Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ЖЗЛ » П.Е. Щёголев. «Пётр Григорьевич Каховский».


П.Е. Щёголев. «Пётр Григорьевич Каховский».

Сообщений 1 страница 10 из 74

1

П. Е. ЩЕГОЛЕВ

ПЁТР ГРИГОРЬЕВИЧ КАХОВСКИЙ

Когда думаешь о декабристах, внимание мучительно и настойчиво тянется к тем пяти, «кои, по жесткому выражению протокола Верховного Уголовного Суда, по тяжести их злодеяний поставлены вне разрядов, вне сравнения с другими», — к тем пяти, чья жизнь оборвалась 13 июля 1826 года на виселицах Петропавловской крепости. Павел Пестель, Кондратий Рылеев, Сергей Муравьев-Апостол, Михаил Бестужев - Рюмин и Петр Каховский—вот кого смертный жребий выделяет из массы декабристов, но и до сих пор мы не можем сказать, что мы знаем их, умеем нарисовать их нравственный образ, понимаем всю сложность психологических мотивов их жизни и деятельности. Правда, у нас есть до известной степени определенное представление о крупнейшей личности политика и революционера Пестеля, о поэте и энтузиасте гражданине Рылееве, о вожде военного восстания Муравьеве, о его друге и помощнике, находящемся в непрерывном нервном возбуждении, Бестужеве-Рюмине; но одно имя из этих пяти не вызывает в нас никаких ассоциаций, никакого определенного представления. Это — Каховский. И когда мы смотрим на его портрет, каким-то чудом дошедший до нас,  мы видим чужое нам лицо, и черты портрета не согреваются огнем интимного знакомства, не воскресают.

Странная судьба, странное молчание! О нем, повешенном, декабристы, оставившие свои воспоминания, говорят одну-две незначительных фразы, а вспоминая о Рылееве, С. Муравьеве, Пестеле, они возвышаются иногда до настоящего пафоса. Каховский — какой-то чужой, неизвестный им человек! Он чужд им и физически — до смешного. Они не знают его настоящего имени. Даже добросовестный Розен в своих записках последовательно называет его Петром Андреевичем Каховским, а он был Петр Григорьевич.

Но у нас есть драгоценные материалы для характеристики П. Г. Каховского — его собственноручные признания в следственной комиссии, его замечательные письма из крепости к имп. Николаю I и, наконец, многочисленнейшие показания о нем, сделанные его товарищами. На основании этих данных мы попытаемся набросать облик революционера - романтика и рассказать его судьбу*.

ЛИЧНОСТЬ — МИРОСОЗЕРЦАНИЕ

Скудны данные о внешней жизни Петра Григорьевича Каховского.

*    Настоящий очерк основан, главным образом, на материалах, до сих пор неизданных и находящихся в Государственном Архиве. Делая вообще ссылки на архивные дела, мы не делаем детальных» ссылок на дело Каховскаго (Г. Л. 1. В. № 354) и на письма его (Г. А. И. В. №№ 11 и 470). 2. Г. А. И. В. № 304, л. 124.

0

2

По формулярному списку, составленному в 1821 году, он — «из дворян Московской губернии, в коей за ним состоит 230 душ крестьян». Но сам Каховский сообщал комиссии в 1826 году о том, что «после смерти родителей его ему с братом досталось 30 душ крестьян в Смоленском уезде Смоленской губернии; это имение в казне не заложено, а лежит на нем партикулярный долг. После осуждения, правительство собрало все сведения о родственниках, имениях и капиталах осужденных декабристов. О Каховском в его распоряжении оказались следующие данные. «Родной брат его отставной капитан- лейтенант Никанор Каховский проживает Велижскаго повета в имении генеральши Марковой и находится в болезненном положении и хотя имеет во владении своем Смоленской губернии и уезда в сельце Тифеневском имение, состоящее в 15 душах, но оно после нашествия неприятеля и по случаю неурожая хлебов в совершенном расстройстве, через что он задолжал разным людям значительным для него капиталом. После смерти брата Петра Каховского осталось имение, заключающееся в 13 душах крестьян, но оно подвержено залогу майором Гернгроссом в 6.000 руб.; и сверх того с оного имения взыскивается по заемному обязательству смоленского купца Дементия Нольчина 2.300 руб.»*  .

Немудрено, что, обладая таким незначительным состоянием и не состоя на службе, Каховский нуждался в деньгах и одолжался у Рылеева. В 1825 году он не мог даже заплатить портному за сшитое платье 295 рублей, и Рылеев за него поручился **.

