай не в крепость иду - на богомолье...

Не знал несчастный "богомолец" главной приписки лицемерного монарха. Напрасно искал он спасения у бога. Христианин Николай I распорядился о "брате во Христе Николае Бобрищеве "по чувствам милосердия": "НО СИЕ НЕ ДОЛЖНО ИЗЪЯТЬ ЕГО ОТ НАДЗОРА ПОЛИЦИИ".

Казак Сидельников, как доложил "по стафету" исправник, сдал гос. преступника Николая Бобрищева-Пушкина игумену монастыря под расписку. С рук на руки. Как по этапу. Начался еще один круг ада.

0

5

"ПО ЧУВСТВАМ МИЛОСЕРДИЯ..." (п р о д о л ж е н и е)

Шаховской через Николая Степанова узнал о решении Синода и резолюции царя немного раньше, чем Бобришев-Пушкин, и переживал, волнуясь за судьбу его. Перед отъездом из Туруханска ему казалось, что Бобришев вроде бы отошел от своего намерения уйти в монастырь, во всяком случае он больше не заговаривал об этом. В последнее время никак не находилось оказии, чтобы отправить письмо через частные руки, укрепить надежду одинокого товарища, отговорить от роковой ошибки. И вот это известие от туруханского исправника на имя губернатора. Шаховской был в отчаянии. А его участь также складывалась не к лучшему. Губернатору Степанову пришлось сообщить Шаховскому горькую весть: "Государь не разрешил местом жительства Красноярск и определил Енисейск".

В конце мая 1828 года после двухлетней читинской каторги в Красноярск прибыли декабристы Сергей Кривцов, Иван Аврамов и Николай Лисовский. Они были полны надежд. Много поздней декабрист Розен писал: "Расстались мы, радуясь за них, что им будет свободнее за частоколом. Но вышло потом, на деле, что нам было лучше, чем им. Поселенцам нашим было очень худо в местах отдаленного Севера".

Но друзья сейчас не думали о будущем: они были на свободе!

В губернской канцелярии их принял молодой обходительный чиновник и несколько смущаясь, словно он был в чем-то виноват перед ними, сообщил, что местом жительства им определен Туруханск и что до отправления они могут жить в заезжей, или на частной квартире, уведомив в этом случае полицмейстера.

Догнав их на лестнице, оглянувшись, спросил тихо:
- Господа, из вас кто-либо знает Федора Петровича Шаховского?
Друзья недоуменно переглянулись, и Сергей Кривцов ответил неопределенно:
- Допустим...
- Господин Шаховской живет неподалеку от городской управы, в доме купца Мясникова... Он должен выехать в Енисейск, но сейчас несколько болен. Он будет рад видеть вас, господа. Он проживал в Туруханске и сможет ознакомить вас с тамошней жизнью.

Шаховской принял собратьев по изгнанию с радостью. Не скрывая правду, поведал им о тамошней жизни, о жителях, о том, что удалось сделать за время ссылки.

- Мы везем письмо от Павла Сергеевича - брату. Как его здоровье?

- К сожалению, я ничего определенного сказать не могу, - помрачнел Шаховской, - Николай Сергеевич совершил ошибку и, боюсь, непоправимую: он ушел в монастырь. Быть может, вам удастся переубедить его, спасти - срок послушания не истек и по существующим духовным законам он может покинуть монастырь.

...Вечером у Шаховского собрались красноярские друзья.
Федор Петрович предупредил новых товарищей заранее, что придут честные, хорошие люди, правда, излишне откровенные. -

- Неосмотрительность может довести их до беды, - заметил Шаховской. - Они носятся с идеей Общества, которое государь вряд ли одобрит, готовят к выпуску литературный альманах, но он тоже лежит без движения... Словом, - закончил он несколько иронически, - красноярцы хотят быть похожими на нас, в дни нашей молодости и даже бравируют этим.

Друзья удивленно посмотрели на Шаховского, но промолчали...

Пришли Алексей Мартос, сын известного скульптора, автор интересных записок об Отечественной войне и военных поселениях, которых не мог простить ему Аракчеев, Александр Кузьмин, по отзывам жандармов "чиновник не совсем благонамеренный", уже немного знакомый молодой чиновник Николай Галкин, который по характеристике завистников "выслужился из простых казаков"; прибежал редактор Иван Петров и оживленно начал рассказывать, что "Енисейский альманах" начали печатать в Петербурге.

Пришли неразлучные друзья поэт Владимир Соколовский и Николай Степанов. Соколовский крепко пожал руку трем изгнанникам, как пароль произнес три слова "...храните гордое терпенье", Николай передал привет от отца и с улыбкой добавил, что "красноярский сатрап" завтра просит их пожаловать к нему. И многозначительно подчеркнул, подмигнув товарищам: "Кон-фе-ди-ци-ально!"

Друзья стояли ошеломленные. То, что здесь собрались умные, образованные люди, прекрасно осведомленные о жизни России, хотя и было в какой-то мере удивительно и, конечно, радостно (как-никак Сибирь, Красноярск), но услыхать после декабря двадцать пятого года такие речи?! И слова Пушкина?

Иван Аврамов, чувствуя, как бешено колотится сердце, глядя в глаза Николаю Степанову, начал:
- Темницы рухнут и свобода... Степанов, протянув руку:
- Вас примет радостно у входа... На их руки легла третья рука. Это Владимир Соколовский:
- И братья меч вам отдадут!
- Вы знаете "Послание в Сибирь"?
- Да, знаем. Но не знаем ответа, хотя уже нам известно, что он есть.

И Аврамов, глядя поочередно на всех, прочел "ответ". Но имя автора - Александра Одоевского, не назвал... Помолчали.

- ..."Мечи скуем мы из цепей и вновь зажжем огонь свободы, и с нею грянем на царей, и радостно вздохнут народы!" - как эхо повторил Владимир Соколовский. - Как сказано! Это не то, что моя местная сатира "На смерть Александра I".

- Нет, почему же! - захохотал Николай Степанов. - Разве это не остро, господа? "Русский император в вечность отошел; ему оператор брюхо распорол..." - И он дочитал, под общий смех, памфлет до конца.

И снова пришли на память слова Одоевского, как общая клятва. Словно тяжкий груз слетел с души изгнанников.

"Да-да: "наш тяжкий труд не пропадет: из искры возгорится пламя". Вот они, непогасшие искры, вот оно-будущее пламя! Пусть Туруханск, долгое изгнание, пусть смерть! Она не будет напрасной. Их дело живет и будет жить!"

Пусть им казалось, что в действиях красноярцев что-то от позы - да разве не болели и они этой же болезнью? Но они сердцем, умом чувствовали: зреют новые силы! Они уже верили в будущность новых друзей и узнают позже, что Владимир Соколовский будет привлечен по делу Герцена, а сын губернатора будет сотрудничать в журнале "Искра", станет редактором герценовского "Будильника". До поздней ночи рассказывали декабристы о читинской "Каторжной Академии", о "сибирском прогрессе", намеченном ссыльными. На читинской каторге начали они самую серьезную учебу. Историю читали Бестужев, Муравьев, Муханов, Спиридов; Одоевский читал лекции по теории и истории литературы; Торсон вел географию и рассказывал о своем участии в кругосветной экспедиции Беллинсгаузена; ученый медик Вольф преподавал физику, химию, анатомию, физиологию; Павел Сергеевич Бобрищев-Пушкин - высшую математику; Завалишин и Вадковский - астрономию. Многие изучали иностранные языки, ремесла.

И очень часто разговоры сводились к их общему делу. Декабристы на каторге стремились осмыслить опыт своей борьбы с самодержавием, феодально-крепостническим строем, понять причины, приведшие их к неудаче 14 декабря. И постепенно складывалась широкая программа, в которой исходя из обстановки на первый план выдвигались просветительская и хозяйственная деятельность. Нет, декабристы не сложили оружия, они пришли к выводу о необходимости предварительного подъема Сибири как огромнейшей и неотъемлемой части России. Изменить систему налогов, создавать крестьянские банки, образцовые хозяйства, открывать школы, как общеобразовательные, так и сельскохозяйственные, помогать крестьянам в обзаведении инвентарем и привлекать сюда переселенцев из Европейской России - вот в чем видели декабристы выход для отсталой Сибири.

И главной политической задачей ссыльные декабристы считали уничтожение колониального гнета...

Уезжали друзья из Красноярска в Туруханск, напутствуемые добрыми пожеланиями, снабженные богатейшей библиотекой, воодушевленные тем, что и здесь есть единомышленники, преисполненные жаждой демократической деятельности. И еще теплилась у них надежда, что новые красноярские друзья, да и сам губернатор, сделают все возможное, чтобы облегчить их участь. Правда, первое впечатление об енисейском губернаторе, на другой день после встречи с молодыми красноярцами, сложилось самое тягостное.

"Не провокация ли якобинствующего сыночка вчерашние разговоры?" -холодом стиснуло сердце Аврамова, когда Степанов стоял и, недовольно выпятив нижнюю губу, начал выговаривать им:

- Ежели государь император, снизойдя к мольбам ваших родителей и надеясь на искреннее раскаяние государственных преступников, всемилостивейше соизволил заменить вам каторгу вольным поселением, то сие не даст вам права устраивать сборище! Не сметь оправдываться! - и он пристукнул ладонью по столу. - Мой сын зашел, чтобы передать вам срочный вызов ко мне и что застал он? Гусарское гульбище! Похвально! - Степанов глянул в сторону злорадно улыбающегося секретаря. - Прошу вас, друг мой, срочно разыщите указ его превосходительства графа Аракчеева от 1810 года - "О поселениях и хлебопашестве". Имею намерение направить деятельность этих "гусаров" сообразно мудрым указаниям канцелярий его императорского величества!

Проследив тяжелым взглядом за проворно удалившимся чиновником, Степанов сел и устало повел рукой:

- Прошу садиться, господа! - усмехнулся горько, кивнул на плотно закрытую дверь. - Дожил "его превосходительство"! Изволите видеть - ломаю комедию перед своим секретаришкой. Иезуит. Фискал. А выгнать - нельзя! Пока при мне -меньше напакостит. Кто-то из участников вашей встречи неосторожно обронил слово. А он - где рохля, а тут подхватил! Николай, ловкий шельма, сунул на лестнице бутылку Мартосу и Кузнецову и учинил им в приемной разнос за появление "в непотребном виде в присутственном месте". Он - чиновник. Ну, и... губернаторский сынок. Друзья во фрунт, оправдываются: "не отмякли еще после ночи. Виноваты!" Лицедеи! - Степанов спрятал улыбку, задумался.

Горько было на душе. Чувствовал: беда ходит рядом. Ответ императора на просьбу учредить Общество "Беседы об Енисейском крае" прозвучал, как предупреждение: "Я никакой пользы в сем Обществе не вижу и поэтому на оное не согласен!" От Бенкендорфа получил разнос за Шаховского.
А ведь не возражал, кажется, о перевода в Красноярск.
- Крутые времена...

- Вы что-то сказали, господин губернатор? - встрепенулся Кривцов, поняв тяжелое, двусмысленное положение Степанова.

- Простите, отвлекся. Заботы гложут, - Александр Петрович продолжал. - Господа, прошу вас быть осторожней в поступках и в переписке. Все что возможно в моих силах - сделаю для облегчения вашей участи. Об указе Аракчеева я не придумал. Сын объяснит вам его истинную пользу.

Заслышав шаги, друзья понимающе переглянулись, встали. Степанов с умной, иронически грустной улыбкой, кивнул одобрительно. Взял из рук вошедшего секретаря бумагу, бегло глянул на нее.

- Извольте заготовить письмо на имя туруханского исправника господина Вахрушева. Сделайте копию Указа Аракчеева... Спросите, что предпринято для развития земледелия... - Губернатор повернулся к ссыльным. - Вы можете идти. Все необходимые бумаги вам вручит чиновник по особым поручениям... Этим чиновником оказался Николай Степанов.

- Я ознакомлю вас с Указом Аракчеева, - он вытащил из папки еще один лист, прочитал: "О предметах, какие наблюдать по внутреннему хозяйству".
- Что, опять розыгрыш? - осторожно спросил Шаховской.

- Нет, Федор Петрович, это серьезный документ и отец очень сожалеет, что запамятовал о нем и не ознакомил вас перед отъездом в Туруханск. Послушайте:

...Вот что главное... Да!.. "...как по здешнему климату за неспособностью хлебопашества, то вместо оного чтопь огороды непременно у каждой семьи были и нужные овощи для лучшего содержания в оных насажены и посейны, как-то: картофель, редька, репа и прочие продукты были..."

- Чуешь! Бред аракчеевский! - Шаховской взорвался. - А как изволите понимать: "для лучшего их содержания"? Кто это знает? Кто этим занимался всерьез? Николай Степанов мягко остановил его.

- Федор Петрович, дорогой, поймите отца правильно. Он губернатор, должностное лицо. Он не может открыто критиковать официальные указы. А если ненароком кто-то сошлется на его слова? Отец честен и горд и в подобном случае он не станет отрицать своих слов. Даже если они и погубят его. - Николай пренебрежительно махнул рукой. - Ненужная дворянская щепетильность. Сколько прекрасных людей погубила она... - И осекся. - Простите, друзья... Я не имел намерения оскорбить вас.

Его слова больно ударили по сердцам ссыльных декабристов. Шаховской гордо вздернул голову. Лисовский пересилил себя, усмехнулся горько:

- К чему дворянская спесь, господа? Да и на дворяне мы уже, а "государственные преступники". Я сын бедных помещиков, рядовой армейский офицер. Но все мы были воспитаны в духе дворянской чести. В лучшем смысле этого слова...- Лицо Лисовского задрожало. - Но как же эта честь подвела нас, как подло она была использована! "Слово офицера!", "Слово дворянина!" - Кому в пользу, кому во вред неважно, но - "честное слово дворянина!" О-о! Мы как утопающие за соломинку хватались за это понятие, не замечая, что нам подсовывают крючок! И кто? Первый Дворянин России, - Сам Государь Император! "Будьте честны! Помогите понять боль России!" Даже слезы лил. И мы не сумели молчать. Лгать дворянин дворянину? Христианин - христианину? - Лисовский закончил глухо. - Я, например, сказал, где зарыты протоколы заседаний Общества соединенных славян. И другие гордо называли имена друзей. Я с ужасом думаю: а что если потомки прочтут документы допросов, наши показания? Ведь они назовут нас трусливыми предателями! Поймут ли они нас? Поймут ли, что мы были слишком горды, слишком правдивы, чтобы лгать? На его плечо легла дружеская рука.

- Не надо так, Николай. Я еще в каземате понял: с нами играют. И на одном из протоколов следственной комиссии написал - "специально для потомков":

Нас в крепость посадили
И право, по делам:
Вперед, чтоб не шутили,
Не верили людям.

Сергей Кривцов явно ерничал. Были у него и другие стихи и письмо, не для потомков, а для убитых горем родных, которое прочел не верящий ни в чье раскаяние Николай I, и которое не простил Сергею Кривцову, - лицемерно, как и всем, обещая прощение. Кривцов писал из каземата родителям:

"Может быть я уже невозвратно погиб для вас, но я не знаю за собой преступления; я мог заблуждаться, но душа моя чиста. Душа моя и теперь пылает святой любовью к отчизне; я не знал тщеславья, когда ставил своей целью добродетель..."

Тягостное настроение постарался разбить Иван Аврамов:

- Александр Петрович дает нам в руки план целой кампании. Растолкуй нам, Николай Александрович, что задумал твой "Пикколо Демосфена" (Маленький Демосфен - так называл его А. В. Суворов (авт.)). Николай Степанов глянул на Аврамова:

- Да, отец вовремя вспомнил об Указе Аракчеева. Указ, как таковой, - давно изжил себя. Но его никто не отменял! Вот в чем соль! Конечно, нелегко незнающим людям указывать, что, где и когда сеять. Но слушались, сеяли. И забросили. "Не получается". "Земля не та". Вот отец и выслал сегодня грозное письмо по всем уездам: "Как занимаетесь земледелием? А если нет, то почему?" И требования: учить мужиков "лучшему их содержанию"! Понимаете? А учить-то кто будет? Вот вам и дело, и школа! Кстати, подобрал я для вас интересные Указы. И Годунова, и Михаила, и Алексея, и Петра. С оcобым смыслом для наших дней. Глаза Шаховского заблестели:

- Подождите... - Вы, дорогой Федор Петрович, - обратился он к Шаховскому, - направляетесь в Енисейск, а там земли хорошие. Не огородиком можете заниматься, а хоть хутор берите. Есть уже распоряжение: всем желающим способствовать земледелию -выделять свободные земли. Помолчав, Николай Степанов добавил:

- Без ведома отца, но смею полагать, что он бы не возражал, позвольте подарить список его поэмы, или оратории "Поэзия и музыка". Она войдет в "Енисейский альманах", ежели не зарежут господа цензоры. Философия весьма прозрачна.

- Даже так? - поднял брови Сергей Кривцов.- Извольте послушать несколько строк.

Моя гремит потомству лира.
Она перун злодею шлет
И пальму правоте стесненной...

Не просто написать, отдать в печать произведение всего лишь полтора года спустя после расправы над декабристами, где слова "злодей" и "правота стесненная" могут быть поняты только в прямом смысле и отнесены к точному адресу - нужно было иметь недюжинную смелость. Цензор каким-то образом пропустил поэму. "Енисейский альманах" вышел без помарок. Но III отделение не пропустило этого факта. На издателя Селивановского было обращено "особое внимание". Ведь он был тем самым типографом, с которым вел переговоры Радищев об издании "Путешествий...". К тому же, но об этом губернатор Степанов еще не знал, выход альманаха совпал с новыми "возмутительными действиями". В Московском университете, "рассаднике разврата" по выражению Николая I, был раскрыт кружок братьев Критских, в котором "велись разговоры о цареубийстве", рассуждали, что "в России уничтожено человечество" и что самое страшное для царя: "декабристы раскрыли всем глаза".

В этой обстановке и вышел "Енисейский альманах" с поэмой Степанова, вызвавшей "особое внимание" тайной полиции. Ко всему этому губернатор Степанов обращается с прошениями на имя Государя Императора о разрешении учредить общество "Беседы об Енисейском крае". Опять Общество!

Все эти проекты еще припомнит губернатору Степанову император Николай I.

Сергей Кривцов, Николай Лисовский, Иван Аврамов прибыли в Туруханск вслед за весенним льдом, 20 июня 1828 года. Дорога казалась им нескончаемой.

Глядя вслед бесконечным караванам перелетных птиц, Иван Аврамов шутил невесело.

- Счастливые создания! Никто не выбирает для них места жительства. На Кавказ мчатся, на север. А может быть и они по чьей-то воле мотаются?

- По воле божьей! - изрекал невозмутимый Артемьев, квартальный надзиратель, сопровождающий их от Красноярска.

Внезапный вызов в губернскую канцелярию и перемену городского жилья на дальнюю дорогу принял он с душевным смятением и покорностью старого служаки. Его жена обливалась слезами.

- Один как перст, повезет трех каторжников! Да и сам квартальный только хорохорился перед женой и сослуживцами, а на душе кошки скребли: "На самого помазанника божьего руку подняли, а я чего им? - Раз плюнуть!" Но уезжал Артемьев, к удивлению всех, спокойный, улыбаясь многозначительно в усы. В канун отъезда пригласил его к себе сын губернатора, стакан водки поднес и наказал доставить государственных преступников с великим бережением и без излишней строгости. Когда же Артемьев робко высказал свой тайный страх, Николай хохотнул в кулак и доверительно, "одному ему", намекнул, что государственные преступники ждут милости от Государя Императора, а посему будут вести себя "отменно благопристойно", глянул хитро на бутылку: "... и люди они состоятельные".

...Николай Степанов тонко выполнил поручение отца, сыграв на честолюбии служаки, человека по натуре не злобливого и декабристы добрались до Туруханска со всеми возможными в такой дальней дорога удобствами. И в другом оправдался расчет губернатора: Артемьев сообщил исправнику Вахрушеву о "слухах, что будет преступникам послабление". Письмо же губернатора с запросом о том, как развивается огородничество, повергло туруханских чиновников в смятение: как соврать, коли губернаторский нарочный здесь? Вспомнили, как сами смеялись над Шаховскнм вместо того, чтобы показать пример и служебное рвение. Упоминание имени Аракчеева, по чьему указу село Туруханск превратилось в казацкое поселение, лишило исправника Вахрушева сна.

Бесхитростный Артемьев сообщил ему, что "преступникн" привезли с собой семян разных и мешок картофеля, закупив все в Красноярске и по дороге в Казачьем Логу, Енисейске и Ворогове.

К обоюдному согласию ссыльных и исправника Вахрушева вопрос с огородничеством решился быстро. И жители Туруханска, зная уже доброту ссыльных, ожидая хорошего угощения, охотно выкорчевали и вспахали для них свежевыжженную деляну. И чиновники, видя рвение исправника, наняли людей, чтобы засадить одну-две гряды.

Анисья Семеновна чуть ли не первой встретила новых поселенцев и объявила: половина дома, купленного еще Федором Петровичем, после ухода Бобрищева в монастырь, пустует, остались кое-какие вещицы: конторка, письменный стол, две кровати с одеялами, - словом, "милости прошу". Добрая женщина чуть не расплакалась, поняв, что троим, действительно, будет тесновато, тем более, что им нужна еще комната для занятий с детьми. К обоюдному удовольствию выход был найден: продавался соседний дом, небольшой, но теплый. В нем можно было устроить общую спальню и кабинет для работы. А для будущей школы определили комнату в доме Анисьи Семеновны, отчего Арина была в восторге. Девочке опять повезло.

Исправник Вахрушев зашел удостовериться, как устроились ссыльные, подивился обилию книг, полистал отлично изданные, с золотым обрезом, тома "Истории Государства Российского" Карамзина, постучал ногтем по титульному листу с надписью: "С одобрения личной канцелярии Его Императорского Величества", повертел в руках иностранные книги, поинтересовался: "О чем в них?"

Сергей Кривцов выставил на стол бутылку бордо, коньяк и улыбнулся.

- Эти французские и немецкие книги столь же опасны и вредны, как сии французские вина.

Исправник оценил и шутку, и вино. Размякнув, бросил вроде бы сочувственно, что с ними можно жить в мире, а не то что с этим бешеным Бобрищевым, который сейчас больше сидит в монастырском карцере, чем в молельном и трапезном залах. Отношения ссыльных декабристов с исправником Вахрушевым стали, разумеется, не дружественными, но зато и не сугубо казенными. И друзья осмелились попросить его о разрешении посетить затворника Троицкого монастыря, который находился от Туруханска вверх по Енисею, в 30 верстах.

- Одному из вас могу оказать эту любезность, - великодушно разрешил исправник и посмотрел на Сергея Кривцова, уже разобравшись, что он самый богатый из них и имеет в Петербурге влиятельных родственников: перевод на сумму в 1500 рублей кое- что значил.

Только на свидание пошел Иван Аврамов. Он не был знаком с Бобрищевым, но по своей бывшей должности квартирмейстера принадлежал к генштабу, а тот был офицером генерального штаба и мог запомнить его фамилию. Но самое главное - оба были членами Южного общества. Но вспомнит ли? Шаховской говорил, что на него иногда "находит затмение". Исправник уточнил: "В монастыре окончательно сошел с ума, буйствует и сквернословит. С ним невозможно разговаривать... Но извольте, я напишу настоятелю записку...- Помолчал, глянул на бутылку. - Это было бы лучше записки..."

Бобрищев вышел к Аврамову медленным шагом, скользнул по нему тусклым, безразличным взглядом, поскреб жидкую бороденку. Ряса (не ряса, а черный мешок, который одевают на приговоренных к казни) висела тяжело, волочась по мокрой земле монастырского двора.

Но заметив по одежде, что посетитель не служебное и не духовное лицо, и явно не местный житель, Николай Сергеевич ускорил шаг.

Аврамов опередил его вопрос, протянув руку с тщательно свернутым листком, шепнул:

- Это письмо брата вашего, из Читы, и тотчас добавил громко, явно в расчете на монахов, приблизившихся к ним. - Находясь в канцелярии Енисейского губернатора, я узнал, что Святейший Синод рассматривает ваше прошение об уходе из монастыря, Николай Сергеевич! - И не дав опомниться изумленному Бобришеву, взял его под руку.

- Дорогой Николай Сергеевич! Вы, конечно, уже поняли, кто я. Нас сейчас трое в Туруханске: Николай Лисовский, Сергей Кривцов и я - Иван Аврамов. Выслушайте меня: ваш настоятель, благодаря полдюжине бутылок вина, разрешил свидание на несколько минут. Он так был рад "подношению", что не удосужился спросить, кто я.

Прохаживаясь по двору монастыря, старательно уклоняясь от любопытной монастырской братии и особенно от одного, до наглости назойливого, Аврамов рассказал о Павле Сергеевиче Бобрищеве-Пушкине, о встрече с Шаховским в Красноярске, о тамошних друзьях, горячо желающих помочь ему, Николаю Сергеевичу.