  *   Г. А. И. В.№ 315, л. 140—141,170, 174—175.Любопытно, что, получив от ген.-губ. Хованского эти сведения, военный министр предложил генерал-губернатору разведать под рукой, не женился ли брат Каховского, так как де по бумагам казненного Каховского (этих бумаг в Государственном Архиве в делах декабристов не сохранилось!) видно, что брат собирался выгодной женитьбой поправить свои дела. По собранным под рукой сведениям оказалось, действительно, что Никанор Каховский женился на дочери генерала Маркова и получил в, приданое 170 душ крестьян.

Не являются ли результатом недоразумения следующие неприязненные строки, приписывающие богатую невесту самому Каховскому? «Смоленский помещик, проигравшись и разорившись в игре, он приехал в Петербург  в надежде жениться на богатой невесте; дело это ему не далось. Сойдясь с Рылеевым, он предался ему и обществу безусловно. Рылеев и другие товарищи содержали его в Петербурга на свой счет». Из приведенных нами данных видно, что процесс разорения мог длиться лишь весьма непродолжительное время. Строки эти взяты из статьи  «14 декабря», напечатанной Герценом в «Записках декабристов» (Вып. 2 и 3. Лонд. 1863 г. Стр. 134—162; перепечатана с сокращениями во «Всемирном Вестнике» 1904 г. №№ 6—7) и приписанной им И. И. Пущину. На самом деле статья эта, как сообщал нам покойный Е. И. Якушкин, написана И. Д. Якушкиным по рассказам Е. П. Оболенского, И. И. Пущина и некоторых других его товарищей ссылки, принимавших непосредственное участие в деле 14 декабря. И. Д. Якушкин записывал эти рассказы спустя некоторое время после того, как их слышал. Этим объясняются некоторые неточности.

**   В июне 1826 года портной Яухци чрез комитет потребовал с Каховского уплаты денег. Жена Рылеева, уплатив долг своего мужа, выразила готовность заплатить и за Каховского. Комитет сделал запрос Каховскому, может ли он заплатить. Это было после 18 июня. Каховский просил позволения написать брату о высылке денег для уплаты. Не ответив на эту просьбу, военный министр, председатель комитета, сообщил чрез спб. ген.-губернатора, что Каховский не имеет средств для уплаты долга. Г. А. И. В. № 301, л. 47—48.

0

3

Каховский родился, по собственному своему показанию, в 1797 году. Мы не имеем никаких сведений ни о семейной обстановке, его окружавшей, ни о его родителях. В роковом для него году Каховский уже не имел родителей. Из родственников его мы знаем только об одном его брате. Судя по тому, что за все время производства следствия до самой казни Каховский не получил ни одного письма от родных, ни сам не написал и не имел ни одного свидания, можно думать, что его отношения к родственникам были совсем не родственны: в то время, как чуть не за всех остальных заключенных хлопотали ближние и дальние родственники, родные Каховского не проявляли никакой заботливости. По крайней мере в официальных документах мы не нашли доказательств противного, а ведомости разрешенным свиданиям и пропущенным письмам велись весьма тщательно. Каховский не имел никаких родственных связей; он был совсем одинок. Эта подробность имеет важное биографическое значение, и для того, чтобы понять психологию Каховского, нужно помнить о его полнейшем одиночестве, о какой-то заброшенности.

Он учился в московском университетском пансионе. Быть может, он был здесь одновременно с Владимиром Федосеевичем Раевским: последний родился в 1795 году, Каховский—в 1797 году. Н. И. Греч передает следующий интересный рассказ самого Каховского о приключениях детства. «Он был в каком-то пансионе (должно - быть, университетском) в Москве в 1812 году, когда вступили туда французы. Пансион разбежался, и Каховский остался где-то на квартире. В этом доме поселились французские офицеры и с мальчиком ходили на добычу. Однажды приобрели они несколько склянок варенья. Должно было откупорить. За это взялся Каховский, но как-то неосторожно засунул палец в горлышко склянки и не мог его вытащить. Французы смеялись и спрашивали, как он освободит свой палец. «А вот как!» сказал мальчик и, размахнувшись, разбил склянку об голову одного француза. Его приколотили за эту дерзость и выгнали». К этому рассказу Греч присоединяет свою сентенцию: «это начало обещало многое, и он сдержал обещанное» * . Эпизод с французами, во всяком случае, ярко иллюстрирует одну черту в характере Каховского — беспредельную дерзость. Он был не только дерзок в бытовом, житейском смысле, но и дерзновенен. Мы увидим дальше, что в намерениях он зашел гораздо дальше всех декабристов и, кроме того, он был и искреннее и решительнее их. Вообще о нем можно сказать, что он действовал без оглядки и удержу. И когда он переживал всю тоску тюремного заключения, пытку допросов и признаний, забывая о пределах осторожности, он оставался верен своему характеру.

  * Н. И. Греч, «Записки о моей жизни». Спб. 1886, стр. 382—383.