- Если вы, дорогой собрат, не прониклись духом смирения и монастырского благолепия, - закончил Аврамов, - вам надобно подать прошения на имя губернатора и в Синод. Об рассматриваемом прошении я сказал нарочно. Не для вас. Для любопытных. Время есть, вы подумайте...

- Смирения? Благолепия!?-прервал его Николай Сергеевич, - о чем вы, Аврамов? Настоятель Апполос - наипервейший пьяница и развратник. Он сквернословит даже во время богослужения. К нему чуть ли не каждую ночь приводят женщин, особенно "новокрешенных" тунгусок. Здесь постоянная слежка за мной. Вы говорите - написать прошение... Да я через две недели, как оказался здесь, написал его. И после этого мне не дают ни бумаги, ни карандаша...- Помолчав, он добавил:

- Вы, наверное, слышали от Федора Петровича, что мои нервы не в порядке? Так вот: монастырская братия, по наущению Апполоса, травит меня ежечасно, доводит до исступления... Я окончательно становлюсь сумасшедшим. И самое страшное - я это осознаю сам. Пока... - Он резко оборвал разговор, увидев подошедшего монаха. Посмотрел на него дико и повернулся к Аврамову, показал тяжелый крест, висящий на голом теле.

- Вот мое спасение... - И не сказав больше ни слова, пошел от Аврамова через двор неверным, шаркающим шагом.

Настоятель Троицкою монастыря Апполос принял поначалу Бобрищева-Пушкина довольно прилично, определил лучшую келью: "как-никак-дворянин и о поступлении его в монастырь знает не только Синод, но и сам Государь". Несколько дней Николая Сергеевича никто не тревожил и даже приносили в келью вполне сносную пищу, тем более, что все наличные деньги Бобрищев-Пушкин тотчас передал настоятелю.

Но вскоре все переменилось. Правда, из кельи его не перевели, но потребовали неукоснительного соблюдения всех служб и монастырских работ.

Дело было в том, что Апполос из разъяснения исправника понял: новый послушник продолжает находиться под надзором полиции. Значит он не имеет никаких прав и привилегий, а раз так - учинил за ним н свой надзор, поручив его казначею иеромонаху Роману.

Обо всем этом Николай Сергеевич не знал и спокойно направился к настоятелю за разрешением пользоваться монастырским книгохранилищем.

- Ты надеешься найти там "Гаврилиаду", "Золотого осла" или "Декамерона"? - Апполос разразился грубой бранью и выгнал его вон.

Вскоре узнал Николай Сергеевич, что в монастыре нет ничего из богатой библиотеки первого настоятеля Тихона, так же как сам монастырь не похож на тихую святую обитель. Он пробовал протестовать против самодурства настоятеля, но подвергался наказаниям тяжелой и грязной работой и угрозами "посадить на цепь". Прошение в Синод было перехвачено и его лишили не только бумаги, но и свечей.

Пытавшийся найти правду и покой в монастыре декабрист Бобрищев-Пушкин, став послушником Николаем, оказался в "узилище смрада, лицемерия и разврата".

В одну из ночей Троицкий монастырь был разбужен воплями и мольбами о пощаде. Это кричал казначей иеромонах Роман, главный доносчик, которого избивал Бобрищев. Монастырская дюжая братия едва сумела вырвать из его все еще сильных рук тяжелый железный крест... 28 июля 1828 года послушника Троицкого монастыря, декабриста Николая Сергеевича Бобрищева-Пушкина, закованного в "ручные и ножные железа" увезли из Туруханска в Енисейск, в Спасский монастырь.

Тягостное чувство охватило трех туруханскнх изгнанников. Каждому было уже знакомо это состояние: полное безразличие, что еще древние римляне называли "тедиум витэ" - отвращение к жизни, и исподволь накопленный гнев, взрывавшийся вспышкой отчаянного бессилия.

- Вот и еще одна жертва жестокого, тупого произвола, - сказал Сергей Кривцов. - Еще одна загубленная душа, когда-то полная мечтой и поэзией.

- Вы как хотите, а я думаю, что Бобрищев просто искал выход, сознательно искал уединения, отдохновения от мрачных мыслей. Нет! - Аврамов взмахнул рукой.-Тысячу раз нет! Это не бред, не помрачение души, а восстание... Какая жалость, что я не понял Николая Сергеевича, не сумел направить его мысли в русло терпения...

- Терпения?!-воскликнул Кривцов. - Терпения во имя чего, от кого? От этого развратника и пьяницы Апполоса, безграмотного причетника, бродяги-монаха, нивесть почему ставшего настоятелем монастыря? Я сумел купить интересные выписки следственной синодальной комиссии. Слушайте.

..."Бил жену служителя Пономарева, в келье, до крови". "Сажал в ножные цепи, сек лозами, бил нещадно служителей... За таковую жестокость нрава, алчбу корыстолюбия, неумеренность винопития, принятие в келью свою женщин, за играние с мужиками в пешки и карты, за площадное ругательство, за повод к соблазну и самый соблазн множа и за другие гнусные поступки..."

Крнвцов перевел дыхание. - Это первый, так сказать, "черновой вариант" обвинения. А вот конечный. Вы только подумайте, какое словоблудие! "К нему каждодневно, неизвестно для какой нужды, ходила одна крестьянская женка и оставалась у него в келье подолгу"... И так далее: "неизвестно", "вероятно", "по слухам". А результат - месячное церковное покаяние и... оставить в монастыре!.. А ты, Иван Борисович, говоришь о терпении...

- Да разве в одном настоятеле все дело? - поморщился Аврамов. - Апполос только частица огромного чудовища, бездушная клеточка больного проказой организма, именуемого самодержавием. Стоило ли губить себя ради ничтожества? Срок монастырского послушания до принятия монашеского сана не истек и Бобрищев мог вернуться в мир, быть вместе с нами. А мы должны запастись железным терпением и употребить все силы на пользу этого края. - Сергеи, не спорь! Мы готовили себя для службы на другом поприще, но разве, в конце концов, цель наша была не та же - благо народа России? И вот он, народ, - перед нами! Темный, нищий, неграмотный, тот, что зовется чернью. И если я увижу, что сумел поднять хотя бы одного, заронить хотя бы искру самосознания и гражданственности в души этих забытых людей - значит жизнь моя отдана не напрасно!

- Иван, ты сказал верно! - вскочил Лисовский.- И-эх! Рубаки! Бей, коли, бери в полон! Слава! Виват! - обнял за плечи друзей. - Я к чему это? Вот в этом и была бы вся моя жизнь. Ладно бы служил под знаменем рыцаря Раевского или старика Суворова, я ведь его слова прокричал. А то ведь служил бы где-нибудь в глухом гарнизоне, пил, дулся в карты, в лучшем случае ушел в отставку в чине майора или получил пулю в лоб от турка, бухарца, или от своего брата-офицера на дурацкой дуэли, или от немирного чеченца. Успокаиваю себя мыслию, что не так уж много я потерял, вступив на поприще борьбы, пусть не против устоев трона, пусть не имея таких идеалов, как вы, а хотя бы против отупляющей аракчеевской муштры, хотя бы за нашего бессловесного солдата, против мерзости офицерской жизни.

- Ну и славно! - улыбнулся Кривцов. -И я думаю, что наши занятия, которые мы начали на читинской каторге и продолжаем здесь, - огромное дело. Знание помогает нам осмыслить и прошлое России и наше прошлое, а главное - заглянуть в будущее. Что там? А вдруг мы окажемся на свободе еще полные сил? К лицу ли нам будет оказаться не у дел? Отставшими, духовно разбитыми, а посему бесполезными для общества? Учиться самим и делиться знаниями, пусть это не такая уж великая цель, но и это цель!

Если позволяла погода, то испросив разрешения начальства, которое сквозь пальцы смотрело на то, что у них появилось ружье, друзья отправлялись на охоту или на рыбалку с местными жителями.

Ранние заморозки убили половину всходов, погиб почти весь картофель, но капуста была великолепна. Обещали урожай и редька, и морковь, и репа. А это уже кое-что значило!

Настоящей учебы еще не удалось организовать, но зато вечерние чтения собирали немало слушателей всех возрастов. Читали не только всем полюбившихся Батюшкова, Жуковского, Пушкина, но и выбирали интересные места из истории Карамзина, что весьма одобрял исправник, на которого неотразимое действие произвел титульный лист со знаком императорского одобрения. И долгими зимними вечерами ярко светилось единственное в Туруханске окно: друзья не просто читали, но горячо обсуждали, спорили, делали выписки из экономических трудов Адама Смита, по-своему осмысливали Всеобщую Историю Миллера.

Летом 1829 года Сергею Кривцову выпало большое, для ссыльного, счастье: он выехал в Красноярск, а оттуда в Минусинск, в "Сибирскую Италию", как писал он друзьям. Он сообщал, что в Минусинске собралась колония ссыльных, замечательных людей. Здесь были братья Беляевы, Александр и Петр - "северяне", Семен Краснокутский, братья Крюковы, Александр и Николай, подполковник Петр Феленберг - "южане" и члены "Соединенных славян" - Иван Киреев, Николай Мозгалевский и Алексей Тютчев.

Он также писал, что они учатся сами и обучают население, открыли мужскую, намерены организовать женскую школу.

Душой минусинской колонии стал Сергей Кривцов, не терявший переписки с туруханскими друзьями. Переписывалась с ними и мать его, оказывая "туруханцам" материальную помощь.

0

6

СЕКРЕТНЫЙ УЗНИК

Совершая путешествие по Сибири, проездом в Красноярске остановился крупный европейский ученый, астроном, норвежец Христиан Ганстен.

По случаю приезда иностранного гостя в доме губернатора был назначен большой прием. Наблюдательный ученый обратил внимание, что общественная атмосфера в Красноярске чем-то отличается от других городов. Теперь, на вечернем рауте, он понял чем. Хозяин губернии, отметил Ганстен, окружил себя способными и интересными людьми.

Прогуливаясь по залу под руку с ученым, Александр Петрович представлял ему своих гостей.
- Извольте познакомиться, - представил он могучего телосложения, русобородого человека. - Прохор Петрович Селезнев, сибирский казак, потомок первых землепроходцев, патриот Сибири, превосходный естествоиспытатель. Может быть весьма полезен для вас, господин Ганстен.
- Читал, господин Ганстен, ваши астрономические и географические труды. С большой любовью пишете вы о своей земле, - сказал Селезнев.

Ученый восторженно затряс его руку, даже слезы выступили на глазах от волнения: "Мыслимое ли дело, здесь, в дикой глухой Сибири, встретить человека, который знаком с его трудами и одобряет их!"
- Спасибо, огромное спасибо, господин Прохор Селезнев! Я обязательно пришлю вам свою будущую книгу о Сибири.
- А пока, господин Ганстен, позвольте презентовать вам наш скромный труд, наш первый "Енисейский альманах за 1828 год", - счастливый и гордый за Селезнева и за всех авторов альманаха, обратился к ученому Степанов.
- Прекрасный рисунок! - восхитился Ганстен, рассматривая обложку журнала.

- Позвольте представить, господин Ганстен, редактора журнала господина Петрова Ивана Матвеевича. Художник - мой сын, Никеля. Господин Петров также автор книги стихов. - Не сказал только губернатор, что в альманахе есть и его большой очерк "Поездка в китайский город Маймачен" и поэма - "Поэзия и музыка".
- Иван Матвеевич, будьте любезны, - попросил он, - прочтите что-либо из ваших стихов!
- Что вы, Александр Петрович, - смутился Петрова - Увольте, прошу покорно. Стихи слабы, писаны в духе провинциального романтизма... Селезнев протестующе поднял руку.
- Не ломайся, Иван Матвеевич. Мы тебя желаем послушать.
- Ну что же, в таком случае извольте!

О, сколь пленительно весеннею порою,
Когда денницы луч погаснет за горою,
И месяц от холма восстанет, пламенея,
Мечтать на берегах картинных Енисея!
Петров закончил с тихой меланхоличностью:
Пустынен Красноярск в безмолвии ночном,
Над блещущей рекой, объятый тихим сном.
Все, все: и вид полей, и вид окрестных гор
Объемлет грустию поэта пылкий взор...

Ганстен, пользуясь всеобщим вниманием, прикованным к поэту, изучающим взглядом окидывал присутствующих. Ему не довелось бывать в петербургских салонах в те времена, когда звучали там горячие слова прекраснейших людей России, ныне рассеянных по бескрайним просторам Сибири. Современное, подавленное, осторожное, приспособившееся к новым порядкам петербургское общество ему не понравилось.. С тем большим вниманием присматривался Ганстен к людям, окружающим любопытную фигуру енисейского губернатора. Александр Петрович, заметив, что гость глубоко задумался, взял его под руку, провел в свой рабочий кабинет.

- Я вижу, господин Ганстен, - начал Степанов, - что вы желаете меня о чем-то спросить? Прошу вас.
Ученый заговорил сначала о генеральном плане переустройства Красноярска, чертеж которого висел на стене.

- Город растет, господин Степанов, и я предвижу в дальнейшем еще больший расцвет его. Думаю, что прекрасные планы простираются и на всю губернию? - Видя, что губернатор утвердительно кивнул головой, достал из кармана записную книжку. - Позвольте зачитать вам свои беглые заметки. Вот о городе: "По проекту это будет самый красивый город Сибири, природа и искусство будут способствовать этому великолепию..." - Поднял глаза, заметил чуть ироническую улыбку собеседника и вдруг спросил: - Скажите, господин Степанов... Известно, что в Сибири и в вашей губернии немалое число людей, подвергшихся... опале. Хотел бы узнать, какое участие в жизни губернии принимают эти люди?

- Никакого! - Степанов резко встал. - Это образованнейшие и культурнейшие люди, но им по Высочайшему повелению не дозволено заниматься никакой деятельностью, кроме врачебной практики и личного хозяйства. Но многие из них, пользуясь удаленностью от властей, осмелились заняться обучением крестьянских детей и пытаются даже открывать частные школы.

- Александр Петрович! Я отлично понимаю вас и ваше щекотливое положение... и все же решусь попросить разрешения на неофициальную встречу с ссыльными. Не скрою, имею намерение поведать миру о тяжкой доле сибирских узников. Обещаю не называть фамилий смелых подвижников. Но сказать о полезной деятельности изгнанников, подчеркнув, что пекутся они лишь о благе отечества своего, нужно. Необходимо, господин Степанов!

Александр Петрович задумался. Ганстен превосходно понимал двусмысленное положение губернатора. Наконец Степанов поднял голову. - В Енисейске находятся двое ссыльных: Шаховской и Бобрищев-Пушкин. С первым встретиться легко. Второй - в монастыре. Я вам дам письмо к настоятелю.

Христиан Ганстен написал позднее о Степанове: "Человек лет сорока семи, веселый, любезный, окружен в своем кабинете различными предметами искусства и естественной истории, минералами, чучелами птиц и животных. Его рабочий кабинет включал коллекцию минералов, а в шкафах и на стенах помещались гравюры, портреты людей северных племен, виды, книги и самые редкие древности... Этот образованнейший человек с высокоразвитым вкусом, показал нам план переустройства Красноярска с широкими улицами, общественными учреждениями, садами".

Обогнув по сухопутью свирепый Казачинский порог. Христиан Ганстен продолжил путь по Енисею, ошеломленный его необъятностью, особенно после слияния с Ангарой.

Неподалеку от Енисейска Ганстен сделал остановку на небольшом хуторе Шаховского. Собственно остановка была счастливой случайностью. Просто Ганстен, увидев несколько строений в стороне от дороги, спросил мужика, что это такое.
- Хутор господина Шаховского, - уважительно ответил тот.
- Майн гот! - вскричал обрадованно ученый. - Какой шастливый слючай! - И он приказал свернуть на проселочную дорогу.

Действительно, ему повезло: в городе пришлось бы сначала представиться местному начальству, испросить разрешения на встречу с ссыльным и, кто знает, не увязался ли кто-либо из чиновников за ним. А Ганстену, кроме специальных научных вопросов, хотелось иметь конфиденциальный разговор с декабристом и передать ему письмо от академика Фишера. Шаховской сидел за письмом. "Дорогая моя Натали! - писал он жене. - в Енисейске, а особенно на хуторе живется мне неплохо. Все, что может утешить меня в уединенной жизни, соединяется в месте нового моего жилища: сухая и теплая комната, добрые и бедные хозяева, хорошее расположение местных знакомых..."

Заслышав стук колес во дворе, глянул в окно. Из возка вылезал незнакомый человек, в глухом сюртуке и широкополой пасторской шляпе. Издалека было видно, как пропылена его крылатка.

- Господин Ганстен? - сбежал Шаховской с крыльца. Он знал уже о путешествующем по Сибири норвежском ученом и понял, что это он.
- О, как всегда, везде большое русское радушие! - растроганно бормотал Ганстен, тряся руку Шаховского.

Прочитав письмо академика Фишера, в котором было много недомолвок, Шаховской поднял на гостя глаза/
- Господин Ганстен, а Федор Васильевич ничего не передавал вам на словах?
- Академик Фишер чрезвычайно доволен вашими сведениями, присланными образцами почв, флоры, фенологическими наблюдениями...
- Об этом Фишер неоднократно писал мне, - нетерпеливо перебил Шаховской. - И сейчас расписывается в любезностях, но умалчивает о главном.
- Да, - после некоторого молчания ответил Ганстен, решив, что горькая правда будет лучше, чем недомолвки, порождающие пустые надежды. - Господин Фишер сказал мне, что если вы будете настаивать на подробностях, то он сообщит вам истинное положение дел.

- Но я же с самого начала предупредил, что совершенно не настаиваю на авторстве, - усмехнулся Шаховской. - Или я не понимаю своего положения?

- Простите, но господин Фишер говорил не только об этом. Он не только опасается цензуры, но он не согласен с духом "Записок" и хотел бы видеть их... Как бы это сказать... - В более приглаженном виде... Ганстен закивал головой.
- Он хотел бы показать ваши "Записки" государю и чтобы они обязательно ему понравились. - Как он сказал, и "для вашей пользы".
- Он академик или царедворец?! - взорвался Шаховской. - Господин Ганстен, допустима ли в науке ложь? - Как можно?

- Конечно, куда как легко классифицировать растительный и животный мир, вести дневник метеорологических наблюдений. И Фишеру сухой гербарий дороже судьбы несчастных инородцев, - устало закончил он.
- Но может быть, Федор Петрович, вы изложили свои наблюдения в чересчур резких тонах?
- Нет, господин Ганстен. Я не только старался быть объективным, я старался кое-где подсластить горькую пилюлю. Но Фишеру нужна одна сладость. И мне жаль Фишера.
- Если бы, господин Шаховской, ознакомили меня со своими "Записками" хотя бы бегло! Я не имею возможности поехать на Север дальше.

- Бога ради! - оживился ссыльный. - Да если бы у меня была копия - я с удовольствием подарил бы ее вам! Но у меня сейчас один экземпляр, частично на русском, частично на французском языках. Фишеру я послал на немецком языке. Но, - продолжал он, - мои записки еще не законченный труд, а всего лишь черновые заметки о Туруханском крае.

Шаховской начал с увлечением рассказывать о времени, когда только "лук и стрелы составляли единственное оружие инородцев". Заметил с легким смешком, что питает слабость к этому времени, ибо предок его Мирен Шаховской пришел на эти земли именно тогда. "Но было бы неверно считать тунгусов, остяков, все туземное население Севера совершенно диким народом. Их одежда, украшения говорят о своеобразном их эстетическом вкусе".

- Я расскажу вам о том, что, по мнению Фишера, не понравится нашему Государю Императору. Я убежден, что при добром отношении к туземному населению, при ликвидации угнетения и пренебрежительного отношения к их культуре мы скоро увидим не "диких инородцев", а таких же людей, как все. Беда в том, что два века общения с Россией не приблизили их к общечеловеческой культуре, хотя, несомненно, общение с простыми людьми уже сыграло положительную роль.

- Какие же меры предлагаете вы? - уже поняв, что "Запискам" не увидеть света, спросил Ганстен.

- Уменьшение налогов, самоуправление, справедливая торговля, - убежденно ответил Шаховской. - Вопрос о торговле - спорный. Губернатор Степанов и молодое сибирское купечество, например, видят развитие Сибири в развитии свободной торговли, в приложении во все сферы свободного капитала. Правда, Степанов считает, что торговлю хлебом должно взять на себя правительство. "Я считаю, что правительство целиком и полностью должно взять торговлю в свои руки и обуздать купцов-хищников. С устранением частного участия правительство распространит благосостояние и довольство на всех обитателей ".

Беседа и чтение "Записок" затянулись далеко за полночь. Ганстен не чувствовал утомления, он был счастлив, найдя в глубине Сибири образованного человека, подарившего ему богатейшие сведения. Шаховской был счастлив вдвойне: в суровом одиночестве встретил умного, понимающего собеседника, ощутил, хоть на время, свою нужность и полезность.

Отлично выспавшись, Ганстен вышел в маленькую столовую-кухню. Прислуга, которую Шаховской звал хозяйкой, подала самовар.
- А где господин Шаховской?
- Они ушли на Енисей. Грустят что-то последнюю пору. И с головой маются. Особенно вчера, как вернулись из Енисейска, были в сильном расстройстве. Да вы кушайте, кушайте, господин путешественник. Федор Петрович обидятся, если я вас не накормлю.
Ганстен нашел Шаховского на берегу у самой воды. Федор Петрович сидел сгорбившись, обхватив голову руками. Ганстен присел рядом, спросил мягко:
- Вы чем-то расстроены?

- Вчера вернулся из Енисейска, - не поднимая головы, ответил Шаховской. - Был в больнице, пытаясь повидать несчастного Бобрищева. Я не успел вам вчера рассказать о моем товарище ссыльном. Его снова заперли в келье Спасского монастыря. Я дал согласие принять его, чтобы совместно заняться моим небольшим опытным хозяйством. Отказали "по причине буйного помешательства государственного преступника". Под присмотром жандармов отвезли в сумасшедший дом, поместили в палату буйных. Здешний врач, с которым, оказывается, мы встречались еще в Петербурге на лекциях доктора Лорера, отнесся к больному внимательно, отделил его от буйных, ибо нашел не помешательство еще, а необузданные вспышки гнева. Выяснилось: когда Николай Сергеевич был на заутренне, из его кельи изъяли бумаги.
- Как можно? Почему?
- Сударь, вы не знаете российских порядков. "Бумаги запечатать!" Этот дамоклов меч постоянно висит у нас над головой. Таково повеление царя. Любое наше письмо может быть изъято, любая переписка задержана в тайной канцелярии и похоронена навеки. Бобрищев-Пушкин не выдержал, снова вспылил. И вот результат.
- А дальше, что дальше, господин Шаховской?
- Его снова забрал монастырь. Эта адская игра монастыря и жандармской управы повторяется ежемесячно. Бобрищев безвозвратно погиб. Кто, скажите, вынесет эту пытку?

Ганстен внимательно посмотрел на бледное, до синюшности, лицо Шаховского, спросил участливо:
- Вам нездоровится? Вы выглядите весьма неважно.
- Да, мои нервы не в порядке. С трудом высиживаю за "Грамматикой" два-три часа. Дикие головные боли.
- Простите, я не совсем понял, - вы сказали грамматикой? Вы изучаете русский язык?

- Нет! - Я решил написать учебник по грамматике русского языка. Со времен Михаилы Ломоносова наш язык обогатился, а учебника нового, особенно применительно для народных школ, нет. А он необходим. Работа продвигается медленно, ибо меня гложет сомнение, что и этот труд не увидит света. Тешу надеждой себя, что эта работа, в которой отсутствует всякий намек на политику, не покажется государю предосудительной... Что касается земледелия... успехи могут быть, если смогу сколотить артель, выписать продуктивный молочный скот, совершенные земледельческие орудия. Верю, что таким путем можно поднять хозяйство Сибири.

Архимандрит Ксенофонт, настоятель енисейского Спасского монастыря, принял "варяжского гостя" Ганстена, как он пошутил, вполне по-мирскому. Говорили по-французски.

Сорокалетний настоятель за свою миссионерскую деятельность в Сибири был пожалован архимандритской "мантией со скрижалями" - знаком высшего духовного отличия. Русобородый красавец, слыл человеком образованным и сердобольным. Великолепный собор, монастырские строения и двор - кусочек леса на высоком холме - содержались в образцовом порядке.

Услыхав о необыкновенной просьбе норвежского ученого, Ксенофонт нервно забарабанил пальцами по столу, накрытому бархатной малиновой скатертью. Он уже знал, что гость был принят в Петербурге царем, получил разрешение на подробное знакомство с Сибирью и отказать ему во встрече с "послушником Николаем" - Бобрищевым-Пушкиным - было неудобно.

"Но не выкинет ли какой-нибудь номер неуравновешенный келарь? - с беспокойством думал настоятель. - Я принял туруханского буяна приветливо, не раз вел с ним душевные беседы, предоставил в распоряжение богатую монастырскую библиотеку и, жалея несчастного человека, отвечал на запросы Синода, что Бобрищев "тих и покорен". Пытаясь вызвать снисхождение и сочувствие, писал, что он "задумчив и печален". Наконец, разрешил ему свободные прогулки по городу. Но разве монастырская благость умиротворила озлобленную душу? - Вспомнилось письмо прокурору священного Синода: "Неприметно обнаружилась гнездящаяся в сердце его, Пушкина, та ужасная и мятежная мысль, которая была причиной заслуженной им ссылки в Сибирь". Архимандрит Ксенофонт вздохнул и, пытаясь отговорить Ганстена от нежелательной для себя встречи, заговорил мягко:
- С возможной обстоятельностью обрисую вам положение. Ревность его к хождению в церковь совершенно погасла. Занимается днем и ночью единственно писанием чего-то. Как он сам говорит, самонужнейшего, к государю-императору...

- Умалишенный и пишет разумно? - изобразил удивление Ганстен.
- Излагает мысли последовательно, тем паче усугубляет положение свое крамольным их содержанием.
- Записки его хранятся в монастыре и, конечно, не увидели мир? - все так же с деланной наивностью спросил ученый.

Архимандрит слегка покраснел, но постарался скрыть досаду.
- Государственный преступник находится еще я под полицейским надзором. Бумаги послушника запечатаны и направлены...
- В Синод, безусловно?
- Видите ли, дорогой гость... он просил убедительно уволить его из монастыря, говоря, что просился в монастырь на временное только богомолье, по причине тогдашнего расстройства душевных и телесных своих способностей. Он настойчиво убеждает нас в том, что быть в монастыре навсегда - того он никогда и в мыслях не имел! Вы, сударь, как я понимаю, лютеранского вероисповедания, у вашей церкви свои порядки, неприемлемые для нашей православной веры. Я убеждение имею глубокое: стены монастыря не отгородят от мирской суеты, ежели душе неугодно служить одному господину богу. Монастырское послушание и отречение - не тюремное заключение. О просьбе государственного преступника я уведомил духовные власти.
- И что же?

Архимандрит поднял лист плотной бумаги. - Третьего дня, 25 августа, получен ответ. Обер-прокурор Святейшего Синода сообщил: "Высочайшего соизволения не последовало". Известие сие вызвало у Пушкина лютый гнев, богохульные слова и новый припадок буйства. Опасаюсь посему за исход вашей встречи. Не обессудьте, сударь.

Наконец с лязгом падает тяжелый засов. И перед Ганстеном предстает мрачная картина. В углу, вместо постели, охапка почерневшей соломы, на грубо сколоченном столе оловянная кружка, накрытая ломтем хлеба, а возле нее чернильница, гусиные перья, чистые, исписанные и скомканные листы бумаги. И перед ним старик, которому нет еще и тридцати лет.

- За мной? - тихим, безжизненным голосом спросил он. - Сноса в сумасшедший дом? - Щека его задергалась. Скользнув взглядом по камзолу иноземного покроя, удивленно раскрыл глаза. - Кто вы? Новый доктор? Я не встречал вас в Енисейске.

Ганстен говорил по-русски уже довольно сносно, но растерянный, подавленный, неожиданно ответил по-французски, глядя с нескрываемым состраданием на Бобрищева.

- Я норвежский ученый, путешественник Ганстен. Встречался с вашим другом, Шаховским. Он просил передать привет и свежине овощи.

- Вы не испугались зайти в клетку к "бешеному зверю"? Благодарю вас! Извините, я не могу пригласить вас присесть. - Губы его задрожали и Бобрищев резко повернулся к стене. - Простите, - сказал он, не оборачиваясь, - мне стыдно!.. Стыдно за несчастную Россию... - Он заговорил сбивчиво, но на превосходном французском языке. - Я пытался найти покой в тишине монастыря, но обманулся. Я уже не верю в святость, в духовное искупление. Я прошусь на поселение в любое место, но меня делают сумасшедшим... Да только ли меня? - Он поднял измученные глаза. - Я погиб. Но ради всего святого, за что еще мучают Шаховского? Меня отгородили от мира монастырской стеной, его - стеной жестокого равнодушия. Его травят. Все его светлые помыслы - встречают противодействие. Если вы честный человек, скажите правду обо всех нас... Не за себя прошу, за друзей.

Потрясенный норвежец поведал миру правду о медленно убиваемых декабристах. Написал и о Бобрищеве: "Он имел благородную наружность, но глаза впалые, с зеленоватыми подглазницами. Одежда его была убогая и покрыта насекомыми..."

А между тем нравственные и физические пытки несчастного не только не прекращались, - они усилились с приездом окружного начальника Тарасова, сменившего пакостливого, но хотя бы внешне обходительного Бобылева. Тарасов находил садисткое удовольствие публично попирать человеческое достоинство. Чиновничья мелкота перед ним трепетала и угодничала. Ссыльные енисейские декабристы стали для него объектом бесконечных издевательств. Особое удовольствие доставляло ему, вызвав к себе Шаховского на дом, продержать в прихожей весь день, оставляя его порой даже на ночь.

Нервы Федора Петровича, наконец, не выдержали. Просидев несколько часов в приемной, он ворвался в кабинет Тарасова, выкрикнул ему в лицо все, что было на душе и, хлопнув дверьми, выбежал на улицу без пальто и шапки. Прямо перед ним в закатных лучах золотились маковки Спасского монастыря, и Шаховской решил отсидеться за его стенами. Архимандрит Ксенофонт принимал его всегда любезно и даже по-своему умел утешить.

Но в этот раз утешительного разговора не получилось. Нервы декабриста были слишком взвинчены, он начал возражать на речи архимандрита, затем перешел на критику догматов церкви, дойдя до отрицания православного вероисповедания: Ксенофонт посчитал все это за нервный взрыв, за "нервную горячку", посоветовал переночевать в хорошо протопленной келье.

Однако доброты у святого отца хватило лишь до утра: рассуждения Шаховского чрезвычайно напоминали ему слова Бобрищева-Пушкина. А посему он решил при помощи полицейских водворить его как душевнобольного в лазарет. Произведенный обыск на квартире предоставил вещественные доказательства не только "крамольных" мыслей Шаховского, но и "богопротивных письменных суждений". Были найдены наброски к "Новой библии". Енисейскому духовному пастырю ничего не оставалось, как официально написать о "потере разума" бывшего князя Шаховского". Федор Петрович был под конвоем отвезен в красноярскую больницу...

Когда умер Ф. Л. Шаховской? В конце прошлого и начале нынешнего века в печати стали появляться статьи об "узнике секретной камеры", о "секретном узнике", об "узнике каменной норы". И везде речь шла о декабристе Шаховском, умершем в "Суздальской бастилии" таинственно и скоропостижно.

И только найденный в Суздальском Спаса-Ефимовском монастыре секретный "Список разного рода людей с 1801 года по 30 ноября 1836 года", составленный архимандритом монастыря Серафимом, приоткрывает завесу над разыгравшейся трагедией: "Государственный преступник Шаховской, 1829 года, марта 6 дня по Высочайшему Его Императорского Величества повелению, прислан из Сибири, при отношении Енисейского гражданского губернатора от 15 февраля 1829 года, по случаю помешательства в уме, для содержания его здесь под строгим надзором".

Как же случилось, что Шаховской оказался в Суздальском монастыре, да еще под строгим надзором? Что же произошло?

Енисейский губернатор Степанов, получив запрос, счел по какой-то причине необходимым придерживаться официальной версии о сумасшествии Шаховского.. Он сообщил: "...В сумасшествии написал и посвятил государю императору: правила российского языка, разные духовные послания". Но Степанов не мог удержаться, чтоб не приписать свой вывод, противоречивший официальной версии: "Некоторые из сих посланий содержат в себе прекрасные места".

Не эти ли "прекрасные места" послужили причиной, что Шаховского в закрытом черном возке везли с сумасшедшей скоростью, не останавливаясь даже на ночевки? Он поступил в монастырь с обмороженными ушами, носом, пальцами левой ноги и левой руки. А ведь по описи вещей и бумаг, скрепленных подписью и печатью губернатора, в ней значились: фуфайка, рукавицы, шуба на "мерлушитом меху", волчья шуба, олений сакуй. Куда это все исчезло?

Еще до поступления Шаховского в монастырь, суздальский губернатор Курута получает предписание подготовить камеру изолированную и караул к ней из трех человек, обязательно с офицером.

Подле высокой каменной стены монастыря и по сей день стоит одноэтажный дом, окна которого - в двух метрах от стены. Узкая полоска неба, серая стена и на ней часовня - вот что мог видеть узник. И мертвая тишина каменной гробницы. Здесь и здоровый человек может лишиться разума.

Жена Шаховского Наталья Дмитриевна узнала о прибытии мужа в Суздаль 2 апреля. Она просит свидания. Ей отказывают, объясняя, что он - невменяем. Она просит поместить к мужу слугу Леона Кондратьева. Слугу пустили, подвергнув, однако, и его аресту.

Чем провинился ссыльный, больной декабрист Шаховской, за что подвергся вторичному аресту с двойным "строгим надзором", - аресту, окруженному строжайшей тайной, - мы не знаем. Был ли он, действительно, умалишенным?

Свидетельство А. П. Степанова, письма и записки самого Шаховского, найденные в 1957 году историком, правнучкой декабриста Мозгалевского Марией Михайловной Богдановой, не дают основания сделать такой вывод. Объявление в сумасшествии - простой и слишком частый прием деспотии против свободомыслия.

А между тем настоятель Парфений (как и енисейский Ксенофонт) хладнокровно записывает:
31 марта - "Шаховской находится в помешательстве ума".
3 мая - "В знак протеста объявления сумасшедшим - отказался от пищи".
15 мая - "При принуждении приема пищи - отказался от воды. Шаховской пришел в крайнее изнеможение и бессилие".

В отчаянии пишет по всем адресам Наталья Дмитриевна. 25 мая добивается приема у губернатора Куруты. Она умоляет о свидании.
- Он злодей, он погубил вашу молодость!
- Мой муж - благородный человек! Я прошу ваше превосходительство подтвердить разрешение о свидании с моим мужем.
- Но поймите, что он болен, что он не в своем уме. Он сущий безумец, - заканчивает аудиенцию губернатор, прикрыв папкой донесение святого отца архимандрита Парфения:

"Государственный преступник Шаховской, находясь в сильном помешательстве ума и бысть одержим сильною болезнью, сего 24 числа 1829 года, в первом часу пополудни волею божией помер"...

Но даже мертвый декабрист Шаховской страшен самодержцу Всея Руси Николаю I. В ответ на просьбу перевезти тело мужа в имение последовал ответ:
"Перевоз тела государственного преступника может произвести в народе неблагоприятное впечатление".

Снова оставшись совершенно один, Бобрищев-Пушкин тщетно пытается вырваться из монастыря. Не получая освобождения, он вымаливает у Ксенофонта хотя бы право на свободные прогулки. "Сердобольный" архимандрит между тем писал: "Пушкин, когда выходит за монастырь, чувствует в душе своей большее утешение, нежели пребывая внутри оного". Духовный пастырь добросовестно докладывал своему начальству виденное, словно перед ним был не живой, страдающий человек, а просто объект холодного наблюдения.

"В церковь ходит очень редко, а за монастырь ежедневно раза по два и более. За всем тем частые плачи и рыдания особенно ночью обнаруживают лютую душевную скорбь его..."

И так каждый месяц: "Тих", "Буен", "Покоен", "Гневен", "Переводит время за писанием бумаг", "Поет духовные песни", "Поет солдатские песни".
И еще один документ октября 1830 года.
"По причине буйного помешательства водворить в монастырь и приставить надежный караул от енисейских городовых казаков". Это уже распоряжение Тарасова.

В 1831 году по одному из последних распоряжений губернатора Степанова, истощенный, тяжело больной Николай Сергеевич был переведен в Красноярск и помещен в городскую больницу. Чья-то, оставшаяся для нас неизвестной, добрая душа позаботилась об отличном содержании больного. Бобрищева-Пушкина поместили в отдельную, с окном в сад, светлую палату, у него появилась постоянная сиделка. Здоровье декабриста пошло на поправку, и когда, после каторги, в 1833 году в Красноярск приехал его брат Павел Сергеевич, он застал Николая почти здоровым.

0

7

МОНАРШАЯ МИЛОСТЬ

Минуло для туруханских изгнанников два томительных года без Сергея Кривцова. Его письма из Минусинска, откуда он писал о жизни колонии ссыльных, уже не радовали, а еще сильней угнетали: "Сибирская Италия" - Минусинск - была для них так же недоступна, как Италия настоящая.

И вот еще удар: в феврале 1831 года пришло известие, что снят и находится в жестокой опале губернатор Степанов, их единственная надежда. Друзья мечтали: пусть не Минусинск, а хотя бы Енисейск, где, считали они, все еще живут Шаховской и Бобрищев-Пушкин. Но теперь и эта маленькая мечта стала призраком. Что же произошло?

Несмотря на грозные тучи над головой, губернатор Степанов продолжал вести свою независимую линию и оказывать посильную помощь декабристам. Иркутский губернатор Горлов уже был отдан под суд за "недопустимое послабление". Это был уже гром. Но Александр Петрович не желал прислушиваться к нему. Не подействовало на него и предостережение Бенкендорфа, что "Государь считает неудобным дозволять государственным преступникам посылать свои сочинения для напечатания их в журналах, ибо сие ставит их в сношения, несвойственные их положению".

Степанов добился-таки выхода журнала "Енисейский альманах", о котором поговаривали, что в нем анонимно напечатаны статьи и стихи ссыльных декабристов!
А ведь он знал в какое время живет! Уничтожены, задавлены лучшие умы и таланты. Рылеев повешен. Грибоедов убит. Кюхельбекер в каземате. Полежаев рядовым послан на Кавказ. Чаадаев объявлен сумасшедшим. Гордость России - Пушкин - под личной "опекой" царя. Можно без конца продолжать этот список.

Николай I собственноручно на проекте создания Общества "Беседы об Енисейском крае" начертал резолюцию "...на оное не согласен!" Одно это должно бы охладить рвение Степанова, но он, как свидетельствуют доносы прибывшего по распоряжению Бенкендорфа жандармского полковника Маслова, "не внемлет голосу рассудка и здравого смысла".

Казалось бы, беспристрастная проверка деятельности губернатора должна была показать царю, как много сил, - и небезуспешно! - вложил он в развитие подчиненной ему территории. Не раз "хлебозапасные магазины" спасали от голода туземное население на Севере. "Казенные дома призрения" спасли не один десяток сиротских душ и одиноких, больных стариков. Появились школы в губернии, библиотека в Красноярске. Казалось бы - замечательно! Но именно это в глазах Николая I оказалось не заслугой, а грехом, тем более, что при библиотеке создалось, вопреки его предупреждению, общество "Литературные беседы", что уже было непростительным вольнодумством. Ко всему тому появился возмутительный листок "Минусинский раскрыватель". В январе 1831 года губернатор Степанов был снят с должности без права заниматься административной деятельностью.

Тянулись и тянулись для туруханских ссыльных томительные, однообразные дни. И все же чтение, занятия в домашней школе как-то отвлекали от мрачных мыслей, давали пищу истосковавшемуся по деятельной жизни уму. Товарищи по ссылке строили планы по организации настоящей школы в Туруханске и школы специально для инородцев. Уже было два ученика тунгуса. И вот еще один удар. Нет, это нельзя было назвать ударом судьбы, это были продуманные удары Николая I, поставившего целью уничтожить ненавистных ему декабристов. Нет ничего страшней бездеятельности. А если с этим еще и убить самое надежду в возможность какой-либо деятельности, если внушить мысли, что и имя твое будет забыто во веки веков - это смерть. Сначала нравственная, а затем и физическая.

Не успели друзья оправиться от известия о смещении Степанова, как к ним явился исправник Вахрушев.
За эти годы у него не было повода к чему-либо придраться, да он и не искал ссоры: состоятельный Кривцов, постоянно получавший переводы в 500, в 1000 рублей, внушал невольное почтение. Правда, он скоро понял, что Аврамов и Лисовский просто бедняки. Но эти связи! Письмо и переводы от княгини Волконской, дружеские письма от людей высшего света, а после отъезда Кривцова, письма и материальная поддержка от его матери - все это заставляло думать и о своем будущем.

И как-то незаметно для себя проникся он уважением к Аврамову и Лисовскому. И ему было как-то неловко сообщать им неприятную новость. Он торопливо развернул бумагу.
- От его превосходительства генерал-губернатора! "Из переписки государственных преступников, на поселении находящихся, усмотрел, что некоторые из них обучают крестьянских детей российской грамоте. Находя это занятие государственных преступников противным прямому смыслу существующих указаний и желая отвратить вредное влияние таковых учителей на умы учеников... - Исправаик с сочувствием посмотрел на побледневших друзей и продолжал не так рьяно - ...предписал обратить на это особое внимание и положить предел этому злу..."
- Надеюсь ясно? - Исправник насупил брови. - "Немедленно сделать распоряжение, чтобы государственные преступники ни под каким видом не занимались с сего времени обучением детей".
- Что я и сделал! Прошу и вам сделать вывод, дабы не вовлечь себя в неминуемую ответственность.

Вахрушев потоптался на месте, спрятав бумагу в папку, взялся за ручку двери и сказал неожиданно мягко:
- Вам, господа, надо бы быть аккуратней в письмах. Да и школа ваша... Словом, сделайте для себя вывод... Долго молчали друзья после ухода исправника.
- Вредное влияние на умы учеников, - усмехнулся Аврамов.
- А ведь власть предержащая не так уж и глупа как тебе казалось, Иван, - в самом деле, какие темы для занятий разрабатывали мы?

Да, темы были оригинальны. Ну, например, что, казалось бы, предосудительного в том, что они ознакомили учеников с наказом царя Бориса Годунова воеводам, идущим в Мангазейскую землю, на Енисей!

"...Царское величество их пожаловали, велели их во всем беречь, чтобы им насильства и убытку не было, а ясаков с них имать и вновь прибавлять не велел... А с бедных людей, кому ясаков платить не мочно, по сыску ясаков имать не велел, чтоб им мангазейским и енисейским и всяким людям ни в чем нужды не было..."
Царев указ никто не отменял, поди, придерись, а ведь смысл-то какой, когда эта "самоядь" гола и нища сегодня!

Понятно, что у Годунова был свой, дальний прицел, своя политика, связанная с массовым движением народа в Сибирь. Не в том суть. Важно под внешним "благопристойным" примером из царских указов XVII века показать сегодняшний контраст.

Авранов давно внимательно присматривался к жизни тунгусов, ходил в их ближайшие стойбища, пусть, официально, - не далее четырнадцати километров, разрешенных ссыльным декабристам, но все равно он успел кое-что увидеть и понять.

Да, в "Русской правде" Пестеля правильно ставился вопрос о "вторичном присоединенной Сибири" как равноправной части всей России. Но какое же может быть равноправие, если инородцы сознательно удерживаются на самой низшей ступени развития? На этот вопрос не дает ответа ни "Всеобщая история" Миллера, ни "История государства Российского" Карамзина. Объявление равноправия - формальность. Надо сначала поднять этот богом забытый народ на несколько ступеней вверх по лестнице цивилизации. Как это сделать? Декабрист Аврамов был сыном своего века и выход видел в подвижничестве. "Подъем окраин - условие развития страны", - говорил Пестель. - Но можно ли этого достичь при существующем строе? - А если не при существующем, то при каком тогда?..

Аврамов и Лисовский столкнулись с енисейскими остяками, котами, тунгусами. "Устав об управлении инородцев Сибири" казался им важнейшим программным документом. Разработанный Степановым и Батеньковым, он не был утвержден императором Николаем, но этот документ, в первой редакции, им дали друзья в Красноярске. А в нем были действительно, по тому времени, важные положения. Потому и был он отвергнут. Но он был у них на руках, как и официальный. И они уже начинали знакомить с ним своих первых учеников.

И в самом деле - разве не важнейшими положениями были: перевод кочевых народов к оседлости, с приравниванием их в правах с русским народом? Ослабление опеки со стороны царских чиновников, создание родовых управ, выборность старшин родов, гласность судов и самостоятельность решений внутриродовых дел?

Вспомнился рассказ Кузнецова-Красноярского о губернаторе Степанове, который открыто заявил хакасским старшинам:
- Чем свободнее люди действуют, тем удобнее могут приобретать для себя и выгоды, и спокойствие.

- А не кажется ли тебе, Иван Борисович, что Устав, особливо в нашем изложении, очень уж схож с "Русской правдой" Пестеля?
- Добавь, что соавторами были Батеньков, Степанов и Мартос...
- Ну, Мартос тотчас, в двадцать шестом году, опубликовал довольно благонамеренное "Письмо о Восточной Сибири".
- Осторожность, друг мой, тактическая осторожность...
- Вот об этом я и хочу сказать. Не приведи бог нагрянут с обыском. И "Устав" и даже Указы царские - улики основательные и против нас и против друзей. Или сжечь их немедленно, или схоронить, чтоб ни одна собака не вынюхала...

Потянулись страшные в своем мертвящем однообразии дни. Дни без надежды, без просвета. Дни в жестокой нужде. Родные Аврамова выслали один раз 150 рублей, предупредив, что больше оказывать помощь не в силах. Раз-другой приходили деньги Лисовскому, да посылки со всякой мелочью.

И если бы не нежные, дружеские письма добрых гениев всех декабристов Волконской и Нарышкиной, да еще и денежная помощь от них, неизвестно, как прожили бы они зиму 1832 года.

Особенно тяжело перенес последнюю зиму Иван Аврамов. Уехала в Енисейск Арина вместе с родителями. Отец кое-что заработал в Дуднике и решил начать свое "дело". Анисья Семеновна ехать наотрез отказалась: она знала непрактичный характер своего сына. Любил он гульнуть, да не в том беда - кто из промышленных людей, рыбаков не гулял, вернувшись домой! Не было у ее сына Михи сквалыжной струнки, а душа была нараспашку. Отдаст или одолжит товарищам, выручит из беды, а потом мается. А потребовать долг - ни-ни! И приятно это было сердцу матери, да накладно: седина в голове, а все планы, да мечтания, а хозяйства своего нет. Другие, вон, выбились в люди. Только не лежало сердце Анисьи к тем людям: не на дрожжах поднялось хозяйство - на притеснении инородцев да приезжих бесхозных крестьян.

Вот и не решилась Анисья Семеновна бросать обжитый дом да лучший в Туруханске огород - спасибо поселенцам! - на нивесть бог знает что в Енисей- ске. А если не выйдет ничего у сына - куда податься?

Арину родители затребовали с собой. Этому способствовали и Аврамов, и Лисовский. Девочка, да какая там девочка - невеста уже! - стала настоящей красавицей. Красота ее была не броская, не яркая - только вглядевшись, можно было увидать волнующую глубь ее глаз, подметить особую одухотворенность чистого русского лица. Все эти годы Арина была исправной ученицей и сделала большие успехи. Родители ахнули, когда дочка их бегло начала читать книгу и даже произнесла несколько фраз по-французски. Аврамов вдруг сказал:
- Вашей дочери надобно учиться дальше.
- Да помилуй бог, к чему бабе грамота? - рассмеялся отец. - Бабе сноровка нужна в работе, да детей здоровых рожать - вот на что умение нужно! - Глянул на вспыхнувшее лицо дочки, поскреб бородушку, этого, лишнего я сболтнул при девке, извиняйте уж... А за учение - спасибо. Заведу дело - она мне заместо прикашшика будет. Ей-богу!
- А все же вы бы дали Арине возможность еще подучиться, - настаивал Аврамов. - Ей ведь не столько учеба сейчас нужна, как документ об образовании. В Енисейске есть школа. Договоритесь с начальством - она легко сдаст экзамены, получит аттестат. Она могла бы стать гувернанткой... ну, домашней учительницей в состоятельной семье. Это хорошее место. Да и партию она может составить вполне приличную.
- А ты, господин Аврамов, кажись дело говоришь, - задумался Михей Суслов. - Ежели у меня дело выгорит, где жениха искать? Среди таких же промышленников, как я? А купеческие дочки, это верно - все грамотные. Так что, милая, собирайся.
Арина вдруг закусила губу и стремглав выбежала на улицу.
- Чего это она? - недоуменно пробормотал Михей.
- Другой стала ваша дочка, - улыбнулся Аврамов. - Она уже не такая, как туруханские невесты. У нее теперь новый идеал.

Не понял, не знал Иван Аврамов, что новый идеал Арины был он сам. И теперь в одиночестве он вспомнил минувшие три года. Арина выросла как-то незаметно, а они с Лисовским все еще шутили с ней, как с девочкой. Да, кажется, и она сама не замечала, как уже подошла к тому возрасту, когда парни заглядываются, выбирая невесту. Арина принимала участие в сельских играх, но парни побаивались ее острого языка.

Теперь Аврамов вспомнил, как охотно ходила она с ним на охоту, рыбную ловлю, как доверчиво в холодную пору прижималась к нему. Вспомнил, как расставаясь, поцеловала Лисовского, а его обняла, шепнув с укоризной сквозь слезы: - За что вы прогнали меня? Только теперь он понял, как не хватает ему Арины.