0

4

Итоги его образования казенный язык формуляра определяет так: «по - русски, по - немецки и французски читать, писать и говорить умеет, истории, географии и арифметике знает». Приходится думать, что образование Каховский приобрел не на школьной скамье, а позже. Он побывал и за границей и внимательно пригляделся к тамошним порядкам. В письмах из крепости о недостатках русской жизни и мерах их исправления Каховский показал себя образованнейшим человеком, вполне на уровне своего века. Бросается в глаза хорошее знакомство с экономическими науками, государственным правом и политической историей. Но самые сильные доказательства своих положений он берет из материалов своего наглядного знакомства с западноевропейским бытом. На вопрос комиссии, какими науками он больше всего занимался, он отвечал: «политическими», а на вопрос, откуда появился у него вольный образ мыслей, Каховский написал: «мысли формируются с летами; определительно я не могу сказать, когда понятия мои развернулись. С детства изучая историю греков и римлян, я был воспламенен героями древности. Недавние перевороты в правлениях Европы сильно на меня действовали. — Наконец чтение всего того, что было известным в свете по части политической, дало наклонность мыслям моим. Будучи в 1823 и 1824 годах за границею, я имел много способов читать и учиться: уединение, наблюдения и книги были мои учителя».

Для понимания психологии Каховского необходимо отметить в этом показании свидетельство о влияниях изучения древности. Воспламенен героями древности — черта, свойственная не одному декабристу. «В это время, — пишет в своих воспоминаниях П. Д. Якушкин, — мы страстно любили древних: Плутарх, Тит Ливий, Цицерон, Тацит и другие были у каждого из нас почти настольными книгами» * . Возрождение античности характеризует романтическую эпоху и идет навстречу свободолюбивому настроению. В античности искали бодрящих мотивов, подъема революционной энергии.


*   Записки П. Д. Якушкина. M. 1905. Стр. 19.

0

5

Возвращаясь к внешней истории Каховского, мы должны ограничиться данными формуляра. 24 марта 1816 года он вступил в военную службу, в лейб-гвардии егерский полк юнкером. Из времен его службы в л.-г. егерском полку его товарищ Новицкий сообщает следующий эпизод, который необходимо находится в биографиях всех роковых лиц. «По просьбе родных Каховского, командир 1 баталиона л.-г. егерскаго полка полк. Свечин приютил Каховского у себя на квартире, в одном из нумеров дома Гарновского. Я помещался в одной комнате, скромно меблированной. Это было в Великом посту. Тогда к Светлому празднику гвардейские офицеры, имевшие, по большей части, собственные экипажи, заказывали новые, покупали лошадей, сбруи... И к полковнику Свечину пришел каретник, высокий мужчина, брюнет, с живыми черными глазами. Помню, как теперь, когда он, не застав полковника дома, вошел в нашу комнату, мы с Каховским лежали на своих кроватях: он читал книгу, я был тогда юнкер, готовил урок к завтрашнему дню; было тут еще два-три человека посторонних. Каретник стоял несколько времени недвижно, всматриваясь попеременно то в меня, то в Каховского, и вдруг произнес: «вот что я вам скажу: один из вас будет повешен, другой — пойдет своею дорогою»* .

Но уже в декабре 1816 года Каховский был разжалован в рядовые я переведен из гвардии в армию; по сообщению того же Новицкого, был сослан на Кавказ в линейные баталионы за какую-то шалость. Мы не могли документально установить причины разжалованья, но можно предполагать именно «дерзость» Каховского. По предписанию командира дивизии ген.-майора Жемчужникова 7 февраля 1817 года он был определен на службу в 7 егерский полк и за отличие по службе по Высочайшему повелению в ноябре этого же года вновь произведен юнкером а в январе следующего года повышен в портупей-юнкеры. В октябре он был переведен в Астраханский кирасирский полк и в этом полке получил чин: в мае 1819 года—корнета и в ноябре того же года — поручика. В походах Каховскому быть не пришлось, а в штрафах он бывал «за разная шалости в армии, по повелению великого князя Константина Павловича». Эти штрафы отличают Каховского от других декабристов, формуляры которых безукоризненны.


*  См. «Русская Старина» 1874 г., т. XI (февр.), стр. 177—178.