И когда уже казалось, что все кончено, что впереди "забвение и тлен" - пришло неожиданное известие. "Государственным преступникам" Николаю Лисовскому и Ивану Аврамову разрешено "заняться частной торговлей" и для исполнения "опои разъезжать по Туруханскому краю". Ну, конечно, "при неукоснительном наблюдении со стороны властей и в сопровождении должностного лица".

Бог с ним, "должностным лицом"! Главное - расширились стенки смертельной клетки, главное - можно бывать в Енисейске, где живут друзья-декабристы, где можно достать новые книги, узнать новости.

Чем была вызвана эта "монаршая милость" - неизвестно. Может быть, письма жен декабристов к влиятельным людям в Петербург, что само по себе являлось протестом и становилось достоянием общества, может быть, заметки норвежского ученого Ганстена, опубликованные в европейских газетах, но так или иначе, а что-то, наконец, сдвинулось в их жестокой судьбе.

Известие это принес новый исправник, выпивоха, служака нахальный и ловкий. В этот раз он не ввалился в грязных сапогах, а обтерев их у порога, с непонятной почтительностью постучал к ним в комнату. Друзья напряженно смотрели на исправника, смущенно кашляющего в кулак. В его поведении было что-то необычное. Подошел и заседатель Добрышев, который мгновенно смекнул: "Раз пришло послаблением - кто знает, - не придет ли еще какое? И коли разрешено им вести торговлю, да еще разъезжать по краю - стало быть, они становятся купцами. А раз так - можно и поубавить официальность". Хитрая бестия, он понимал: при добрых взаимоотношениях можно иметь теперь от них какую-нибудь выгоду. К тому же он принес письма и денежные переводы от матери Сергея Кривцова и Марии Волконской. Письмо от княгини заставило тревожно сжаться сердца друзей: красавица Саша, совсем сию юная Александра Муравьева, обаятельнсйшая и храбрая женщина, презревшая опасность ареста и доставившая на каторгу "Послание в Сибирь" Пушкина, при смерти. Я она стала первой, открывшей скорбный счет. Это ей посвятил свои строки Некрасов.

Пленительный образ отважной жены,
Презревшей угрюмую силу.
И в снежных просторах холодной страны
Сокрывшейся рано в могилу...

Аврамов и Лисовский уже знали: в ответ на прорвавшиеся в печать всего несколько статей и стихов декабристов (причем под псевдонимом!) уже последовало строжайшее распоряжение Бенкендорфа о запрете всякой, даже анонимной публикации "государственных преступников".

Но сейчас, когда перед ними открывалась возможность заняться торговлей, а это значит более или менее свободные разъезды, друзья поняли: это возможность в первую очередь серьезно заняться этнографической работой и изучением неизведанного Туруханского края.
Они не думали сейчас: удастся ли опубликовать свои заметки, но искренне и справедливо верили, что труд их принесет пользу Сибири, Родине.
Они менее всего думали о посмертной славе... С величайшей радостью они отправляли все свои наблюдения, записи губернатору Степанову, зная, что он работает над книгой об Енисейской губернии.

"Где сейчас Александр Петрович?" - думали они, не решаясь задавать этот вопрос в письмах. Все помыслы и стремления его и губернской канцелярии, направленные на развитие Сибири, - все перечеркнул император Николай. Но здесь они переоценили властолюбивую, но все же не всевластную фигуру "самодержца Веся Руси". Непреодолимый ход истории, пусть медленно, но неотвратимо вовлекающий Сибирь в общероссийскую экономическую орбиту, все-таки заставил царский кабинет вернуться к первому проекту опального губернатора Степанова о разрешении свободной торговли. Государственные "казенные магазины" с громоздким, дорогостоящим чиновничьим аппаратов" уже давно не оправдывали себя. Цепы на государственные товары и хлеб были непомерно высоки, вконец разоряли обнищавших от тяжких поборов и налогов инородцев.
В 1831 году был принят "Указ о свободе торговли в Сибири".

Разрешение торговать и разъезжать для этой цели в пределах Туруханского уезда было получено 4 февраля 1832 года, а уже через два дня Николай Лисовский выехал в Енисейск. Отправиться вдвоем не хватило средств.

Лисовский настаивал, чтобы ехал Аврамов, но Иван Борисович видел состояние своего друга: глубокая меланхолия, тоска, сменяющиеся отчаянно-развеселой компанией "промышленных" людей, свидетельствовали: недалек более глубокий душевный надлом, нравственные силы его на пределе. Лисовскому просто необходим был глоток живительной атмосферы.

- Ты лучше меня все сделаешь в Енисейске: купишь дощаники, приобретешь необходимые товары, - уговаривал друга Аврамов. - В тебе больше хватки, бойкости, Николай. Поезжай-ка, брат, ты. А я тем временем объеду стойбища верст за сто-полтораста, разузнаю, какой товар более в ходу и тотчас отпишу тебе. К тому же я решил всерьез заняться изучением быта тунгусов. Зимняя поездка перед дальней дорогой мне будет полезна. Так что - поезжай.

Николай Лисовский уехал преисполненный радужных надежд, несколько огорченный своей, как он сказал "эгоистической радостью" и, конечно, безмерно счастливый, что хоть ненадолго вырвется из опостылевшего Турухапска.
Перед самым отъездом Лисовский, глянув в потускневшее лицо Аврамова, вдруг схватил его за руку.
- Я ведь все понимаю, Иван, дорогой! - заговорил он. - Это тебе надо ехать, а я, дурак, обрадовался. Ты же любишь Арину. Я не слепой.

- И что из того? - воскликнул Аврамов. - Да- же если бы она и отвечала мне взаимностью, я не позволил бы себе сломать ее жизнь. Мы не пара. Ты подумай о пашей с тобой судьбе. Сегодня кроха милости, а завтра могут и ее отобрать и загнать нас, черт знает еще куда... А Арише надобно устраивать свою судьбу. И довольно об этом, езжай!

Иван Аврамов решил самым серьезным образом изучить жизнь таежного народа, мнение о котором сложилось у него самое противоречивое. Минуло едва полсотни лет, как неутомимый немец Георги дал обстоятельнейшее "Описание всех в Российском государстве обитающих народов, также их житейских обрядов, вер, обыкновений, жилищ, одежд и прочих достопамятностей". Он дал высокую оценку тунгусам, отметив их необыкновенную честность, бескорыстие, веселость нрава, гордость, чувство достоинства. И мореплаватель Харитон Лаптев писал: "Мужеством и человечеством, и смыслом тунгусы всех кочующих и в юртах живущих превосходят".

"Неужели за одно поколение мог перемениться целый народ?" - не раз задавал себе вопрос ссыльный. Не раз за прошедшие четыре года он видел сцены дикого пьянства и разврата, видел, как тунгусы отдают русским своих дочерей, как мужчины идут в рабское услужение за кусок хлеба, за стакан водки по праздничным дням. И при всем этом нравились Аврамову их душевная открытость, доверчивость и детская беззаботность. Погоревав, поплакав громогласно над пропитой пушниной, выпросив припасов в кредит, не думая ни о процентах, ни о завтрашнем дне, с песнями разъезжаются они по тайге на своих быстроногих оленях. И как бы ни было тяжело, какой бы ни была неудачливой зима, на следующий год рассчитывались сполна, благодаря "доброго русского друга".

Только поздней поймет и запишет Аврамов, как русские купцы, чиновные люди, приказчики казенных магазинов - "вахтеры", используя святой закон тунгусов - честность, подло обманывают их, доводят до разорения, а порой и голодной смерти. И поймет он, откуда и как появились отвратительные в своем бесстыдстве, бездушные к родичам и одновременно раболепствующие перед должностными лицами родовые старшины их - князцы.

Перед первой дальней поездкой по стойбищам пришлось обратиться Аврамову к одному из них, чтобы договориться насчет оленей и проводника. Князца, чванливого и опухшего от пьянства, привел урядник Кандин, с которым судьба свяжет декабриста на много лет. Едва зайдя в дом, князец сбросил оленью шубу-парку, чтобы покрасоваться в мундире суворовских гренадеров, зеленом, с ярко- красными обшлагами, отворотами, желтыми галунами, "золотыми" пуговицами, а главное - кортиком с печатью на рукоятке. Кортик ввела еще императрица Екатерина, как знак власти и особых заслуг по сбору ясака. Князей уже был немало наслышан о Петербурге и поинтересовался, как живет русский белый царь и каким другом приходится ему Аврамов: первым, вторым, третьим? Урядник буркнул:

- Чего разболтался, князь? Это государственный преступник: на самого государя-императора руку поднял! - Кандин даже перекрестился. - Прости, господи! За что несет кару.

- Руку поднял? - Князец понял слова в прямом смысле и попятился к дверям. - На самого царя руку поднял? - Повторил он, глядя на Аврамова со священным ужасом. На слова урядника, что он отбывает наказание, князец не обратил внимание: он и сам ругань слышал, и пощечины получал, и в "амманатской" избе (своеобразная тюрьма, где находились под стражей задолжники от племен, неисправно плативших ясак. (Прим, авт.).) сидел. - Этот русский, верно, посильней и урядника, и исправника, коли царя не побоялся бить? С таким дружбу терять нельзя. А помирится с царем, обо мне вспомнит! - смекнул по-своему ловкий, изворотливый тунгус и заюлил:

- Говори, чего надо? Сколько олешек надо? Сколько молодых баб в аргиш возьмешь? Все дам! Проводника самого лучшего дам.

Аврамов выехал на северо-восток, к озеру Агата в сопровождении урядника Кандина. Проводник у них был замечательный, веселый, сообразительный тунгус Тапича, которому до смерти надоело быть в услужении злобного и жадного князька. Был он не просто рад, а счастлив: новый русский хозяин, узнав, что родичи Тапичи возле озера Агата и что он не видел родичей с детства, отданный в "воспитанники" князю, приказал торить тропу туда, к родным его чумам. За такое доброе дело готов был Тапича служить доброму русскому хозяину хоть всю жизнь.

Шли дни, все дальше, дальше в глубь неведомой земли мчали путников неутомимые олени. И с каждым новым десятком верст, уносящих Аврамова на восток от Туруханска, словно переворачивалась страница истории, уводя в глубь веков.

Тунгусские семьи, которые встречал на пути декабрист, только в редких случаях общались с русскими, а поэтому во многом сохранили свой природный характер. И чем дальше он ехал, тем все меньше и меньше замечалось "влияние русских, во многом, пагубное", как с горечью отмечал Иван Борисович.

Неожиданным открытием был для него тунгусский закон, запрещающий мужчинам до тридцати лет употреблять спиртное. Старшие пили водку только в особых торжествах. "Пьянство - принесенный порок, выгодный купцам, ибо тунгус, отдав вещь, считает, что на то была его, личная, добрая воля. Тунгус жалеет только о дурном поступке, совершенном со злым умыслом. В опрометчивости своей никогда не раскаивается, а только говорит с философским спокойствием: "Спасибо, что учил". Так он говорит волне, опрокинувшей его лодку, зверю, поранившему ею", - отмечал наблюдательный этнограф.

Ни разу в дальних стойбищах он не встретил и тени угодничества, заискивания, страха перед прибывшим начальством в лице туруханского урядника со стороны тунгусов.

"Там, в Туруханске, они не то что боятся и раболепствуют, они встречаются с совершенно незнакомыми законами и обычаями, и поступают осторожно, не способные их нарушить, - записывал Аврамов. - И эту врожденную деликатность извратили, переиначили по-своему чиновники, сами рабы и лицемеры по духу н воспитанию!"

Удивительно, что и урядник Каплиц, здесь, в дальней поездке, совершенно преобразился: был прост, приветлив, не покрикивал по обычной привычке, был терпелив и спокоен. Нет, не боязь осложнений среди чужих людей, в дальних стойбищах и затерянных в лесной пустыне чумов руководила им:

Каплиц превосходно знал, что такое честь для тунгуса! Обстановка и своеобразные обычаи заставляли вести себя сообразно им, чтобы не нанести обиду радушным хозяевам, всеми силами старающимся сделать гостям приятное. А гостеприимство тунгусов доводило Аврамова до растерянности, что порой вызывало веселый смех урядника. Прощаясь с гостеприимными хозяевами, Аврамов, желая их отблагодарить, преподносил подарок, что немедленно вызывало с их стороны подарок ответный. Не желая быть в долгу, он дарил еще что-нибудь, и счастливый хозяин оказывал ему почтение новым подарком. И так могло продолжаться до бесконечности.

- Ты, господин -авранов, - смеялся Каплиц, - в одном чуме все припасенные подарки раздашь. Я-то хорошо знаю тунгуса. Он хоча и дикой, нехристь, а душой добр и гостя без своего подарка не отпустит. Подарки он любит - страсть! Не потому, что жаден там, или вещица в хозяйстве нужна, нет! Приятен ему подарок гостя: стало быть гость доволен, уважение ему подарком выказывает. Это не плата за постой: ты хоть месяц-два в гостях будь - никакого расчета не бывает.

Сказывают: у первых русских поселенцев такой же обычай был. Кто у кого перенял, не знаю. Значит так: ты дал подарок, какой хошь, - хучь ленту в косу. Тунгус тебе - отдарок. Тоже любой. Это уж как ты ему показался. А отказываться, господин Аврамов, ни-ни! Обида кровная. Ты это учти.

Вижу, не для торговли поехал, рисуешь все, сказки пишешь, выгоду не ищешь. Но отдарки изволь принимать: не то обида и на меня падет. А я, видит бог, зла тунгусам, обиды, а тем паче лпхоимства... - Кандин посмотрел на улыбнувшегося Аврамова и вспылил: - Знаю, всех нас, царевых слуг, ненавидишь! Да только и ты знай: не все, кто мундир носит, - по одной мерке шиты. Кое-кто и "березовой каши" отведал. Говорю ведь: не обижал я тунгуса!

Нет, не все в этом далеком северном краю было так ясно, как казалось вначале Ивану Аврамову. Открывались с иной стороны и "служивые" и тунгусы, такие одинаковые и такие разные, - здесь и там - возле купеческих лабазов, кабаков в Туруханске и в своей стихии - тайге.

"Чтобы окончательно понять этот удивительный народ, нужно ехать туда, где он еще как-то сохранил свою природную естественность", - окончательно решил Аврамов.

...Все выше и выше поднималось полуденное северное солнце, и нежаркие лучи его, переламываясь в кристалликах снега, вспыхивали ослепительной радугой, обжигали глаза. Тунгусу Тапиче снеговое сияние и то причиняло неприятность, а русские уже начинали испытывать муки полярной слепоты.

Наконец Тапича решился и вытащил из поясного мешочка "снеговые" очки. Он боялся раньше показать их, знал: за подобную штуку многие сородичи его жестоко поплатились. Эти "очки" - удивительное изобретение жителей Севера, были не что иное, как два расхлестанных серебряных рубля с пропиленными щелочками и связанные ремешками. Они прекрасно защищали глаза от яркого солнца и не куржавели, как кожаные. Но лик всесильного царя бесцеремонно перечеркивался. И главная крамола была в том, что линия прорези падала точно на шею самодержцу...

Урядник Каплиц повертел их, насупился, глянув грозно на оробевшего Тапичу, но все-таки примерил.

- А славную штуку удумали чертовы туземцы! - восхищенно крякнул он. - Примерь-ка, Иван Борисовича - протянул урядник очки Аврамову.

За долгую поездку Кандин проникся уважением к бескорыстному, неунывающему, добросердечному "государственному преступнику". Отношения между ними стали если не дружескими, то самыми простыми. Обиняком, "с пятого на десятое", так, между прочим, он выспрашивал у Аврамова правду о "беспорядках 14 декабря", о которых имел официальные сведения. То, что были жестоко наказаны тысячи нижних чинов, его особенно не поразило: "Приказали солдату командиры, вот и пошел под царскую картечь. Солдату одна доля - подчиняться приказу! Но вот чего надо было людям богатым, князьям, да графам, офицерам да генералам?" - Этого Каплиц уразуметь не мог. Аврамов сказал без обиняков:
- Хотели лучшей доли солдатам и народу простому.

В Туруханск они вернулись в июне. Картина вздыбившегося, неукротимого богатыря Енисея, играючи вышвыривающего на высокий берег многопудовые зеленые льдины вместе с огромными каменными валунами, всегда наполняла душу Аврамова радостным восторгом.

Заседатель Добрышев попенял на долгую отлучку, но Кандин сослался на бездорожье, на нездоровье подопечного ссыльного, похвалил его примерное поведение и, чего никак не ожидал Аврамов, от его же имени сделал тому изрядное подношение, чем окончательно склонил на сторону декабриста этого чиновника. Впрочем, подношение Кандину ничего не стоило: почти все "отдарки" гостеприимных тунгусов "купец" оставил ему.

Аврамов, узнав, что Кандин не возражает и против летней поездки с ним, сумел склонить к тому и заседателя Добрышева, и теперь уверенный, что опытный в походах урядник, как нельзя лучше подготовит все снаряжение, торопился привести в порядок свои записки - результат зимнего путешествия.

Туруханский писарь, не раз оказывавший услугу Шаховскому, а особенно щедрому Сергею Кривцову, согласился теперь доставить конверт Аврамова с рисунками и записями лично в руки господина Турчанинова, председателя губернского управления. Через красноярских друзей Аврамов и Лисовский познакомились заочно с этим интересным, умным и осторожным человеком, вдумчивым естествоиспытателем, и вели с ним переписку.

Следом за льдом приплыл в Туруханск и Николай Лисовский, жизнерадостный, окрепший, словно сбросивший с плеч несколько тяжелых лет.
- Ты прекрасно выглядишь, Никеля, - обнял его Аврамов.

- В Енисейске, представь себе, Иван, чудное общество! Губернатор Степанов, ничего не скажешь, умел окружить себя интересными людьми. Многие ставленники его все еще там и искренне сожалеют о добрейшем Александре Петровиче. Но вот тебе главная и радостная весть: Бобрищев вырвался из монастырского каземата и находится в Красноярске, в больнице, в прекрасных условиях: отдельная палата окном в сад.

Повидался я с Ариной. Служит гувернанткой у купца Кытманова по-прежнему. Настоящая невеста и, как положено, вокруг нее рой кавалеров. Кое-кто пытался свататься к Арине, но пока - афронт... Помолчали. И Лисовский переменил разговор.

- Я хочу, Иван, попытаться осуществить новый проект. Огороды наши - пускай их! Бросать не будем, но и отдавать им все время - не дело. Я купил невод, сеть, еще кое-какие снасти, нашел в Енисейске несколько опытных рыбаков, они плывут следом. Если найдем и здесь людей - создадим артель. Как находишь?

- Чудесно! Но извини, друг мой, планы мои простираются на Нижнюю Тунгуску, в глубь страны. Имею намерение ближе ознакомиться с народом, коорый заинтересовал меня чрезвычайно. За короткую поездку я имел возможность убедиться, что тунгусы - талантливый, свободолюбивый народ, обладающий тонким художественным вкусом.

- Полноте, Иван! Я отказываюсь тебя понимать. Разве мало мы насмотрелись за четыре года на "художества" этого народа? Каждое лето наблюдаем мы, как собираются инородцы на ярмарку, и что же видим? Попрошаек и пьяниц! Где, в чем увидел ты талант у этого дикого народа? Даже их новая знать - князцы - те же дикари, только в камзолах, одетых на голое, грязное тело.

- Не торопись с выводами, Николай! Сегодня ты познакомишься с одним из этого "дикого" народа. Это мой новый друг, тунгус Тапича. За зиму он довольно сносно научился говорить по-русски. Для меня он не только толмач: он толкователь обычаев и законов, которые мы за четыре года так и не удосужились понять. Я буду его учить, насколько хватит моих знаний. У меня появилась даже мечта: сделать Тапичу учителем, толкователем лучших наших, российских законов...
- Да ты, - засмеялся Лисовский, - за мое отсутствие, как Робинзон, обзавелся Пятницей. Поздравляю!
- Подожди, Николай. И не шути так необдуманно. Я уважаю Робинзона за ум, за смекалку, мужество, но я не принимаю его мораль. Для него Пятница остается слугой, дикарем, вкусившим цивилизацию благодаря ему, но остающимся на низшей ступени. Это мораль работорговцев. То, что ты видел здесь, в Туруханске, это еще не народ. Точней - совсем не народ! Это несчастные обломки человеческих жизней, как нищие на ступеньках наших православных храмов. Приходило ли тебе на ум когда-нибудь равнять тех нищих с русским народом?

Поездка к племенам, кочующим вдали от Туруханска, к людям, раз в год, а то и реже, встречающимися со сборщиками ясака и изредка с русскими купцами, многое изменила в моих взглядах на туземцев. Я много, очень много успел увидеть, Николай! Вот ты говоришь - пьяницы. А ведь пить они стали недавно, да и сегодня пьют далеко не все. Как мне пояснили старики, во многих племенах или родах - я еще не разобрался в их структуре - мужчинам до тридцати-сорока лет, а женщинам вообще - запрещено пить вино. Да и выпивают они по особым праздникам, на свадьбах. И на курение есть запрет. Все это именуется "одёкит", или более известное нам - "табу".

Но вот тебе другая противоположность, показавшаяся мне безнравственностью. При долгом отсутствии мужа, - жена иногда живет с его младшими братьями. Не крадучись, а "на законных основаниях". Не прячась "от света", как наши "высоконравственные" дамы.
Вот видишь, ты морщишься. Нашей дворянской, офицерской щепетильности, безусловно, претит прелюбодеяние. - Аврамов фыркнул. Не выдержал и Лисовский.
Но чем вызван подобный обычай? Дело, оказывается, в том, что в случае смерти старшего брата - средний обязан взять его жену с детьми и содержать их всю жизнь. При смерти среднего, - жен братьев, со всем выводком, - берет младший.
У тунгусов нет вдов и сирот! Но представь, каково единственному кормильцу, опекуну, воспитателю платить ясак за всех умерших братьев? Ведь по нашим варварским, диким законам - туземцы выплачивают подати за всех умерших до очередной переписи, которой нет уже двадцать с лишним лет!

- Ты рассказываешь страшные вещи, Иван. Пожалуй, наше общество более дикое, чем первобытное, а правители - сознательные убийцы!

- Я пришел к такому же убеждению, Николай! И скажу больше: несчастные тунгусы давно погибли бы, если бы не гуманнейший, "дикий", "первобытный" закон нимата. "Нимат", собственно, - "я отдаю", "даю", "помогаю". У тунгусов нет ни домов презрения, ни богаделен: калек и стариков до самой смерти кормит весь род. И не подачки дает, а почетный кусок и добротную одежду, - лучшую, какая есть. Взаимопомощь для тунгусов - святая святых.

Я считаю святым долгом своим - словом и примером, как призывал нас Михаил Лупим, показать тунгусам, что слова "русский" и "враг" - понятия разные, показать, что истинные сыны России видят в них друзей и братьев.

Пока Лисовский сколачивал, и небезуспешно, артель, Аврамов занялся, как он посмеивался над собой, "миссионерской деятельностью".

Тапичу не пришлось долго уговаривать: за доброго Ивана, за "храброго сонинга" он готов был жизнь отдать, а не то, что принять христианство. Вырядившийся в старый, но еще целый сюртук Аврамова, он ловко использовал обстановку: для того, чтобы послушать историю о его большом друге, тунгусы охотно оказывали ему помощь в хозяйственных делах.

- Слушай, крепостник! - заметил Лисовский, - этот твой весельчак-бакан своей болтовней подведет тебя под монастырь. - Николай Федорович постоянно подзуживал Аврамова, наградив его кличкой "крепостник", ехидно поясняя, что поскольку он приобрел бакана-раба, то теперь он, вопреки монаршему указу "о лишении всех прав и состояний", - снова помещик, имеющий пока на обзаведение одну крепостную душу.

Шутки шутками, но декабристы серьезно отнеслись к обращению тунгусов в христианство. Во-первых, новокрещенцы на три года освобождаются от ясака. Во-вторых, христианство - это письменность. Декабристам не разрешили открыть мирскую школу. Но правительство и Синод дали распоряжение об открытии приходских школ при церквах. Поэтому крещеные инородцы смогут посещать их. В-третьих, если Тапича даст пример своим сородичам, то это зачтется ссыльным...

Туруханский священник отец Иннокентий, тот самый, что обвинял Шаховского в ереси, узнав, что Лисовский и Аврамов, "государственные преступники", и они, а никто иной, привели к кресту православному несколько тунгусских семей, оторопел от неожиданности. Близился срок отчета перед Иркутской епархией о миссионерской деятельности и вдруг такое приятное событие. К нему зашел Иван Аврамов.

- Имеем ли мы право вести с язычниками духовные беседы и склонять их к православной вере, дабы вы, отец Иннокентий, по следам нашим провели церковный обряд?

Благочинный всплеснул пухлыми руками, засуетился, любезно пригласил сесть, кликнул попадью, чтоб долила в графинчик наливки и подала на стол "что бог подаст". Аврамов, запрятав усмешку, обстоятельно пояснил, куда они собираются держать путь.

Отец Иннокентий дрогнул: "Несколько тыщь верст объездят эти люди и доставят списки тунгусских семей, благорасположенных к христианству! Он же впишет их в церковную книгу, пополнив число прихожан. А потом крещение! Главное - край-то какой охватят!"

- Всенепременнейше отпишу в епархию, любезный сын мой, Иван Борисович, о вашем рвении, благолепном поведении...

Оставив в восторженном состоянии священника, предвкушающего благодарность губернского епархиального управления (а может быть и Синода!), Аврамов, заручившись его поддержкой, направился в уездную канцелярию, к исправнику. От него требовалось нечто большее - "Письменный вид" - разрешение на поездку. Неплохие отношения позволили пригласить исправника к себе в гости.

Вернувшись домой, Аврамов передал Лисовскому разговор со священником. Особенно хохотали они над тем, как на ехидный вопрос благочинного, а "не думают ли они открывать народную школу?" - Аврамов ответил: "После глубоких размышлений мы пришли к выводу, что Государство Российское начиналось с Киевской Руси, а просвещение ее не с мирских школ, а с духовных. И что у истоков их стояли святые отцы, монахи Кирилл и Мефодий".

Слова эти так понравились священнику, что он твердо обещал упомянуть эту мысль в прошении открыть церковно-приходскую школу в Туруханске.

Вечером после обильной закуски, в ожидании дозревающего пирога с нельмой, исправник потребовал перо и бумагу. Хмель еще не разлился по всему телу, рука вывела твердо: "Письменный вид". Глянул на декабристов, хитро усмехнулся и вывел: "Государственный преступник Иван Аврамов... - посмотрел на него искоса. - Не серчай, Иван Борисович, бумага официальная и писана должна быть по установленному артикулу. - И продолжал: "...отлучается по реке Тунгуске для промыслов зверя и торговых оборотов, по сему пристава тамошних казенных магазинов и старшины инородческих управ имеют чинить ему свободный и беспрепятственный пропуск, а в том месте, где он будет иметь пребывание в продолжении зимы, не делать ему никакого стеснения и промыслах и торговых делах".

Такой же "Письменный вид" выдал он и Лисовскому - "до устья Енисея-реки, без выхода в Северный "Окиян-море".

Открывалась новая страница сибирской жизни декабристов Николая Лисовского и Ивана Аврамова.

0

8

УТРАЧЕННЫЕ СТРАНИЦЫ

По настоянию артельщиков, с которыми чуть ли не с первых дней начались нелады, Лисовский решил плыть сразу же до самого Енисейского залива. Ему хотелось присмотреться, записать песни и предания племени эвенков, носящего русское имя Яши Вологжанина. Откуда этот народ, обитающий в долине реки Хатанги и почему назвал себя так необычно? Кто он, этот Яша? С Волги или Вологды? Если бы народ именовался просто именем Якова, можно было бы подумать, что кто-то из давних воевод по обычаю называть своим именем холопов - дал его этому эвенкийскому роду. А то ведь так ласково, Яша... Артельщики ворчали.
- Подрядил для работы, для заработка, стало быть, неча баловством заниматься.

Главное, конечно, их расстраивали не эти остановки, а непривычная для них торговля с инородцами. Вызвались ехать на промысел рыбы самые бедные, кто не имел возможности даже втроем-вчетвером купить невод, но и они, на последние деньги, приобрели кое-какого товара, чтобы с выгодой обменять на пушнину у туземцев. А какая выгода, если этот "тронутый" барин все перевернул и дает свои товары чуть ли не даром?

А "даром" - это значило получить одну шкурку песца за простой нож и две - за топор. И аршин ситца - тоже одна шкурка. Это были "официальные" узаконенные цены на берегах реки. А дальше, в глубине Таймыра и в заливе, как утверждали артельщики, инородцы охотно набивают медный котел белоснежной пушниной. "Чем больше котел, тем более пушнины!"

Наконец порешили: Лисовский закончит торговлю по пути к устью, а артельщики начнут ее в низовье. И еще понять не могли туруханские артельщики, почему начавший торговое дело Лисовский не привез из Енисейска самый ходовой товар - спирт? Николай Федорович пытался объяснить, что это противно его убеждению, но слыша в ответ смешки, махнул рукой: бесполезно воспитанным на обмане и выросшим в нищете людям говорить о высокой справедливости.

Расположившись в заброшенном русском зимовье с мрачным названием Кресты, предоставив артельщикам заниматься привычной для них путиной, Лисовский занялся осмотром окрестностей. Внимание его привлек большой деревянный крест, одиноко стоявший на яру. Бедняки такие кресты не ставят. Это оказался не могильный, а памятный крест с надписью "Оный крест ставил мангазейский человек Иван Толстоухов. Лета 7195" (дата "от сотворения мира". Первым эту запись занес в бортовой журнал "Оби-Почтальона" Федор Машин. (Прим, авт.).

- Давненько, Иван Толстоухов, бывал здесь... Верно и зимовье ставил в том же 1687 году... Куда шел ты, мангазейский человек? - громко крикнул он, вспугивая суетливых крячек. Облинявшие гуси на рядом лежащих озерцах откликнулись тревожным гоготанием.
"А не тот ли это Иван Толстоухов, что поставил зимовье, как сказывали люди, и до сих пор стоящее у устья реки Пясины, что впадает в Карское море в трехстах километрах к востоку от Енисея? - вспомнил он. - Как могли осмелиться выйти в океан русские люди полтораста лет назад? А может быть, они ходили морем дальше, до Аляски, где бывали Чижов и Торсом? (Будущие декабристы. (Прим, авт.)).

...Эх, снарядить бы шлюп, да махнуть в Америку, бежать из этой постылой земли", - мелькнула мысль. И тотчас он вспомнил о трагедии Зерентуя...
28 февраля 1828 года на Зерентуйский рудник вместе с партией уголовников были присланы декабристы-черниговцы Сухинов, Соловьев, Мозгалевский. Еще в дороге Сухинов задумал побег и договорился, втайне от товарищей, поднять восстание совместно с ссыльными солдатами Семеновского полка, захватить Нерчинск, с артиллерией взять Читу, освободить декабристов и уйти в Китай. Видно модная, широко известная книжка воспоминаний искателя приключений Беневского, изложенная Коцебу, была известна Сухинову, и он тоже решил испытать судьбу.
Заговор был раскрыт, Сухинова и соучастников приговорили к расстрелу. Правда, Сухинов не дождался казни: ночью, в канун ее, отвязал ремень, поддерживающий кандалы, и повесился.

Лисовский вздохнул, отгоняя нелепую мысль и грустные воспоминания. Постепенно мысли вернулись к надписи на кресте.
"Кто он, Толстоухов, и сколько их было, русских смельчаков, исследовавших Север? А впрочем, какая разница - сотня или две! Что они, среди незнакомых племен? Изумительный подвиг первых русских землепроходцев! Какими средствами осуществлен он? Карамзин в своей "Истории" все подчиняет царской воле. Так ли это? Кортес, Писсаро и другие испанские завоеватели по велению короля огнем и мечом врубались в пределы государств инков и ацтеков. Закованные в латы конники, с пушками, мушкетами, крестом и мечом, с именем христовым, уничтожали миллионы безоружных индейцев. Сначала вооруженные каравеллы, затем стопушечные бриги неслись к берегам Америки... А здесь? Нет, ничего не могли сделать отряды стрельцов и лихие казацкие сотни. Нет, не официальная, боярская, "желто-сафьяновая Русь", с малиновым звоном "сорока сороков" шла сюда. Сюда вначале пришла Русь вольная, набатная, сама не склонившая головы и не требующая поклонов. Иначе откуда род Яши Вологжанина, откуда уважение аборигенов к этому вот толстоуховскому кресту? Ведь крест - дрова для язычников", - записывал в тетрадь Лисовский.

Закончив путину, направив артельщиков вверх по реке, Лисовский решил поехать до Дудники, станка в несколько домиков. Он договорился с туземцами и поехал по берегу на оленях.

И все больше и больше убеждался Лисовский в правоте Ивана Аврамова.
"Что значит инородцы, туземцы? Каждый народ имеет свое имя, свой язык и историю свою. Как просто-инородцы Таймыр заселяли карасинские самоеды, самоеды-юраки и самоеды племени тавги (современные названия: эцы, ненцы и нганасаны).
Те, кто проживают в Толстом Носу, называют себя нганасаны. А есть еще - саха. И никому неизвестное племя долгая!".
Пересев в Дуднике на карбас, Лисовский начал приводить свои записи в порядок. Назойливая и ускользающая так долго мысль вдруг облеклась в четкую форму. Радостное волнение охватило его.

"Великие путешественники, открывшие новые земли и народы. Честь и хвала вам во веки веков! А разве мы не стоим у порога великой, еще неоткрытой страны? Разве народы, неизвестные ученому миру, не глядят на нас с этих берегов? И они не за тридевять земель, а вот, рядом! Они ждут и просят: "Поймите нас!" - И если мы поведаем миру об этих народах, о прошлой их судьбе, разве не вспомнят о нас когда-нибудь добрым словом? Или они сами не вспомнят о нас?"

Аврамов направился в путь, едва схлынул весенний паводок на Тунгуске. Не паводок, а сокрушающий все на своем пути водяной вал. В дни паводка Тунгуска заливает не только "бечевик", но и среднюю террасу-узкую тропу в прибрежных скалах, по которой могли бы пройти лошади и лямщики - по-российски бурлаки, тянувшие илимки вверх по реке.

Поскольку в "Высочайшем повелении" не был оговорен срок, на который могут отлучаться "государственные преступники" по делам торговли, то Аврамову удалось выговорить отлучку на целый год. Тапича, как "прилежный новокрещенец", уже не только по просьбе Аврамова, а по настоянию самого священника, ехал с напутствием наставлять инородцев-язычников на путь "истинной веры". Урядник Кандин должен был сопроводить новоиспеченного купца до Туринского станка, передать его с рук на руки тамошнему приставу и вернуться обратно. С ним туруханский исправник послал приставу туринского "казенного магазина" Седельникову подробную инструкцию. "Так как по неимению зимою по сей реке проезда Аврамов должен будет прожить там до весны, наблюдать, чтобы всякие сношения с находившимися там казаками и промышленниками основаны были на правилах, законами поставленных, дабы в особенности не было со стороны его никаких перед сим простонародьем суждений пашет Российского Правительства".

Сделал исправник ссыльному и "устное внушение", как отметил он в рапорте высшему начальству.
Но Аврамов и без того был достаточно опытен, чтобы не вступать с незнакомыми людьми в "суждения пашет..." Его в данном путешествии больше интересовали неведомые люди неведомой страны, на порог которой он только что вступил. Аврамов знал, что он не первый русский, вступающий в контакт с тунгусами.

Вот кто-то из его современников, какой-то анонимный автор из Енисейска говорит, что главный порок тунгусов - их природная лень! И еще он утверждает: "Раболепствие - их основная, врожденная черта".

"Да этот автор и сам раб, и трус, коли побоялся назвать свое имя! Ведь есть замечательные записки Харитона Лаптева, Георги, Крашенинникова и совсем еще свежие - доктора Кибера, участника экспедиции Врангеля. Они подчеркивают: "Тунгусы горды без чванства, услужливы без раболепства..."

Вскоре ему представилась возможность убедиться еще в одной любопытной особенности тунгусского характера. Один из нанятых им тунгусов поссорился с повстречавшимся охотником.

И повод для ссоры, по мнению Аврамова, был пустячный: "Чья собака лучше".-как пояснил Тапича, - но закончилась она так же, как часто бывало в офицерской среде...
- Драться будут. На луках, - объяснил возбужденный Тапича. Примирить разгоряченных, взаимно оскорбленных охотников-соперников было невозможно. Да и не знал Аврамов: имеет ли он на это право?

Место поединка выбирали тщательно, отмеряли расстояние, отбрасывали камни и валежины, готовя бойцовские места.
Противники переоделись в празднично расшитые костюмы, о которых говорил как-то Степанов, что "они напоминают испанские камзолы". Исполненные - достоинства, сохраняя полнейшую невозмутимость на бронзовых лицах, тунгусы разошлись, наложили стрелы на тетиву. По решению старейшего в группе противники должны были обменяться одним выстрелом: "Ссора не очень большая"-пояснили Аврамову.
Тонко прозвенела тугая тетива, свистнули ярко оперенные боевые стрелы, один ловко присел, сделав неуловимое быстрое движение, ударил луком по летящей стреле, послав ее вверх, а затем изящным жестом подхватил ее.

Крики одобрения с обеих сторон разнеслись по лесу. "Поймать на тетиву" - верх мастерства, и за это поймавшему дается право послать ее в неудачливого противника. Но незнакомец, улыбаясь, переломил ее о колено и бросил через левое плечо. Он отказывался от неравного боя, от мести!
Поединок завершился по благородному обычаю: противники разменялись собаками - предметен спора и, ссоры.

С усмешкой спрашивал себя бывший офицер: "Кто сказал, что честь - привилегия дворянина?" Ему до слез было стыдно, когда тунгусы впрягались и тянули, тянули илимку, преодолевая бешеные струи. Не мог он равнодушно смотреть на этот каторжный труд и сам одевал на грудь лямку. А когда он валился от усталости, женщины разжигали костер, а мужчины начинали промысел рыбы, шли на охоту.. После всего этого начинались веселые игры.

"И это "леность тела и вялость души"? - не переставал изумляться Аврамов. А его друг Тапича? С ловкостью соболя он лез на скалы, чтобы найти красивый камень, сверкающие кристаллы хрусталя и аметиста. С каждым шагом Тунгуска раскрывала перед Аврамовым свои богатства. Сердце сжималось от восторга и боли.

"Все втуне, все не тронуто. Кто пробудит эти края? Неужели и здесь будут новые Акатуй, Кара, Нерчинск, Петровские заводы? Значит, за счет новых партий несчастных каторжников?"

А богатства, как из рога изобилия, сыпались под ноги Аврамову. Тунгусы показали ему места, где они пьют целебную воду, мажутся "жирной грязью", долбят черный камень, из которого делают краску, показали огромные пласты "горючего камня". Нет, не напрасно Иван Аврамов проходил курс читинской "каторжной академии". Он понимал: перед ним графит, каменный уголь, минеральные источники, выходы тяжелой нефти, кварц - целый минералогический склад. И он без устали собирал образцы. Он верил: кому-то они укажут дорогу.

Кандин недоумевал: "То торговлишку ведет убыточную, то песни да сказки записывает, а теперь вот, как дитя малое, камушки собирает. Или тронулся умом от тоски и мущинского неустройства, в детство впал? Кто их поймет, этих людей, - урядник вздыхал. - Жил бы спокойно, не смутьяничал - сейчас бы, наверно, к большому чину подошел. А теперь то и осталось, что песенки да камушки. Да вот и Тапичу, новокрешенца, в сумление вводит своими разговорами. Остеречь бы, да с виду ничего противузаконного не говорит. Сам слышу. А все одно - неладно".

Аврамов понимал состояние своего "опекуна". Понимал и характер урядника: добрый по натуре, но как молью траченное солдатское сукно, обветшавшее, ослабевшее, потерявшее цену, так и он ослабел от бесчисленных параграфов, артикулов, а еще ранее - зуботычин.

Иван Борисович успокаивал его. - Вы, господин Кандин, не волнуйтесь понапрасну. Тапича - новокрещенец, и отец Иннокентий настоятельно рекомендовал мне приобщить его еще более к святой вере, дабы мог он самостоятельно вести беседы с язычниками. А к "камушкам" вы тоже не относитесь насмешливо: это не забава, а наиважнейшее государственное дело! - И подогревал: - А ежели, господин урядник, мы найдем серебро, или того пуще - золото? Заявка на прииск чья будет? Мне, кроме вольной торговли, ничем иным заниматься не положено - стало быть заявка ваша! Да и о других полезных ископаемых вы тоже пометочки делайте. Хотите, я вам карту нарисую? Уверяю вас - придет время и она вам пригодится!

Кандин кряхтел. Сердце окатывала волна сладостной теплоты: "А ведь дело говорит этот непутевый человек. Дело! А ежели и в самом деле - золото? Тогда и службу постылую побоку. Срок-то кончается..." (Каплиц, по совету Авраыова "застолбил" официально ио- гинское месторождение графита, а сын его продал золотопромышленнику М. К. Сидорову. (Прим, авт.)).

Но золота и серебра не находилось, так, пустяки, а что касается торговли - одна смехота: никакого "навара".
"Навар", конечно, был и, по мнению Аврамовл, немалый. Вначале он попробовал начать торговлю не со своего спроса, а с предложения. Выкладывал товар и предлагал давать за него столько пушнины, сколько кочевники считают достойным. Норма обмена ошеломила его: тунгусы, привыкшие и усвоившие норму обмена, выкладывали пушнину, во много раз превышающую по цене стоимость товара. Каплиц посмеивался.

- Дарить будешь, господин Авранов? Тунгус, он цену знает! Вот, к примеру, оставь товар в лабазе и поезжай дальше. Инородец выберет, что надо и сполна расплатится. Не по твоим ценам, а как приучен. А ты порядок ломать хочешь.

И все же Аврамов решил, к великому неудовольствию Кандина, "поломать порядок". Он добросовестно подсчитал все накладные расходы, учтя стоимость перевозки и свои расходы, и определил цену. Новшество Аврамова обернулось курьезом: у него перестали брать товар. Сначала разбирали охотно, а узнав о цене, дергали руками яркий ситец и сукно, мяли в пальцах, закладывали настороженно табак за щеку, пробовали на ладони, до крови, остроту иголок, нюхали подозрительно муку и... все возвращали обратно.

- Омман... Не латна-а-то так - эчэвун тыллэ, - непонятно, - вздыхали простодушные бескорыстные туземцы. Они, действительно, были приучены к грабительской цене, и новая, по существу тоже немалая, смущала ум.
- Кто добрый товар дешево ценит? Цена меньше - товар хуже! Зачем барахло везет?
Выручил сообразительный Тапича, растолковал сородичам, что и они в годы богатой охоты, да еще когда нет купцов, шьют себе песцовые одеяла: пушнина мало стоит. Так и у нового русского купца много товара - не везти же обратно?
Торговля мало-помалу наладилась, но повлекла за собой сначала серьезные, а затем и трагические последствия...

На месте впадения в Тунгуску большой северной реки Кочечум, что значит Извилистая, - стояли казенный хлебозапасный магазин с амбарами и два небольших, крепко рубленных пустующих домика. Когда-то здесь был не только хлебозапасный, но и казенный магазин, привлекающий кочевников.

Ассортимент государственных товаров, определенный раз и навсегда каким-то замшелым чиновником, был не только дороже частного, но самое главное - давно не отвечал интересам и потребностям туземцев. Повышать цены было, как говорят, дальше некуда, и казенная торговля оказалась не статьей дохода, а обузой и без того изрядно отощавшей казне. Гораздо легче и ощутимей был сбор налога или, как звали его на Севере по старинке - ясака. Формы ради хлебозапасные магазины оставались, правда, иной год без хлеба. И здесь государственная монополия вынуждена была стыдливо потесниться перед молодым, ловким, гибким и нахальным сибирским купечеством.

Но по раз заведенному порядку, утвержденному Высочайшим указом, хлебозапасные магазины продолжали существовать. А при них, как и положено "для порядку и догляду", как повелел еще первый царь из дома Романовых, Михаил, находились два- три казака и во главе их пристав, лицо "приставленное" следить за правильностью сбора налога, "за порядком среди кочевых орд и для оказания помощи бедствующему народу в беспромысловый год".

В действительности же роль пристава ограничивалась хранением "мягкой рухляди" - пушнины, собранной с царевых данников родовыми старшинами. Они по преимуществу и являлись к приставу, в надежде получить обещанную царем блестящую медаль "за верность и послушание", что должно было возвысить их среди прочих князцов. Князцами, с легкой руки Бориса Годунова, они именовались вот уже два века и гордились этим титулом, что так называются самые богатые и влиятельные люди в непонятной для них Руси.

Поскольку правительство молчаливо согласилось со всевозрастающим проникновением частных предпринимателей на Север, на приставов возлагалась обязанность "следить за правильностью торговли н недопущением продажи вина".

Пытаясь запретить торговлю вином инородцам, правительство руководствовалось, разумеется, не чувствами нравственности и гуманности: даже выгодная государству монопольная торговля вином на Севере оказывалась невыгодной. Это понял уже царь Алексей Михайлович и запретил продажу вина и винокурение под страхом смертной казни.

Сивушный яд действовал на организм северянина, как на организм ребенка. И самое главное - надолго лишал таежного следопыта привычной неутомимости. Охотник, отравленный непривычным и неумеренным винопитием, безнадежно терял твердость руки, зоркость глаза и великий дар природы - чутье следопыта.
Пусть указ Алексея Михайловича был продиктован всего лишь корыстным расчетом: не терять поставщиков драгоценной пушнины, все-таки он был ценен.

Пристав Сидельников, ознакомившись с бумагой туруханского исправника, был в явной растерянности. Мало того, что под его опеку поступило непонятное лицо, что само по себе несло непредвиденные Заботы, смущало главным образом то, что урядник Кандин, явно недолюбливающий его, ехидно улыбаясь, заявил, что досмотр не надобен, ибо вина для продажи нет, за что он отвечает головой. Теперь пристав лихорадочно соображал, как выйти из щекотливого положения: буквально накануне сверху спустился красноярский купец Щеголев с изрядным запасом вина. Сколько же набрал он зелья, если хватило на две тысячи верст торговли, на распродажу здесь, да еще на путь до устья? Вслушиваясь в пьяные голоса туземцев, что собрались на суглан, Сидельников смущался духом. "Перво-наперво энтот "апостол Авраам", - чистюля хренова! Чего на душе у него, коли частит Указ, как молодой пономарь? "Государственный преступник". Ишь ты! А приказано оказывать помощь, пригреть значит. Как это изволите понимать, господин исправник? И как быть с господином Щеголевым? Не простой купчишка, а как сказывал, первой гильдии. Вино-то у него есть. Мне самому немалый запасец оставил. Вот и поступи теперь по закону!

Алексей Михайлович Щеголев, потомственный сибиряк, предки которого начали торговлю чуть ли не с основания Красноярска, купец оборотистый, решительный, повел дело с истинно сибирским размахом. Побывав несколько раз в низовьях Енисея и на Туруханской ярмарке, проведал о Нижней Тунгуске, о тамошних жителях, узнал об истоках реки и, решив накрепко оседлать ее, решился для начала, не доверяя никому да и конкурентов опасаясь, пройти ее всю самолично. Сначала побывал в Усть-Куте и Киренске - старинном островном городе на Лене, проехал на лошадях по Чечуйскому волоку на Тунгуску и понял: нет пока никого, кто бы осмелился основать постоянные лавки по всему течению великого притока Енисея! Снуют людишки случайные, сорвут куш, а потом маются: и завлекательное дело, да боязно забираться в края "куда Макар телят не гонял".

Все прикинул Щеголев, дорогу высмотрел, амбары поставил, вроде для местной торговли, а на самом деле перевалочные пункты, и махнул в Иркутск в резиденцию генерал-губернатора с рекомендательным письмом енисейского губернатора Ковалева. Он торопился получить привилегию на право постоянной торговли по всей Нижней Тунгуске. Привилегию он получил с условием "доставлять хлеб для казенных хлебозапасных магазинов".
Потому и решился сам, лично, пройти долгий и тяжелый путь. Пройденные две тысячи верст подтвердили: не напрасно затеял он такую крупную игру. Дел тут было не на один год и даже не на один десяток лет.

Узнав от растроенного Сидельникова о прибытии государственного преступника Аврамова, коему разрешена по Высочайшему утверждению частная торговля, Щеголев хмыкнул насмешливо, но с визитом отправился тотчас. Он не раз бывал в доме купца Мясникова, знал Шаховского, да и познакомился однажды с целой "компанией государственных преступников". Фамилия Аврамова что-то напоминала ему.

Едва он глянул на Ивана Борисовича, как тотчас признал его.
- Здравствуйте, господин Аврамов, - дружелюбно поздоровался он и пояснил, - мы знакомились в Красноярске в доме купца Мясникова. - И достав из дорожной сумки пару бутылок вина, щелкнул ногтем. - Слыхал от пристава Сидельникова, что вы не возите с собой это зелье. Но, может быть, ради старого знакомства и такой нечаянной встречи?
- Отчего же, Алексей Михайлович, - улыбнулся Аврамов. - Для своих нужд имею небольшой запас. Что же касается торговли...
- Об этом мы еще успеем поговорить, Иван Борисович! И надеюсь, мы поймем друг друга, хотя догадываюсь, что взгляды на коммерцию у нас несколько расходятся.
- Да какая там коммерция! - "купец" махнул рукой. - Вся моя коммерция - окупить дорогу сегодняшнюю и, возможно, следующую. Я, если угодно, не купец, а бытописатель. Это моя главная цель. И если бы я не был стеснен в средствах... - При желании вы можете, Иван Борисович, сколотить приличное состояние. - Щеголев, закусывая, все так же оценивающе поглядывал на Аврамова. Поинтересовался, как бы между прочим: - До событий... вы, Иван Борисович, где изволили служить?
- Был поручиком, квартирмейстером, - в какой-то степени был вашим коллегой, господин Щеголев, или верней врагом: квартирмейстер - это и интендант, а большей частью - ревизор.
- О-о! - поспешил Щеголев. - Тогда у меня будет к вам серьезный разговор. Вы не возражаете? Предупреждаю заранее: я буду с вами предельно откровенен. Мое убеждение: именно так нужно вести деловой разговор.

Он подробно рассказал о своих грандиозных планах, конечно, несколько завуалировав конечную цель: единоличную монополию на всем Севере. Это понял Аврамов, но промолчал и спросил:
- Но как вы, Алексей Михайлович, представляете себе мирное сожительство с казенной торговлей? Щеголев пренебрежительно махнул рукой.
- Казенная торговля дышит на ладан. Вначале она имела повсеместное распространение и даже господство по всей Сибири. Что же из этого вышло? Остался Север. Но и он не по плечу казне. Да-с! Развитие Сибири - в свободной торговле, в частном капитале. Только он может вдохнуть жизнь в этот могучий и больной организм. Сибирь, как Илья Муромец, - сиднем сидит. Мы и только мы та сила, что поднимет богатыря на подвиги. Вы не верите? - И не дождавшись ответа, продолжал с горячностью, не обращая внимания на растерянного Кандина. - Пожалуй, только мы, сибирские предприниматели, по- настоящему поняли вас, господа... декабристы... (уже в 1828 году в следствии по делу революционного кружка братьев Критских в Московском университете фигурировали показания: "...декабристы открыли нам глаза". (Прим. авт.) ).
- Как вы сказали? - переспросил Аврамов.
- Так вас, господа "государственные преступники", - с необидной иронией подчеркнул Щеголев, - прозвало русское общество. Вы выступили, как противники крепостного права и сословного дворянства. Боярская дума, столбовое дворянство было тормозом на пути обновления России, и царь Петр Великий создал новый аппарат. А что дают сегодня дворяне-крепостники? И если в Сибири насадить помещиков, ввести рабство, вы понимаете, что получится? Это для Сибири - смерть! Казенная торговля - чирей на шее Сибири. И мы выдавим этот чирей! - Щеголев усмехнулся, глянув на вконец растерянного Кандина. - Что, господин урядник, мы ведем противузаконные "разговоры нащет"... что запрещено бумагой, которую дал тебе исправник? - И он захохотал. - Не дрейфь, служивый! И запомни на всякий случай: у меня в гостях бывает господин енисейский губернатор Ковалев! Так-то, служивый... Ну, а то, что я "казенку" ругаю, посуди сам. У вас в Туруханске пуд "казенного хлеба" сколько стоит? То-то: четыре с полтиной. А в верховьях Тунгуски - семь целковых! А частный хлеб в Красноярске пуд - один целковый. А в Минусинске - полтинник. Чего глаза вылупил? А если я тебе буду продавать пуд за два рубля - надо же и мне доход, - так на кой лад тебе казенный магазин? Вот ты, небось, не знаешь, а знаешь, так помалкиваешь: четверть века назад от голода вымер почти весь Турыжский род. Он здесь обитал, где мы сейчас стоим. В десятом году в этом самом магазине оказалось на зиму всего сорок пудов хлеба! Соображаешь? Мой отец предлагал пригнать целую баржу, так господин Аракчеев чуть его в солдаты не забрил! А отец-то, инородцев жалеючи, предлагал свой хлеб.

- Но почему же тогда вы, Алексей Михайлович, не жалеете тунгусов и торгуете водкой? - не сдержался Аврамов. Щеголев откликнулся без обиды.
- Наивный вы человек, Иван Борисович! Нравитесь вы мне своей честностью, неподкупностью, да разве эдак-то, душа нараспашку - можно вести дело? - Спросил неожиданно: - Вас, наверное, боялись армейские казначеи и интенданты? - И ответил сам. - Еще как боялись! Да вам-то с этого никакого проку. Они, поди, и сейчас благоденствуют, а вам - Сибирь. - Смутился слегка. - Не обижайся, Иван Борисович, дорогой! Я ведь по-человечески завидую тебе. Но принцип купеческий - иной. Да и у вас, военных, ведь также? Что, Кутузов объяснял Бонапарту, зачем он Москву оставляет? Или вот, господин Карамзин пишет, что Святослав объявлял врагам: "Иду на Вы!" Враки это! В жизни ловкость нужна. И неожиданность. Ведь вся жизнь борьба. С болезнью, с мальчишками-сверстниками, мужиками-соперниками, чиновниками-взяточниками, судьями-крючкотворами, купцами-конкурентами. Да чего там! - Он махнул рукой. - Вот вы сказали - водкой торгую. А ведь к водке, вопреки запрету, инородцев приучила казна. Да ты не пяль на меня глаза, служивый! - прикрикнул он на Кандина. - Я дело говорю. И то, что знаю. Я с бывшим губернатором, Иваном Борисовичем Пестелем, знаком был. К делу отцовскому приучаться стал тогда. Пестель попытался было урезонить казнокрадов, вахтера" магазинов, что из-под полы водкой торговали, да и осекся. Не по зубам. Укатил в Питер, чтоб глаза не смотрели. Там отсиживался. И ведь не воровал сам, а только воров пошевелил слегка, а за ним растрату, аж двести, тысяч записали. А с чем уехал наш добряк Степанов, Александр Петрович? То-то! Так вот! Вино... Через пару дней суглан. И увидишь, как будут клянчить у тебя вино. Я-то побродил по Северу. Не дашь - не поверят, что нет, насмерть обидятся. Потому как все: и купцы, и чиновники, священники даже - давно так делают. А ты один, Иван Борисович, хочешь чистеньким быть. А будешь добрым, а не хитрым и отвернутся от тебя. Как же зиму-то с ними проживешь? Так что уделю я тебе немного. Для твоего же блага. Не продавай, черт с тобой, раздай, разверни узлы, поймут, что нет - даже спасибо скажут... Я же торгую, потому как иначе чистый разор, афронт, значит, труба! Сожрут меня конкуренты. А я ведь о большом деле мечтаю и без большого оборотного капитала - нельзя. Опять же навешали на меня доставку хлеба. За что, скажите на милость? Им - мертвому припарки делать, а мне - плати! Ну ладно, я пекусь и о своем капитале. Но разве только в нем одном дело? Вы, дворяне, офицеры, генералы, князья да бароны о будущности Государства Российского думали, а мы, чалдоны, значит только о своей мошне заботимся? - Щеголев засопел от обиды. - А ежели я, например, о Сибири богатой мечтаю? О деревнях добрых по берегам рек да по новым трактам? Об улицах мощеных в городах сибирских. Или мне в этом заказано?
- Я верю вам, Алексей Михайлович. Даже вспомнил, что тогда у Мясникова это вы так горячо говорили о будущности Сибири. Ваша цель благородна, но средства...
- Ах, вы о чистых ручках печетесь! - Щеголев зло прищурился. - Вас, скажем, сотня офицеров пострадала. А сколько было убито солдат, да забито потом? Вы не думали о жертвах, начиная свое дело? Как же прикажете делать мне? Быть добреньким и пойти по миру с сумой, отдать мечту другим? А они будут лучше?

Аврамов смущенно улыбнулся. - Это очень сложный вопрос. И пожалуй я вам не судья. Да и кто может подсказать какое-то магическое средство? Мы на читинской каторге часто и подолгу говорили, спорили о будущности Сибири. Все сошлись на одном: без окраин, без их расцвета - не быть России могучей.

Казне принадлежат огромные площади богатейшей земли. И они пустуют. Все это: и приписные к заводам крестьяне, и насильственное переселение людей, этих "казенных" рабочих на новые земли, людей, забывших хлебопашество, казенную торговлю, все это должно быть упразднено. Да, для Сибири нужны свободная торговля и свободное заселение. - Аврамов помолчал, собираясь с мыслями, подыскивая более мягкое определение. - Вот о чем я сейчас впервые задумался, Алексей Михайлович. Да, мы, обсуждая будущность Сибири, говорили о свободной торговле, о свободном предпринимательстве. Но вот вы, например, стали монопольным хозяином на Севере. Чтобы привлечь к себе население, вы сейчас пойдете даже на какие-то временные жертвы, на непредвиденные расходы. Допустим, вы раздавите конкурентов-стяжателей, для коих главное - сегодняшняя прибыль, мошна, а не какое-то там будущее Сибири. Но вы и подобные вам, став полновластными хозяевами в торговле, не станете ли вы новым "буржуазным" феодалом? Меня пугает пример Америки: на смену завоевателям хлынули купцы, предприимчивые, деловые, энергичные люди. И что же? Началась работорговля. Молодое, только что родившееся государство разделилось на два враждебных лагеря: Север и Юг. Не случится ли то же самое? Россия - Сибирь? Щеголев потряс головой.
- Вы опоздали, Иван Борисович! Там негры-рабы возделывают хлопковые, кофейные, рисовые поля, здесь - инородцы-рабы добывают пушнину. Там - рабы в руках частников, как и у нас крепостные в руках помещиков. А вот инородцы - в руках казны. Если мы, свободные предприниматели, находим крепостничество тормозом и злом, зачем же нам свои, сибирские рабы? Нам нужен рынок! Нам нужен поставщик и покупатель. Вот почему мы будем лечись об их будущности. Нам не нужна безлюдная пустыня. Переселенцы, сколько бы их ни было, не заменят аборигенов Сибири.
- Вы почти убедили меня в своих самых лучших намерениях, - сказал Аврамов. - Но вот еще вопрос. А что дают индейцам Аляски, эскимосам Канады и Гренладии американские, английские, шведские купцы?
- Добавьте еще нашу Русско-Американскую компанию на Аляске и я отвечу вам: ничего! Вас удивил такой неожиданный поворот? Поймите меня, если бы на Аляске, да чего Аляске, здесь, в Сибири! - было бы побольше Шолоховых, Барановых, Резановых, Степановых...
- Я понял вас, - Аврамов согласно кивнул головой, - добавьте еще, что Кондратий Рылеев был служащим Русско-Американской компании, а Павел Пестель верил и мечтал о "вторичном присоединении Сибири к России". Не по "цареву указу", а как сильной и равноправной автономии.
- Ну вот! - хлопнул себя по колену Щеголев, - хотя последнее для меня новость и новость приятная и многозначительная - главное то, что вы сами себя подвели к положительному ответу на мое предложение.
- Ваше предложение?
- Довольно, Иван Борисович, прекраснодушных разговоров! Канада, Гренландия... Мы с вами в самом сердце Сибири. И когда я поставлю лавки или фактории на аглицкий манер, половина, да что половина - девяносто процентов приказчиков будут жулики! Я не доброхот. Я - негоциант. А возможно и будущий промышленник: есть у меня прииски на примере. Прибыль - двигатель всякого дела. Но я не хочу, чтобы за моей спиной наживались бессовестно другие. За мой счет, да еще поганя мое дело. Вот вы упомянули о Рылееве. Царствие ему небесное. Но почему бы вам, господин Аврамов, не стать моим доверенным лицом? Старшим приказчиком. Управляющим. Главным ревизором. Дело не в названии. Уж вы-то, уверен я, - не заворуетесь. И служить будете этому самому "вторичному присоединению". А торговец из вас, простите, не получится. Вылетите в трубу. Это как пить дать. Но это не самое страшное. Местные купцы вам такую пакость устроят - не приведи господи! Для меня вы не страшны, торгуйте, как хотите. У меня широкое дело задумано: на большую путину, а не на один клев. А вот те, кому вы даже нынешнюю "рыбалку" испортите - припомнят вам.
- Все это верно, но предложение ваше, Алексей Михайлович, неожиданное...
- Да чего вы теряете? Пока я разверну дело - пройдет года два-три. Тогда и начнется для вас главная работа. Вам хочется обучать аборигенов? Будете учить! Запрещено? А вы - в глубинке! Мне нужны будут приказчики из тунгусов. Оседлость? Рыболовецкие артели. Заготовка леса. Вверху много спелого. Кстати, вверху немало оседлых тунгусов. - Щеголев, видя колебания Аврамова, шел напролом, бил наверняка. - Вы говорите о своих заметках. Ну разные там ископаемые, реки, леса, люди, карты... Если желаете - я куплю ваши записки. Присылайте. Или давайте так, на будущий год вашу поездку, если вы намерены ехать, обеспечу я. Поезжайте как мой приказчик. Без вина, - рассмеялся он. - Одно условие: "Товары купца первой гильдии господина Щеголева". Пусть привыкают к моему- имени! Цены назначу божеские. Сами говорили: "Щеголев готов на временные жертвы".
- Но какая же вам выгода от такой торговли?
- Дорогой Иван Борисович! Ты, действительно, наивен, как младенец. - Поясняю. Когда я посылаю приказчика в тайгу, в низовья Енисея, если я рассчитываю на постоянную торговлю, я должен чуть- чуть занизить цены. Почему? Да приказчик, шельмец, все равно их завысит. Ему доход-то надо? А имя мое опорочено. А ведь я не мотыль-однодневка, а первая гильдия! Уразумел? А ты, господин Аврамов, воровать не будешь, и мне ловчить не надо. Ну, по рукам, Иван Борисович?

...Кандин уплыл вниз, в Туруханск, вместе со Щеголевым, и Аврамов мог быть уверен, что урядник не без влияния напористого, умного купца доложит о нем в самом лучшем виде. Отношения с приставом Сидельниковым также сложились благоприятные: тот понял, что "государственный преступник" менее кого-либо может быть фискалом. Сыграла роль и солидная взятка: Щеголев не поскупился и оставил ему добрый бочонок водки.

Щеголев проявлял несвойственную ему щепетильность с глубоким расчетом: он всерьез рассчитывал на сотрудничество с Аврамовым. Он понимал: лучшего доверенного лица здесь, в диком отдалении, ему не найти. Пусть ему придется на какое-то время поступиться крупным барышом - однако все окупится сторицей, когда неподкупный его ревизор поприжмет хвост приказчикам. Монопольная торговля требовала и внешней хотя бы порядочности. Эту порядочность и обеспечит ему ссыльный декабрист Аврамов.

Родовое собрание аборигенов - суглан началось неделю спустя после отъезда Щеголева. Сидельников нервничал: самое время бы угостить князца и старшин, заполучить от раздобревших тунгусов "почесть", иначе - дополнительный, в его мошну, ясак белкой, песцом, а может быть, и парой-другой соболишек. Неспокойно чувствовал себя и Аврамов. К нему уже подходили инородцы, интересовались робко: "Нет ли огненной воды?", но он отмалчивался, хмурясь. Щеголев, несмотря на решительное сопротивление Ивана Борисовича, оставил-таки ему водки. Он понимал справедливость циничных доводов купца: "Разве мы первыми начали? Что ты, кроме обиды сейчас принесешь тунгусам? Озлятся инородцы и все, до охотничьей снасти отдадут за водку другому купчишке. Он тебе еще спасибо скажет, всласть отсмеявшись. Да самое дрянное то, что в долг, в кабалу инородцы влезут. А коли должник - это уже не мой, не твой покупатель. Тут уж закон на стороне кредитора. Да это ты не хуже меня знаешь, господин интендант!"

Наконец Аврамов решился. Видя вспыхнувшее радостью лицо пристава, предложил пригласить старейшин в гости, да остальных немного угостить. Сидольников чуть не обнял "государственного преступника"...

Суглан поразил Аврамова удивительным порядком и строгим соблюдением своеобразного ритуала.
Иван Борисович не раз присутствовал на крестьянских сходках, где спор порой доходил до драки. Здесь же ничего подобного не было. Споры решались со спокойным достоинством. Решение совета старейшин было окончательным.
Князек сидел важно рядом с приставом. Сидельников, оказывается, вполне сносно говорил на их родном языке, а уж понимал речь досконально - это Аврамов заметил еще во время угощения, хотя пристав явно хитрил: переспрашивал, коверкал слова.

Тапича еще не мог быть толмачом и поэтому переводил пристав. Получалась довольно забавная картина: "государственный преступник" сидел среди "почтенных людей" - представителей родовой власти и в глазах инородцев представлял вместе с приставом власть "белого царя".

Особенно заинтересовала Аврамова процедура суда. Оказалось, что члены суда - не постоянные лица. Они избирались на каждом суглане поднятием рук, иначе - открытым голосованием. Если истец или ответчик не обладали красноречием, или боялись, что волнение не позволит стройно изложить суть дела, - они выставляли за себя "говорящего", то есть "адвоката". Суд был, как отметил Аврамов. абсолютно беспристрастным: в ходе дела менялся состав членов суда, если разбираемые являлись соплеменниками судей. Только "адвокат" мог быть членом семьи.

Дела решались неспешно, обстоятельно, с перерывами на чаепитие, до которого тунгусы были большие охотники.
Именно чай заставил Аврамова пристальней взглянуть на самобытную, но и в чем-то явно заимствованную культуру северян. Чай на Русь пришел из Китая и Индии. Простолюдины и поныне употребляли на Руси и в Сибири на заварку различные травы, смородинник, шиповник, брусничник. К чаю тунгусы привыкли явно до прихода русских. Об этом говорила и тонкая фарфоровая посуда и старинный фарфоровый бисер, которым они искусно украшали свою одежду. Русский же бисер был стеклянным. Но, конечно, в первую очередь Аврамова интересовало социальное устройство тунгусского общества, в котором, несмотря на архаизм, вековую закостенелость было много интересного, имеющего право на жизнь.

Существующее "Уложение об инородцах" передало всю полноту власти главе рода, который был и князцом и старостой-шуленгой. Но еще не умерли древние традиции, еще не прижился новый порядок. и хотя восседал важно шуленга с бронзовой бляхой на груди и с кортиком, на рукоятке которого было выбито имя рода, а следовательно, его, князя, дела вершил совет старейшин.

Аврамов застал еще то, что должно было быть узаконено "Уставом об управлении инородцами", то, о чем писал Постель в "Русской правде", но что вытравлялось уже самодержавием.
Это были остатки того, что мечтали возродить Степанов и декабристы, это были остатки самоуправления, при котором глава рода обладал исполнительной властью, а выборный совет - законодательной.

Наступила зима. Аврамов, распродав свои товары, с разрешения пристава ушел в тайгу. Он решил обучиться искусству охоты. И когда он с охотниками возвращался домой и валился в полузабытье на шкуры, не в силах даже выпить кружку чая, он думал: "А ведь у них вся жизнь - так!" Бывали дни, когда охотники добывали одного-двух сохатых - целую гору мяса! И Аврамов днями лежал с тунгусами у жаркого огня, курил, пил чай, спал. Он брал тетрадь и писал: "Какое заблуждение и незаслуженное оскорбление назвать изнуренного работой и нуждой тунгуса, когда он лежит, наливаясь силой для исполнения пожизненного каторжного "урока", имя которому - охотничий промысел, - ленивым!"

Охота увлекала Аврамова. Она обладала своеобразной прелестью, наполняла сознанием своего могущества, но это только тогда, когда ты можешь сам решить: идти или нет. Но для тунгуса не было такого выбора. Для него не идти, значит обречь себя и семью на голодную смерть. Аврамов сознательно, из последних сил шел на ежедневный промысел, чтобы до конца испить горькую чашу таежного человека. Только так можно было понять его жизнь, его психологию. Глядя, как с первобытным страхом смотрит тунгус на обряд шаманского камлания, можно было сделать поспешный вывод о его робости. Но Аврамов видел, как тот же тунгус один выходил с пальмой (вид пики: тяжелый нож на полутораметровом древке. (Прим, авт.) ) на медведя и побеждал его! Сколько интересных фактов дала ему новая зима, проведенная среди таежных людей!

А между тем в Туруханск уже летели запросы с требованием сообщить о местонахождении "государственного преступника" Ивана Аврамова. Уездный заседатель и исправник сообщают, что он находится в Усть-Турыжском "казенном магазине" под постоянным присмотром тамошнего пристава Сидельникова.

Но окружной начальник Тарасов запрашивает с удивительной настойчивостью.
"Как ведет себя государственный преступник? Где находится сейчас и чем занят?"

И туруханский заседатель отвечает с полной серьезностью:
"Оный преступник Аврамов со временем сего нахождения при Усть-Турыжском урочище в дурных и законопротивных поступках мною замечен не был". И все-таки факт длительного отсутствия дошел до Енисейского губернатора Копылова, только что сменившего Ковалева, бывшего в приятельских отношениях с купцом Щеголевым. Завертелось колесо бюрократической машины. Но обо всем этом до поры до времени не знал Иван Борисович, как не знал и о нечаянной радости, ожидавшей его в Туруханске.

0

9

"БЕЗ НИХ ОНЕГИН ДОРИСОВАН..."

Аврамов не мог удержать возгласа удивления, увидев на берегу столько встречающих и впереди всех - исправника Добрышева. Такого еще не бывало. На секунду мелькнула мысль: уж не арест ли, но заметив в толпе улыбающееся лицо Лисовского, помахал приветливо рукой.

Он не знал о затянувшейся переписке туруханского исправника с Тарасовым, о беспокойстве Добрышева. Не об его персоне, разумеется: задержись еще Аврамов, или случись с ним что в дороге, - отвечать придется им уже не только перед окружным и губернским начальством, а - бери выше! Государственные преступники имели право скончаться на глазах у них, а вот исчезнуть бесследно - ни-ни! Потому и встречал Добрышев: в полном ли порядке?

Пристав Сидельников, сопровождающий Аврамова, доложил ему по форме, шепнул многозначительно: "вам сюльприз". Добрышев благосклонно махнул рукой Аврамову.

- Отдохнете, сударь, зайдите доложиться. На крыльце дома его встретила приветливо Анисья Семеновна. Из-за спины ее выглядывала ...Арина, не в силах сдержать радостной улыбки.
Через час, доложившись по форме исправнику, чем польстил ею самолюбию, Аврамов сидел в доме Сусловых. Михей встретил его спокойно, но несколько настороженно, или скорее всего смущенно.

- Садись, Иван Борисович, в ногах правды нет. - Ухмыльнулся. - Недолго, как видишь, купечествовал я в Енисейске. Лопнуло мое дело. Общипала меня енисейская купеческая братия, как рождественского гуся. Вот только что сожрать не успели - костистым показался. Словом - купец из меня не вышел. Сноровки нет. Увертливости. Как и у тебя...
- Нет, почему же, Михаил Иннокентьевич, поторговал я не так уж плохо. Как говорят, "навар" есть.

- У меня тоже по-первости был. Да не ко двору купеческой гильдии пришелся. Слухом пользуюсь: и ты им шибко не по нраву. Одно слово - поперечь горла встал. Не на их манер ты торговлишку ведешь. Вот оно как. А им через тебя - убыток. - Михей Суслов сочувственно продолжал: - Скажу тебе правду: прослышал ненароком, что енисейские купцы сговорились не продавать больше товаров ни тебе, ни господину Лисовскому. А окружной начальник господин Тарасов на их стороне. Он исправника депешами завалил. Окружной-то не от закону кормится, а от мошны купеческой. Какой резон ему тебя защищать, хучь ты и по закону торгуешь?

Аврамов подумал, что, пожалуй, теперь самое время известить обо всем, да как-то частным порядком, Щеголева. Похоже, что без его поддержки - все затормозится. Иван Борисович расстроился: ведь он шел к отцу Арины с определенной целью - свататься. Обнадежил его и ласковый взгляд Анисьи Семеновны.

Сейчас она, накрывая на стол вместе с невесткой, гремела посудой и бросала досадливые взгляды на сына. Он же, пряча в усах ухмылку, старался взглядов ее не замечать.

Чего греха таить - он мечтал о выгодном замужестве дочери. И поначалу от женихов отбоя не было. Но Арина сразу же проявила крепкий отцовский, а точней - бабушкин характер. Пригрозила, что руки на себя наложит, в Енисей кинется, если заставят ее насильно выходить замуж. Отец смирился до времени: куда спешить, если дочь-красавица и дела идут в гору? К тому же Арина очень легко устроилась домашней учительницей к енисейскому купцу Кытманову и кормила, как говорится, сама себя. Конечно, отцовская воля - закон. Отец и за косы мог притащить дочь и бросить к ногам жениха. Михей, сам человек свободолюбивый, хотя и крутой характером, так поступить не мог. Когда же из купечества ничего не вышло, и Михей Суслов обанкротился, - сватов не принимал из гордости. Отдавать любимую дочку в чужой дом из милости не позволяла натура. Уж лучше отдать за простого туруханского парня, ровню. Арина встретила известие о переезде к бабушке с великой радостью, чем обрадовала ни о чем не догадывающихся мать и отца. И только в Туруханске понял Михей, почему противилась замужеству Арина и так рвалась обратно.

И вот она, бабушка, и Иван Аврамов, "государственный преступник", человек с шатким настоящим н неизвестным будущим - сидят перед ним. Суслов вздохнул.

- Испортил ты мне дочь, Иван Борисович, - обучил девку грамоте, разных там мечтаний вдолбил в голову, вот и получилось из Арины - ни то ни се. Барские замашки усвоила, платья да разные там фигли-мигли шить, научилась. Кому она нужна такая?
- Мне! - воскликнул Аврамов. - Конечно, я понимаю, что мое положение пугает вас...
- Да, брось ты, Иван Борисович! - поморщился Михей, - ежели бы даже у тебя ноздри были рваные, а окажись ты крепким, да честным - разве я испужался бы? А с другой стороны - хотелось бы Арину покрепче устроить, штоб не маялась, как отец. Я-то опять в Дуднику подамся - одна дорога в промышленники. Сына да младшую дочь поднимать надо. А у тебя, говорю я, положение аховое. Того и гляди на моем месте окажешься: как в сказке, что читал Федор Петрович, - у разбитого корыта. Чем жену кормить будешь? И детей...

Аврамов понял искренность работящего, честного человека, пытавшегося выбиться "в люди", и рассказал о предложении Щеголева и попросил даже с письмом к нему. поехать в Красноярск, взять в кредит товары, а потом уже ездить торговать, а возможно, и осесть где приказчиком Щеголева, добавил, что тот просил подыскать ему нужных людей.

- Да чего ты тянул, Иван Борисович, с таким известием? - повеселел Михей. - Я-то, тоже в ум взять не могу - чего это красноярский купчина и с исправником и судебным заседателем дружбу завел. И к господину Лисовскому не раз заглядывал. А уж Кандин-то, Кандин, - прямо, как брат родной, тебя на весь Туруханск расхваливает. А оно вон как обернулось. - И крикнул громко. - Бабы! Чего вы там, как тараканы за печкой, шебуршите? Арника, шельма востроглазая! Садись с Иваном рядом. Начнем свадьбу по-сибирски, без растяжки...

Действительно, Щеголев вел разговор и с Лисовским, но Николай Федорович, как и Аврамов, не дал твердого согласия, а обещал лишь подумать, обговорить все с товарищем и тотчас сообщить в Красноярск.

Но неожиданно, буквально на следующий день после свадьбы, Аврамова и Лисовского вызвал к себе исправник. Это было непонятно: последнее время исправник заходил к ним сам, без официальностей. В канцелярии все разъяснилось: из Енисейска пришло строгое предписание задержать возможный отъезд государственных преступников до прибытия ревизора. Исправник заметно волновался.

- Не торговали ли вы, господа, чем-либо недозволенным? - Встревоженно шаря по их лицам спрашивал перепуганный Добрышев. - А может, вели неосторожные разговоры со встречными купцами? - Добрышев не прочь был иметь дополнительный куш от любой торговли, но слово "ревизор" повергло его в панику. Исправник сообразил, что все это интриги рассерженного на декабристов купеческого гнезда. На купцов ему было наплевать. Но за их спиной стоял окружной начальник Тарасов.

Инспекционная поездка нового енисейского исправника в Туруханск разрядила обстановку. Дмитрий Иванович Францев, молодой, образованный чиновник оказался в Енисейске преисполненный благородного стремления содействовать развитию северной окраины губернии. Действуя сообразно предписаний, он начал борьбу с лихоимством местных чиновников, со злоупотреблениями торговых людей.

Характеристика Аврамова и Лисовского, которую ему дали в окружном управлении - никак не вязалась с тем, что он здесь увидел и услышал. Уездный заседатель и исправник, весьма довольные подарками, а также жены их, польщенные обходительностью и вежливостью декабристов, отзывались о них, как о людях благопристойных, воспитанных, ведущих образ жизни в полном соответствии с их положением. Особенно рассыпался в похвалах отец Иннокентий, чувствуя себя на седьмом небе от выполненных обещаний Аврамовым и Лисовским. Еще осенью он получил списки от них через урядника Кандина, вернувшегося со Щеголевым с верховьев Тунгуски, и начал ходатайствовать об открытии церковно-приходской школы для инородцев. Так что и по его отзывам "государственные преступники" стали людьми и высоконравственными и благопристойными. Отец Иннокентий не только дал согласие исправнику сослаться на эти его слова, но и присовокупил, что тотчас вышлет в Красноярск подробную характеристику, ибо "умонастроение сих людей благонамеренное и отношение к святой церкви благолепное".

Исправник Францев был доволен всем услышанным. Проникнувшись чувством глубокого уважения к Михаилу Александровичу Фонвизину, только что, в 1834 году, водворенному на жительство в Енисейск, он не хотел верить, что в этой когорте есть стяжатели и развратники.

Аврамов и Лисовский, сидя за чаем в общей кухне, встретили енисейского исправника настороженно, готовясь к новому удару, но тот с первой фразы расположил их к себе. Приветливо улыбаясь, он вежливо поклонился.
- Господа Фонвизины из Енисейска просили передать вам самый теплый привет и наилучшие пожелания.
- Вы не шутите, господин исправник? - воскликнул Лисовский. - Когда они там появились?
- Совсем недавно. И они просили вас при первой возможности пожаловать к ним в гости. Встреча затянулась до поздней ночи, и исправник ушел от декабристов в расстроенных чувствах.

"Сколько прекрасных людей гибнет втуне!" - И понял он причину енисейских сплетен и гнева окружного начальника Тарасова. Аврамов и Лисовский, начав торговать по-новому, спутали все карты енисейским купцам. Торговлей своей внушали мысль инородцам, что пушнина их стоит гораздо дороже. И как ловко поступали они, показывая при досмотре Указ о запрещении частной торговли вином и водкой! Купцы же, в сговоре с приставами казенных магазинов, давно обходят Указ. Вот и пришлось приставам да вахтерам, скрепя сердце, лишая себя солидного куша, изымать вино из-за боязни, что новые "купцы" донесут начальству.

"Как же не злобствовать и енисейским купцам и Тарасову, заинтересованному в их барыше! - усмехался невесело Дмитрии Иванович.. - Уживусь ли я в Енисейске? Экий муравейник нужно ворошить! А каково им-то, ссыльным?"

В Енисейск декабристы и Францев выехали вместе, сначала в разных илимках, подальше от лишних разговоров, а затем на одной, коротая длинную дорогу в разговорах. Ехала с ними и Арина, счастливая, что муж не захотел оставлять ее одну.

Аврамов, поглядывая на молодого исправника, говорил обстоятельно, советуя в борьбе с лихоимцами быть чрезвычайно осмотрительным.
- Учтите, Дмитрий Иванович, местные купцы наловчились обводить вахтеров вокруг пальца. Да и не обязательно обводить: достаточно подмазать. Пускай это уже в прошлом, но мне по роду службы пришлось немало повозиться с интендантским жульем. Мой непосредственный начальник, генерал Юшневский, был великий дока по этой части. Он, как никто, умел выводить на чистую воду интендантскую братию. Солдаты боготворили его: если генерал начал ревизовать полк - никакие уловки не помогут. Так вот. Вам надобно знать, что приказчики и даже сами хозяева обязаны иметь накладные на весь товар, дабы исправно платить пошлину. Уже одно сокрытие товара от пошлины по закону влечет штраф или более серьезное наказание. Внутренние таможенники, или вахтеры, опять-таки по закону обязаны следить и за качеством товара. А ведь мало того, что они инородцам сплавляют гнилую муку и продают им вино, они и вино-то готовят для них по своему рецепту. Эдакую адскую смесь - из водки, табака и вываренного чая. Да вот, Иван Дмитриевич, смотрите! Плывут две илимки. Прикажите произвести досмотр. Пусть казаки не поленятся переворошить мешки. В нижнем ряду обязательно будет гниль, а в трюмах, залитых специально водой, бочонки с этой смесью. Ну, а нас, от разговоров подальше, прикажите высадить на противоположным берег.
Как и предполагал Аврамов, насмотревшийся уже на проделки торгашей, Францев, лично возглавивший досмотр, обнаружил и товар сверх накладных и всякую заваль и муку пополам со сметками и отрубями и, конечно, "настойку".

Пришлось одного из сопровождающих казаков отправить обратно в Туруханск, чтобы опечатанный товар и вино сдать местным властям согласно описи и акту.

Образцы табачной "настойки" Францев повез в Енисейск. Взял он также меру гнилой муки и кусок прелого сукна. Все это он решил предъявить окружному начальнику и отправить в губернскую канцелярию в Красноярск. После первого крупного "улова" рассвирепевший енисейский исправник не пропустил вниз без досмотра ни одного купца. Францев понимал, что этим самым он восстановит против себя енисейское начальство, а возможно, и погубит карьеру.

Дом Фонвизиных был каменным, новой архитектуры, в стиле "сибирского ампира" - с большими окнами и витиеватой лепкой по карнизу. Но не этим он отличался от других: подобных домов у зажиточных граждан Енисейска было немало. Здесь возле дома и во дворе, окруженном не обычным для сибирских построек глухим забором, а легкой оградой кованого железа, радужно сияли цветочные клумбы. Возле одной из них, с лейкой в руках, стояла миловидная молодая женщина, в темном не по сезону платье.
- Наталья Дмитриевна! - негромко окликнул ее Лисовский, - гостей принимаете?
- Боже, Николай Федорович! - радостно откликнулась она. - Какой нечаянный сюрприз, и Аринушка с вами, - Наталья Дмитриевна пристально вглядывалась в лицо Аврамова. - Если не ошибаюсь... Иван Борисович? Простите, не признала сразу: ведь прошло семь лет... И каких...
- Машенька! - обратилась она к девочке, - окажи любезность, скажи Михаилу Александровичу, что к нам пожаловали гости.
- Супруг все пишет, делает переводы, а вот я... - Наталья Дмитриевна грустно улыбнулась, - как пьяница в вине топлю свое горе в цветах.

Друзья уже знали о семейной трагедии Фонвизиных: Наталья Дмитриевна, следуя за мужем на каторгу, вынуждена была оставить дома двух малолетных детей. Такова была воля монарха. А дети, рожденные в ссылке, умирали один за другим. Невольно бедная женщина да и Михаил Александрович привязались к дочери исправника Францева, Маше, оказывая на нее самое благотворное влияние.

Много лет спустя Мария Дмитриевна Францева напишет о Фонвизине: "Радушная внимательность и сердечная признательность за малейшую услугу были отличительными чертами его характера".

- Друзья мои! - высокий, полный, с несколько одутловатым лицом хронического сердечника, Михаил Александрович Фонвизин показался на крыльце и широко распахнул руки. Приветливо поздоровался с Ариной, поздравил молодых, подмигнул заговорщицки Лисовскому и взял жену ласково под руку. - Танюша, уж ты распорядись сегодня с обедом сама, а вот уж вечером я расстараюсь! Пока готовишь на стол, мы покурим у меня в кабинете.

Рассадив гостей, предложив взять трубки с длинными чубуками, Фонвизин сказал:
- Вы, кажется, успели познакомиться с Шаховским? Федор Петрович был мне близко знаком. Пожалуй, был даже товарищем. Это был человек прекрасной и чистой души.
- Был?!
- Да, был... - Фонвизин страдальчески поморщился. - Федор Петрович скончался в 1829 году к Спас-Ефимовском монастыре к Суздале, тридцати трех лет от роду. Он первый - после казненных... Моя жена также близко знала Федора Петровича и его жену. Узнали мы об этом всего неделю назад. Потому Натали и в трауре.
- Что же произошло?

- Подробности смерти мне неизвестны. Сейчас в Енисейске, проездом, находится новый губернатор. Один из его чиновников сообщил только то, что я вам сказал. Мое мнение: с ним сделали в монастыре то, что не успели здесь сделать с Бобрищевым-Пушкиным - свести с ума. Ходят слухи, что последнее время у него, кроме стычек с Тарасовым, были серьезные столкновения с настоятелем Спасского монастыря - архимандритом Ксенофонтом. Только, господа, прошу - ни слова при Наталье Дмитриевне! Жестокие испытания сделали ее чрезвычайно набожной, и она веру в господа смешивает с верой в этого православного иезуита Ксенофонта. А он сделал немало, чтобы довести до душевного расстройства и Федора Петровича, обвинив его чуть ли не в ереси...

Когда друзья рассаживались за столом, Лисовский, услышав, как Фонвизин назвал жену Таней, шепнул Аврамову:

- Ты лучше меня знаешь Пушкина: даже знакомился с ним. Михаил Александрович всерьез верит, что Наталья Дмитриевна послужила прообразом пушкинской Татьяны?
- Друг мой, - тихо ответил тот, - я могу предполагать, что и друзья - соседки Пушкина - Анна и Евпраксия Вульф, знакомые ему с детства, могли стать ее прообразом. Но мне хочется верить, что "сквозь магический кристалл" он разглядел именно эту удивительную женщину.
- О чем вы шепчетесь, господа? - Наталья Дмитриевна шутливо погрозила пальцем.
- Извините, дорогая хозяйка! - Аврамов встал. - У нас зашел с Николаем Федоровичем интересный разговор, и я попрошу разрешения прочесть последние строфы из "Онегина".

Но те, которым в дружной встрече
Я строфы первые читал...
Иных уж нет, а те далече,
Как Сади некогда сказал.
Без них Онегин дорисован,
А та, с которой образован Татьяны милой идеал,
О много, много рок отнял!

Губы Натальи Дмитриевны предательски дрогнули. В комнате повисло тягостное молчание.
- Прошу вас, Наталья Дмитриевна, простите великодушно за бестактность! - смутился Аврамов, вспомнив, что Фонвизины всего лишь год назад похоронили родившуюся в Сибири малютку-дочь.

- Не надо, Иван Борисович, - я понимаю, что вы не хотели причинить мне боль. А рок... Он у многих отнял еще большее. И я счастлива тем, что не принадлежу к той низкой "троице" (Только три жены декабристов отказались от мужей. Дав им благословление на новое замужество, Николай I попрал и церковные каноны и российские законы, по которым двоемужие каралось отлучением от церкви и вечной каторгой. (Прим. авт.))
Фонвизин ласково погладил руку жены.

- Если бы не моя Танюша, не знаю - выжил бы я... Она избавила меня не только от одиночества. Вы только подумайте! - Михаил Александрович в волнении встал. - Она, когда я бывал болен, одевала мужской костюм, спускалась в сырое подземелье и выполняла мой каторжный "урок".

- Вот так всегда, - Наталья Дмитриевна, успокоившись, улыбнулась. - Мне все твердят: Татьяна, Татьяна... Да что мог найти во мне гений России? - Она зарделась, лукаво взглянула на мужа. - Ну разве, что сходство в девичьей влюбленности в одного московского донжуана? Это все друг Александра Сергеевича и мой друг Иван Пущин что-то рассказал Пушкину... И только... Канва, сюжет, интрижка...

Да, действительно, декабрист Иван Иванович Пущин рассказал Пушкину романтическую историю Наташи. Она влюбилась в московского щеголя Рунсброка, который отверг ее девичьи признания. Исследователь семейной переписки Фонвизиных А. Шенрок установил и такую деталь: встретив на балу Уже замужнюю Наталью Дмитриевну, Рунсброк влюбился в нее.

Но не "канва" привлекала Пушкина. Он, по всей вероятности, много хорошего слыхал о Наталье Дмитриевне не только от Пущина, тайно влюбленного в нее, но и от других своих друзей. Есть сведения, что первоначально великий поэт назвал героиню своего романа Наташей.

Все без исключения собратья по каторге и ссылке преклонялись перед Фонвизиной, умной, обаятельной женщиной. Декабрист Лорер писал: "В ее голубых глазах светилось столько духовной жизни, что человек с нечистой совестью не мог смотреть ей прямо в глаза".

Образ Натальи Дмитриевны пленил и Льва Толстого, и, готовя материалы к роману "Декабристы", он хотел сделать главной героиней Наталью Апыхтину (девичья фамилия Фонвизиной - Апухтина). Познакомившись с письмами Натальи Дмитриевны, он назвал их "прелестным выражением духовной жизни замечательной русской женщины". И никто из исследователей не нашел нескромным искреннее, откровенное письмо Фонвизиной И. И. Пущину: "Ваш приятель, Александр Сергеевич, как поэт, прекрасно и верно схватил мой характер, пылкий, мечтательный и сосредоточенный в себе, и чудесно описал первое его проявление при вступлении в жизнь сознательную. Потом гадательно коснулся другой эпохи моей жизни и верно охватил главную тогдашнюю черту моего характера". Ну, а Михаил Александрович? Можно сделать такое вольное предположение, что и Фонвизин мог быть прототипом Гремина. Безумно храбрый, прямой и неподкупный, участник Аустерлица, герой Отечественной войны, генерал-майор. Разве этому "бойцу с седою головой" не пристало быть мужем Татьяны?

"Его фигура была колоссальна и величественна, - писал о Фонвизине декабрист Разен, - в нем было что-то рыцарское, но под суровой и угрюмой внешностью скрывалась внутренняя доброта".

Жизнь Натальи Дмитриевны и Михаила Александровича была полна прекрасных и трагических мгновений. Не напрасно ими интересовались, восхищались и Толстой, и Некрасов.

Великий поэт-демократ "с дрожью в пальцах" прикасался к письмам декабристов. И мы сегодня не перестаем поражаться: как смогли, где нашли душевные силы, нравственное мужество жены декабристов, чтобы ни единым словом не выказать свою боль? И не только переносить свои тяготы, но и помогать всем ссыльным? Некрасов не успел, не смог из-за цензурных рогаток закончить поэму "Русские женщины", где собирался раскрыть образ и Натальи Фонвизиной. Но эти строки в авторском примечании относятся и к ней.

Быть может мы, рассказ свои продолжая,
Когда-нибудь коснемся и других,
Которые, отчизну покидая,
Шли умирать в пустынях снеговых.
Пленительные образы! Едва ли
В истории какой-нибудь страны
Вы что-нибудь прекраснее встречали.
Их имена забыться не должны.

Фонвизину минуло 47 лет. Раны, Петропавловская крепость, каторга и ссылка расшатали могучий организм Михаила Александровича, но не отразились на его несгибаемом духе. Он по-прежнему много работал, и его несколько скептический ум, спокойная трезвость не только бывшего воина, но и политика, которым восхищались все, знавшие Фонвизина, нисколько не ослабли. Мысли свои он выражал с прямотой, свойственной натуре цельной и глубоко убежденной в своей правоте.

- А скажите, Михаил Александрович, - вдруг отбросив робость, невольно охватившую его при знакомстве с "воином и мужем", спросил Аврамов, - вы не жалеете о содеянном?
Фонвизин глянул на него из-под насупленные бровей.
- Если бы я не знал вас по читинской каторге, я мог бы и обидеться... О содеянном... Мы немало говорили об этом. Быть может, мы и поспешили, но все- таки это опыт, пример. Беда, что не было у нас ясной программы...
- Как, Михаил Александрович?! А "Русская правда" Пестеля?

- Это прекрасная утопия, друг мой! - Фонвизин поднял руку. - Подождите, выслушайте до конца мысль горькую, но по разумению моему - правильную. Наша беда, наша трагедия - это двойственность нашей задачи. Вспомните, кто делал Великую буржуазную революцию во Франции? Буржуа! Буржуа против дворянства... А мы руками дворян и только дворян намеревались проделать революцию буржуазную, создать республику на месте монархии.

Друзья слушали Фонвизина с большим вниманием. Мысли, которые он излагал, поражали своей новизной, хотя их убийственная логика вызывала у Аврамова какой-то неясный внутренний протест. Умозаключения Фонвизина безжалостно обнажали суть дворянского движения. И вместе с тем Аврамов чувствовал, что Фонвизиным руководит не скептицизм, не чувство раскаяния, что проскальзывали у импульсивного Лисовского, а глубокие аналитические размышления. Постепенно он понял, что Михаил Александрович не просто анализирует, не только размышляет о свершившемся, он свои мысли как бы примеряет, проецирует на будущее.

Аврамов сидел, не шевелясь, забыв даже подносить чубук трубки к губам. Если Лисовского чуть- чуть коробили жесткие выводы Фонвизина, то крепкая натура Аврамова воспринимала его слова, как удары кремня, высекающие искры. Именно такого разговора, обнажающего не только ошибки, но и без малейшей тени самомнения определяющего им место в истории, и не хватало до сих пор узникам Туруханска. То, чем закончил Фонвизин, было для друзей совершенно неожиданным.
- Вы не слыхали о Конституции Панина - Фонвизина? Фонвизина - это моего дяди, Дениса Ивановича. Не знаете? А вот Павел Пестель ее знал. И знал досконально. И не извлек надлежащего урока из нее. Конституция эта - тайная, она предназначалась сначала для Екатерины, а затем для Павла. Панин и Фонвизин ознакомили наследника с Конституцией, и тот так жаждал трона, что тотчас подписал ее, согласясь безоговорочно на ограничения самодержавия. Как видите, "Конституция" Никиты Муравьева и "Русская правда" Пестеля родились не на голом месте. Поначалу с Конституцией Панина - Фонвизина согласилась Екатерина II. К концу августа 1762 года, казалось, - как рассказывал мне отец, - осуществится реформа. Но ее отвергли, сначала сама Екатерина, затем и Павел I. И почему вы думаете? Ограничение власти самодержавия означало ограничение власти и дворян. Следовательно, конституционная монархия, как скажем в Англии, - для нас в России была бы уже шагом вперед. А Постель хотел сразу республику. Вот почему я отстаивал тогда и придерживаюсь убеждения поныне: революционные преобразования должны происходить постепенно, после тщательной подготовки.
- И все же, - возразил Аврамов, - деспотии, произвола честные люди России не могли больше терпеть! Мы дали пример. С нами жестоко расправились. Но пока мы живы - мы должны здесь, в Сибири, содействовать развитию самосознания народа.
- Но как? - Лисовский горько улыбнулся.
- Да хотя бы личным примером!
- Не очень-то большая утеха быть апостолом.

- Зачем так категорично, друзья мои? - поднялся Фонвизин. - Не надо быть апостолом - достаточно в любых условиях оставаться просто человеком. Уже одно это действует благотворно. На следующий день рано поутру в дом Фонвизиных пришел Францев.
- Есть приятная новость, - с порога объявил он. - Господин окружной начальник Тарасов изволили приказать: "Немедля расселить государственных преступников по разным домам, а будя изъявят несогласие - водворить силою в съезжую". Но услыхав такое указание, господин губернатор Копылов, к счастью оказавшийся в соседнем кабинете, вышел и сказал, поморщившись: "Полноте, господин Тарасов! Господам, Высочайшим Указанием, разрешен разъезд с целью торговли, и я не вижу в краткой встрече ничего предосудительного. Употребите служебное рвение на другое".

Господин губернатор весьма недоволен деятельностью окружного начальника. Ну, и главное, он просил вас, господа, всех троих, пожаловать к нему. Прошу отметить: просил, а не приказал, - закончил Францев.

В Енисейске Аврамов и Лисовский задержались. Исправник Францев сумел в выгодном свете представить благонамеренное желание "государственных преступников" направить свою энергию на необходимую краю частную торговлю. Невольную помощь оказал и находившийся в Енисейске губернатор. Не обладая качествами Степанова, он все же понял, в чем был секрет его авторитета, и играл в либерала.

Декабристов принял он довольно любезно и даже пригласил сесть в присутствии Тарасова. Окружной начальник оробел: ему доставляло особое наслаждение смотреть на стоящего перед ним бывшего генерал-майора Фонвизина. Правда, откровенное презрение на его лице доводило чиновника до исступления. Если бы знал он, как ненавидел, боялся и все же продвигал Фонвизина по службе "почивший в базе" император Александр I, как предлагал под "честное слово" отпустить его Николай I. Фонвзин не дал императору-палачу обещания быть верноподданным и отказался совершить побег за границу, задуманный его бывшими солдатами, которые несли караул в Петропавловской крепости.

Ничего не понимал Тарасов сейчас, слушая Фонвизина, разговаривающего с губернатором без тени подобострастия.

Приезд губернатора и встреча с ним также неожиданно сыграли решающую роль в личной судьбе Николая Федоровича Лисовского. Помог счастливой развязке и приехавший в Енисейск Щеголев. Купец Кытманов, отец Лизы, девушки тихой, мечтательной, с первого взгляда влюбившейся в Лисовского, дал понять ему: будет у тебя свое дело - будет у тебя и дочка моя. То, что жених значится в "государственных преступниках", не смущало его: Сибирь привыкла принимать людей разного сорта, и по сути была большей частью заселена людьми подневольными. Он уж было назначил свадьбу, да прослышав о гневе Тарасова, притормозил. Знал его крутой нрав. Боялся, что загонит ссыльного "куда Макар телят не гонял". Не уразуметь было ему, что "государственные преступники" не по зубам окружному: пакость сделать может, а судьбой распорядиться - не дано. Решил подождать и дождался. По городу пронесся слух: губернатор дал нагоняй окружному за грубое к ссыльным отношение. А тут подвернулся Щеголев и намекнул: положение Лисовского прочное и в бедняках ходить никак не будет.

Свадьбу сыграли решительно, тут же, в Енисейске. Щеголев вызвался быть на свадьбе посаженным отцом и приготовил молодым богатый подарок. Купечество покряхтело и смирилось. Ссориться со Щеголевым было накладно. Свадьба оказалась пышной: купцы в подарках старались друг перед другом и перед Щеголевым.

Не успели ссыльные декабристы возвратиться из Енисейска на места своего поселения, как прибыло известие: "Государственному преступнику Михаилу Фонвизину Высочайшим утверждением определен местом жительства Красноярск".

С радостью за изменение в его судьбе - все-таки Красноярск губернский город - друзья проводили Михаила Александровича..

Господин губернатор весьма недоволен деятельностью окружного начальника. Ну, и главное, он просил вас, господа, всех троих, пожаловать к нему. Прошу отметить: просил, а не приказал, - закончил Францев.

В Енисейске Аврамов и Лисовский задержались. Исправник Францев сумел в выгодном свете представить благонамеренное желание

0

10

ПРАВО НА ПАМЯТЬ

С разрешения губернатора Аврамов на следующую весну снарядил илимки на Нижнюю Тунгуску. Теперь не только для своей торговли, но и для Щеголева. Лисовский как обычно выехал в низовья Енисея.

После того, как ссыльные декабристы были демонстративно обласканы губернатором Копыловым, окружной начальник Тарасов остерегался открыто притеснять их.

Может быть, господин губернатор имеет какие- то "высочайшие" указания? Но главным было но это. Главное - взятка. Однако енисейские купцы не оставляли его в покое: особенно им досаждал Аврамов в принадлежащей доселе только им одним таежной вотчине. Услужливый чиновник канцелярии напомнил Тарасову, что в последнем рапорте туруханский исправник умолчал о местонахождении "государственного преступника Аврамова". Окружной начальник задумался.

В феврале 1837 года Добрышев получает запрос из Енисейска. Но что ответить, если Аврамов находился за тысячу верст от Туруханска, на притоке Тунгуски реке Кочечуме и никакой связи с Турыжским зимовьем до весны не будет? А отвечать надо.

Туруханский заседатель проявил чудеса "оперативности". 4 марта он получает якобы от усть-турыжского пристава рапорт, о чем и сообщает 28 марта с очередной почтой в Енисейск.

"Оный преступник Аврамов, со временем его нахождения в Усть-Турыжском урочище, в дурных и законопротивных поступках замечен не был".

Тарасов успокоился: рапорт получен, форма соблюдена. Однако купцы, узнав, что неугомонный ссыльный опять зимует в верховьях Тунгуски, не на шутку всполошились: они резонно рассудили, что туруханское начальство и пристав Сидельников, до сих пор сидевшие на их "хлебах", имеют к новоявленному купцу свой интерес. Поняли, правда, с большим запозданием: Щеголев уже распространил свое влияние не только на низовья Енисея, но и на Нижнюю Тунгуску. И немалую роль в этом сыграл Аврамов - резонно рассудили они.

В губернскую канцелярию поступил донос о постоянных и длительных отлучках государственного преступника Аврамова. Доносом заинтересовалось и жандармское управление.

И вот из столицы губернатору Копылову за подписью Бенкендорфа пришло письмо. Шеф жандармов и начальник "личной, его Императорского Величества канцелярии" прозрачно намекал:
"Его Величество признает весьма неудобным отпуск людей сего рода в столь отдаленные места".

Как будто бы сам Туруханск, лежащий на границе Полярного круга, не был столь отдаленным местом!
Так с усмешкой и сказал Щеголев встревоженному губернатору, посоветовав написать обстоятельную записку на "Высочайшее имя", объясняющую, что по сибирским масштабам тысяча верст имеет меньшее значение, чем в Европейской России - сотня.

Предприимчивый, умный купец почувствовал, что правительство все более склоняется к развитию частной торговли, и очень ловко ввернул: Аврамов и Лисовский, как доверенные лица купца первой гильдии, способствуют изучению возможности расширения рынка. Не более. Настоящая же торговля будет сосредоточена в руках только именитого купечества.

Щеголев не хотел упускать начатого дела и выехал в Еннсейск, испросив разрешения на вызов туда Аврамова или Лисовского, якобы для отчета окружной канцелярии о проделанных и предполагаемых поездках. Губернатор не возражал.

В этот раз в Енисейск выехал Аврамов. Лисовский только что вернулся с очень трудной путины и чувствовал себя крайне усталым. Аврамов замечал, что не только усталость физическая гнетет товарища: Лисовского мало-помалу начало одолевать безразличие, даже апатия. Было много печальных и трагических известий. Так весной 1837 года друзья узнали враз и о смерти многих товарищей и о гибели Пушкина. В таком гнетущем состоянии и уехал Лисовский в низовья Енисея, но откладывать поездку было нельзя: свои небольшие товары, а главное Щеголева должны быть доставлены в срок.

Вернулся он на первый взгляд успокоенным. Несколько успокоился после поездки на Тунгуску и Аврамов. Тогда они вновь разговорились на старую тему.

Аврамов, не обращая внимания на ироническую усмешку Лисовского, начал высказывать свои соображения. Его интересовала далекая история тунгусов, истоки их культуры. Как далеко простираются их племена на восток? Он знал, что историей народов Сибири занимаются и Чижов, и Лунин, и Бестужев, и Муравьев. Узнал от енисейских друзей, что недавно переведенный из крепостного заточения в ссылку, в Акшу, Кюхельбекер не только занимается историей, этнографией и местными языками, но и наперекор всему обучает детей бурят и тунгусов.

Но Лисовский в этот раз слушал рассеянно. Даже, пожалуй, не слушал. Наконец он заговорил:
- Убит Пушкин. Умерла Александра Муравьева, нет Шаховского, Шахирева, Заикина, Иванова, Фур- маца, Андриевича. Мы еще живы, но уже мертвецы. Кто к нам проложит тропу? Кто? Да, прекрасно говорил Кюхля в двадцать первом: "Насилие, принуждение никогда не искоренят из человеческих душ то, что ход времени в них развил". Это ему обошлось ссылкой на Кавказ. А теперь, после каземата - Акша. Кому нужен его гений, если даже Пушкина не пожалели! Кому нужна твоя человеческая душа, твои поиски, твои заметки, твои знания? Мы вычеркнуты из списка живых... О нас уже современники забыли, а ты говоришь о потомках, мечтаешь о будущем. Кому нужны наши жалкие рассуждения о будущности Туруханского края?

В Енисейске Аврамова ждал неожиданный и радостный сюрприз: Францев вручил ему двухтомник историка-статистического и этнографического труда "Енисейская губерния". Долгожданная работа Александра Петровича Степанова наконец-то вышла в свет!

И с большой радостью Иван Борисович увидел, как широко он использовал их материал, даже закавычив его во многих местах. Степанов не мог назвать источники сведений, но все равно - их труд не пропал даром.

Поздней многие авторы поступят подобным образом, чтобы как-то поведать потомкам о культурном, научном подвижничестве декабристов. В "климатологический атлас Вильда" вошли данные за девять лет по Красноярску, которые сделал декабрист Митьков. Миддендорф назовет деревню Назимово научной станцией, сообщив нам еще об одном подвиге якубовича. Даже епископ Нил использовал в своей работе о буддизме и ламаизме, с согласия Михаила Бестужева, его этнографический труд "Гусиное озеро". Но туруханские изгнанники так и не узнают об этом, они только ясно поймут, что надо твердо верить: их "скорбный труд не пропадет", тем более, что Степанов, книгу которого они с трепетом перелистывают, пишет более чем прозрачно.

Говоря о малом количестве школ в Енисейской губернии, он подчеркивает, что "...в нее (губернию - Ж. Т.) поступает такое количество грамотных людей, что никакие училища постольку доставлять не в состоянии. Сии грамотники повсеместно обучают молодых крестьян и детей..."

Именно с этого абзаца продолжили друзья тот нелегкий разговор, что возник как нечаянный исход долгих, тяжких дум.

Лицо Лисовского удивительно преобразилось, когда он взял в руки увесистый том. Аврамов начал:

- Николай Федорович! Я по глазам вижу, как тебе хочется внимательно ознакомиться с этим любопытным трудом. Мы уже полистали его с Францевым. Я уверен, что даже один этот труд не даст исчезнуть бесследно имени Степанова. И есть еще одна новость. Ее также поведал Францев. Сын Степанова, Николай, с которым мы довольно близко познакомились в Красноярске, от бытовых карикатур перешел к политическим, стал редактором журнала "Будильник" и пошел так далеко, что привлек внимание Бенкендорфа. Францев, не зная подробностей, сказал вскользь о каком-то шумном деле, связанном с фамилией Герцена. В этом деле, или движении, замешаны Степанов и Соколовский. Лисовский протянул руку.

- Извини, друг мой, за минутную слабость. Когда долю находишься один и когда не с кем поделиться сомнениями, невольно все мысли обращены внутрь себя и создается мнение, что ты и только ты одни на белом свете со своими горестями, заботами, сомнениями... А Степанов наш - молодец! "Сии грамотники..." Ишь ты, Эзоп! - И улыбнулся лукаво. - Значит, и мы относимся к ним?

- Да! - вспомнил Аврамов, - он, оказывается, не только поэт, историк, но и романист! Францев сказывал мне, что в Красноярске зачитываются романом "Постоялый двор", считая по каким-то признакам Степанова его автором. Издан он, как это практикуется часто, анонимно. В подзаголовке сказано лишь: "Записки покойного Горянова".

"Записки покойного Горяпова". Автором романа был не "друг Горянова, И. П. Малов", как было напечатано на титуле, а Александр Петрович Степанов, во многом использовавший в произведении автобиографический материал и скончавшийся в 1837 году, два года спустя после выхода романа. Так что, когда узники Туруханска узнали о романе, он стал действительно "записками покойного".

По словам писателя А. В. Дружинина, давнего почитателя Степанова и справедливого сурового критика, роман "Постоялый двор" имел успех и разошелся чрезвычайно быстро.

Уволенный с поста губернатора, "без права занимать административные должности", Александр Петрович Степанов, бесконтрольный владыка богатейшего и огромного края, остался, но существу, без средств к жизни. Десятилетнее "господство" не пополнило кошелек бескорыстного губернатора, не дало ни чинов, ни орденов. Вернулся Александр Петрович в родовое имение, в село Троицкое Калужской губернии, которое, оказывается, и не принадлежало ему: мать завещала имение внукам, а его имение продала, уверенная, что сын сумеет сколотить состояние в баснословно богатой Сибири.

Но Степанов, к удивлению знакомых соседей-помещиков, состояния не приобрел, а начал тихую, более чем скромную жизнь, не сетуя, однако, на свою судьбу. "Странный губернатор" стал "странным помещиком": не искал общества, не ездил по гостям и не принимал их. Все его мысли были там, в Сибири: он писал серьезный научный труд об Енисейской губернии, вкладывая в него не только наблюдения, статистические данные, но и свои размышления о будущности края. А в минуты, когда приходило творческое настроение, продолжал работу над давно начатым романом, возлагая на него большие надежды.

С тонкой наблюдательностью он описывал жизнь общества своей молодости, рассказывал о философских и литературных спорах, что велись в его время в московских и петербургских салонах. Особенно едко он высмеивал быт захолустной помещичьей среды, бичевал пороки чиновничества: лихоимство, угодничество, убожество их интересов. Не случайно тот же Дружинин писал: "Степанов по своей беспредельной честности не мог говорить хладнокровно о злоупотреблениях со стороны лиц, глядевших на обязанности службы не его глазами".

К концу 1834 года был закончен труд "Енисейская губерния". Чтобы скорей узнать значение своей научной работы, а вместе с тем доказать и значение своей десятилетней деятельности в Сибири и, наконец! - реабилитировать себя - он преподнес труд императору Николаю I.

Теперь, когда и общество узнало о работе Степанова, отмахнуться так просто от него было уже нельзя. Последовало "Высочайшее одобрение", награда по чину и более того, император распорядился выдать Степанову 10 тысяч рублей на возмещение издательских расходов и причислить опального губернатора к министерству внутренних дел с сохранением содержания!

С выходом в свет романа "Постоялый двор" наступила долгожданная пора и литературной известности. Степанов написал еще один роман, "Тайна", но он оказался слабее "Постоялого двора", о котором современники говорили: это творение должно жить в русской литературе.

Александр Петрович был тепло принят в литературных кругах Петербурга, вступил в число постоянных сотрудников "Библиотеки для чтения". С большим волнением узнал он о том, что Александр Сергеевич Пушкин, через мать декабристов Екатерину Федоровну Муравьеву, отправил его роман в Сибирь со своим автографом. Это для Степанова было самой высокой наградой.

И хотя в романе "Постоялый двор" нет и намека на симпатии к декабристам, он ценен тем, что в нем очень точно описано умонастроение русского общества периода, предшествующего восстанию. Большего Степанов в жесточайшую эпоху жандармской цензуры сказать не мог. Но и этого было достаточна для общества и, в особенности, для ссыльных декабристов. Именно это и имел, видимо, в виду Пушкин, отправляя его роман в Сибирь. В письме В. Ф. Одоевскому весной 1836 года великий поэт упомянул о намерении поместить в журнале "Современник" разбор "Постоялого двора" под названием "О некоторых романах".

Степанов намеревался всецело посвятить себя литературе, но последовал указ о назначении его саратовским губернатором. И хотя Александру Петровичу было уже за пятьдесят и не давали покоя больная печень и старые раны, он взялся за дело с прежней энергией и рвением. Однако вскоре он понял: Саратов, с укоренившимися местническими традициями, круговой порукой помещиков-крепостников, накрепко вцепившимися в свои доходные места чиновниками, - это не Красноярск и не сибирское управление, где он мог подбирать людей нужных, честных, сообразно своим убеждениям. Поняв, что здесь, в Саратове, он легко, на самых мелких интригах, не умея и не желая плести их, сломает себе шею, Степанов подал в отставку. Вернулся он в Петербург больной, усталый, окончательно разочарованный в административной деятельности в гнусную эпоху деспотии и низкого приспособленчества. Умер Степанов в марте 1837 года. Значение Степанова-литератора ясно выразил Александр Сергеевич Пушкин, послав декабристам его роман и храня второй экземпляр в своей библиотеке. Декабристы и их жены сохранили благодарную память о губернаторе, не убоявшемся в годы жесточайшего разгула николаевской реакции выражать им свое уважение и продолжая до последних дней на посту высокого государственного чиновника оказывать им всемерную поддержку.

Мы уже знаем, что губернатор Степанов, подозревая за собой - и не без оснований! - слежку просил жену декабриста Юшневского Марию Казимировну "заставить свое признательное благородное сердце" не упоминать о нем в переписке. Однако его осторожность - отнюдь не трусливость! Вот еще одно свидетельство современников.

Едущая к жениху в Сибирь Полина Гебль (Анненкова) встретилась с губернатором Степановым. И где? На одной из станций около Красноярска! Александр Петрович не упускал случая засвидетельствовать свое неизменное уважение к людям отверженным.
"Он с большим участием отнесся ко мне, - пишет в своих мемуарах Полина Анненкова, - и просил поклониться всем осужденным, особенно барону Штейнгелю и братьям Николаю и Михаилу Бестужевым".

Много лет спустя возвратившийся из ссылки декабрист Штейнгель пришел на квартиру к сыну Степанова - Петру Александровичу.
"Он навестил меня, чтобы во мне благодарить моего отца", - вспоминал П. А. Степанов.

Обо всем этом не довелось узнать узникам енисейского Севера. Их жизнь текла без внешних изменений, определенная "Высочайшим утверждением". Но не в силах самодержец всея Руси был сделать только одно: направить мысли декабристов в верноподданическое русло.

Аврамов снова идет на Тунгуску "для препровождения собственного судна с разными товарами, сроком на месяц под присмотром тамошнего пристава Кандина".

И снова знакомый, но все еще во многом загадочный путь по могучей реке, среди загадочною народа.

И снова Аврамов задержался сверх положенного. Сопровождающий его Кандин не находил, да и не желал искать повода, чтобы торопить его. Они были первыми по весне купцами на Тунгуске. Туземцы уже хорошо знали Аврамова, спешили выйти к реке, встречали как дорогого гостя, зная, что у него добротные, необходимые для хозяйства товары, подарки женщинам, сладости ребятишкам, приветливое слово и хороший табак старикам. Почему же не рассказать сказку, предание, не посидеть спокойно, пока этот непонятный русский купец, который, как молва ходит, "на самого белого царя руку поднял", будет на бумаге делать их изображения и писать значки! Сначала они боялись этих записей и этой непонятной торговли. Боялись, что на следующую весну заберет всех девушек и женщин за долги. Пугали же этим другие русские купцы, ругали веселого Ивана дурными словами. Одно плохо - "огненной воды" не возит. А подумать, чего хорошего в ней: день- другой погулял с русским другом и долги целый год.

Пристав Кандин не понимал такой торговли: все лето мучается, а барышей - кот наплакал! Но Аврамов показывал уряднику прейскурант на товары: меха, кожи, мясо, рыбу, кость. "Все законно". Но он не был в накладе. Тунгусы после торговли несли ответные подарки Аврамову, а тот не брал себе, отдавал ему.

Так и странствовали они, взаимно довольные друг другом. Правда, несколько раз пытался Кандин урезонить Аврамова.
- Не дразни других купцов. Раззор им через тебя. Щеголеву пакость сделать - руки коротки. А вот тебе... Смотри! - Каплиц словно накаркал.

Пока Аврамов путешествовал, заполняя все более тетради данными о неизведанных местах и малоизвестном народе, снова понеслись из Енисейска в Туруханск и обратно грозные предписания и ловкие отписки.

Окружной начальник Тарасов писал из Енисейска:
"Ныне здешние купцы частным образом известили меня, что вы дозволили Аврамову отправиться для торговли на р. Тунгуску, куда он уже и уехал. Таковой поступок ваш представляет верх дерзости, и после того, как вы осмелились уже нарушить Высочайшее повеление, чего же может ожидать от вас местное начальство?

Я строго предписываю вам тотчас по получению сего отправить нарочного на Тунгуску и возвратить в Туруханск государственного преступника Аврамова". Взяточник Добрышев раскусил собрата, хотя и выше рангом. Потягивая наливочку, посмеивался с уездным заседателем.
- Господа купцы хотят избавиться от конкурентов. Путают они все их расчеты и барыши.

Добрышев умалчивал еще об одном интересе: он каждый год ждет, что Аврамов сообщит о находках золота. Он знает, что тот ничего не скрывает, показывает ему даже карту, отмечает находки. Но Добрышеву не нужны ни уголь, ни графит. Не нужны ему и железо и какой-то там кварц. Ему золото подавай!

Но отвечать все-таки нужно: Тарасов крут. Наконец был придуман совместными усилиями казуистический ответ.
"На два предписания Вашего Высокородия. Основываясь на Высочайшем повелении, объясненном в предписании Вашем 12 мая № 34, что Государю Императору благоугодно было дабы находящиеся здесь на поселении государственные преступники, подобно прежним, во время отпусков, не были удалены от установленного за ними надзора и срочных о том донесениях, я не посчитал временную отлучку его, Аврамова, противным Высочайшей воле и потому дозволил отправиться для торговли под присмотром благонадежного казачьего урядника Каплица".

Неизвестно, чем закончилась бы эта переписка двух ведомственных лихоимцев, но в Туруханске весной 1839 года появился неожиданно председатель Енисейского губернского управления Турчанинов.

К счастью Добрышева да, вероятно, и Тарасова, его нисколько не интересовала их тяжба. Более того, он даже не высказал и тени неудовольствия, что государственные преступники постоянно ездят, а напротив, кажется, даже был доволен этим. Доклад, что они сейчас дома, его обрадовал более всего. Из этого Добрышев сделал для себя вывод: высокое начальство не осуждает его действий. В Туруханск привело Турчанинова важное и довольно любопытное письмо от Императорской Академии наук за подписью всемирно известного ученого Карла Бара. В письме было 36 весьма сложных вопросов.

Турчанинов был не только государственным чиновником, но н вдумчивым, наблюдательным естествоиспытателем, человеком, принадлежащим к плеяде людей, некогда окружавших Александра Петровича Степанова. Он хорошо знал крупнейших знатоков Сибири Батенькова и Штейнгеля - нынешних "государственных преступников". И когда получил письмо, где Бэр просил, чтобы сведения о Севере дал кто-либо из Туруханска, ему стало ясно, что туруханские изгнанники каким-то образом имеют связь с ученым миром. Поэтому Турчанинов, не скрывая, что вопрос об их авторстве слишком "деликатен в нынешнем положении", попросил ссыльных дать подробнейшие сведения о енисейском севере, ибо после столетнего перерыва намечается экспедиция на Таймыр, где по совершенно свежим сведениям обитает народ под именем "долгане". Друзья переглянулись: кроме Лисовского, никто за последнее время не мог сообщить о неизвестном науке племени долган. Значит сообщение Николая Федоровича каким-то образом попало в Академию.

Турчанинов зачитал письмо, где прямо указывалось, что сведения просят прислать "...не из Красноярского губернского архива, а собрать их по крайней мере в Туруханске, который, - Турчанинов одобрительно улыбнулся, - вероятно более других имеет сношение с соседней пустыней".

- Академик Бэр, - продолжал он, - просит послать в Хатангу надежного местного жителя, который должен собрать сведения о странах, лежащих еще дальше к северу. Сведения его интересуют самые обширные. Первое - это условие для работы экспедиции: могут ли северные жители обеспечить ее транспортом и провиантом. Следует выяснить время вскрытия льда на реках и озерах, дать сведения о растительном и животном мире, о залежах каменного угля и других полезных ископаемых. Такую работу могут выполнить только решительные н образованные люди. Академик Бэр надеется, что такие люди найдутся в Туруханске, - закончил Турчанинов и, прощаясь, пожал им руки.

В 1841 году в "Отечественных записках" появилась статья Карла Бэра "Новейшие сведения о самой северной части Сибири, между реками Хатангой и Пясиной". В ней, естественно, сообщалось, что сведения получены от Турчанинова. Но даже эту маленькую радость от сопричастности к науке не успел испытать Аврамов.

Осенью 1840 года Аврамов отвез в Енисейск необходимые записки и схемы. Так было условлено: в последнее время окружной начальник ставил рогатки, а доставка записок была официальным поводом для поездки. Турчанинов знал о серьезных трениях, не трениях, а вражде! - между енисейским купечеством и туруханскими поселенцами. Он полагал, что не они, а Щеголев стал им поперек горла, но бороться с крупнейшим купцом им было не под силу. Он даже советовал Щеголеву как-то уладить дело, может быть, даже принять именитых енисейских купцов в пай. Но Турчанинов ошибался: именно Аврамов и Лисовский путали им все карты. Енисейские купцы могли бы найти общий язык и находили с любым щеголевским приказчиком, но только не с поселенцами! Деньги и запугивание - здесь были бессильны.

Единственное, что мог сделать на этот раз Турчанинов, идя навстречу декабристам, - это назначить им встречу в Енисейске. Об этом он и уведомил Тарасова, заранее предупредив, что ссыльные поселенцы выполняют особое поручение губернского правления.

Эта работа была выполнена блестяще. Турчанинов буквально был поражен ее обстоятельностью и объемом. Кроме того, что он смог оплатить расходы, предусмотренные и ассигнованные Академией, он обещал сообщить Карлу Бэру о ее действительных корреспондентах.

Но не знал он, что видит Ивана Борисовича Аврамова в последний раз. 15 сентября в Осиновском пороге на Енисее произошла трагедия. Илимка, на которой плыл Аврамов, налетела на камень. Не успел декабрист опомниться, как все, кто был в ней, попрыгали в лодку и поплыли к берегу. Аврамов оказался один. Кричать о помощи было напрасно: бегство илимщиков было не случайным. Кое-как, на наспех связанных досках, он все-таки выбрался из холодных вод Енисея. Негде было ни обсушиться, ни обогреться. Только через сутки жители Осиновского станка нашли его бесчувственного, задыхающегося от жесточайшего воспаления легких. 18 сентября 1840 года декабриста Аврамова не стало. Похоронили Ивана Борисовича тут же на берегу, неподалеку от места трагедии. Или преднамеренного убийства.

До нас дошло письмо дочери енисейского исправника Марии Дмитриевны Францевой, опубликованное в "Историческом вестнике" за 1888 год.

В ее памяти остались встречи с Иваном Борисовичем. Влияние отца и Натальи Дмитриевны Фонвизиной сделали ее женщиной внимательной и душевной. Сквозь строки письма чувствуются едва сдерживаемые слезы:

"Аврамов был характера очень доброго, веселого, общительного, старался всем делать добро, помогал кому словом, а кому и делом, заступался часто за невиновных и отстаивал их. Его очень любили и когда он умер, то оплакивали, как родного отца, особенно бедные". И еще она приводит слова отца: "Аврамов был для меня сокровищем и опорой".

Давая оценку экспедиции Миддендорфа, Карл Бэр говорил: "Одна собственно ученая добыча, которой мы обязаны чрезвычайной деятельности, осмотрительности и обширным основательным познанием путешественника, сопровождаемого столь малым числом спутников, так значительна, что по убеждению Академии наук ни одна из всех практических экспедиций... не принесла столько пользы науке, как Миддендорфова".

Это справедливо. И все же удивительно: как за такой, сравнительно небольшой срок его экспедиция могла собрать исключительно обширнейший материал почти по всем областям науки по Енисею, Нижней Тунгуске, Таймыру? Историческая справедливость требует сказать, что ему была оказана самая активная помощь со стороны ссыльных декабристов. Тем более, что он сам намекает на это: "Сведения получены от туруханских жителей", "Сведения получены в Назимово" и т. д. разбор

0


Вы здесь » Декабристы » ЛИТЕРАТУРА » Жорес Трошев. "Словом и примером".