0

6

24 апреля 1821 года Каховский по болезни получил отставку. Из показания его перед генералом Левашевым мы знаем, что он действительно был болен и ездил лечиться на Кавказ вместе с ген.-майором Свечиным; по возвращении жил некоторое время в Смоленской губернии, в своем имении. В 1823—1824 годах Каховский путешествовал за границей и в 1825 году он появился в Петербурге. В это время он собирался ехать в Грецию и принять участие в борьбе за освобождение греков.
Каховский был сыном своего века. Если бы вдруг исчезли те немногие свидетельства современников, те показания в официальном деле, по которым только мы и можем воссоздать образ Каховского, то мы не потеряли бы Каховского. Стоило бы только обратиться к литературе и поэзии, вдохновлявшей декабристов, к западно-европейскому романтизму, социальному и протестующему, к античности, возродившейся в романтических формах, и мы могли бы нарисовать образ героя, революционера-романтика двадцатых годов. Чтоб отчетливее представить себе духовную личность Каховского, необходимо исходить из гражданской поэзии того времени, из романтизма 20 годов.

Остановимся на произведениях Рылеева и Пушкина. Пламенная любовь к отечеству, благо родины, священнейшая права человека, святая вольность, свобода, гнет власти, борьба с самовластием и тиранами— вот общие места гражданской поэзии и Рылеева и Пушкина, термины, которыми пестрит чуть не каждая строка их политических стихотворений.

«Под гнетом власти роковой
Нетерпеливою душой
Отчизны внемлем призыванья;
Мы ждем с томленьем упованья
Минуты вольности святой» и т. д.

Для блага родины должно жертвовать не только родными и близкими, но и честью.

«Любя страну своих отцов,
Женой, детями и собою
Ты ей пожертвовать готов...
Но я, но я, пылая местью,
Ее спасая от оков,
Я жертвовать готовь ей честью».

0

7

Нам трудно теперь понять всю действенность этой пламенной любви к родине, которой пылали декабристы. И слова «пылали», «пламенный» отдают для нас каким-то риторизмом, а в то время они точно выражали переживания декабристов. Чувство любви к родине, обостренное внешними войнами, было реальной движущей силой, оно переживалось интимно и необыкновенно сильно. Оно проникало и обнимало всю психику человека и было таким же мощно действенным, как у народников — любовь к народу, у искренно верующих людей — любовь к Богу. Сейчас мы готовы употребить прозаический термин, говорить об экзальтированности декабристов теперь, когда понятия любви к Богу и любви к родине как-то опустели, выцвели, стали безжизненно вялыми.

Но благо родины требует и высшего самоотвержения: родина ждет своего Брута, своего Риего. Оживают классические образцы, и имя Брута становится почти нарицательным. И в политической поэзии  раздаются пламенные призывы к убийству тирана, поработителя свободы.

«Чтить Брута с детства я привык:
Защитник Рима благородный,
Душою истинно свободный».

Или:

«Они (юноши) раскаются, когда народ, восстав
Застанет их в объятьях праздной неги,
И в бурном мятеже ища свободных правь,
В них не найдет ни Брута, ни Риэги».

Русский Брут или Риэго должен был свергнуть тирана, уничтожить самовластительного злодея. Всем был ведом этот самовластительный злодей, и свержение его казалось подвигом высшей нравственности, необыкновенным. Ненависть к тирану вызывала стихи, полные какой-то кровожадности и в то же время силы.

«И в Цицероне мной не консул, сам он чтим,
За то, что им спасен от Катилины Рим...
О муж! достойный муж! Почто не можешь снова,
Родившись, сограждан спасти от рока злого?

Тиран, вострепещи! Родиться может он!
Иль Кассий, иль Брут, иль враг царей Катон!
О, как на лире я потщусь того прославить,
Отечество мое кто от тебя избавит!»

0

8

Еще ярче — у Пушкина.

«Самовластительный злодей!
Тебя, твой род я ненавижу,

Твою погибель, смерть детей
С свирепой радостью я вижу!
Читают на твоем челе
Печать проклятия народы;
Ты — ужас мира, срам природы,
Упрек ты Богу на земле!»

И, наконец, — «Кинжал», эго поразительное по силе изображения, яркости и прозрачности настроения стихотворение Пушкина.

«Свободы тайный страж, карающий кинжал, последний судия позора и обиды! Где Зевса гром молчит, где дремлет меч закона, свершитель ты проклятий и надежд... Вышний суд тебя послал». Кинжал, как орудие вышнего суда, восстановления попранного права личности, — идея, родившаяся еще в античном мире и воскресшая в конце XVIII века в Европе. К нам она перешла тогда же, и у Радищева мы находим патетические страницы о праве восстания.

И Брут, и Риэго, и Занд были героями, волновавшими людей двадцатых годов. Пушкин воспевал Занда, убийцу Коцебу, в увлекательной и дразнящей строфе:

«О юный праведник, избранник роковой,
О Занд! Твой век угас на плахе;
Но добродетели святой
Остался след в казненном прахе».

Рылеев формулировал этическую оценку:

«Но тот, кто с сильными в борьбе
За край родной иль за свободу,
Забывши вовсе о себе,
Готов всем жертвовать народу,

Против тиранов лютых тверд,
Он будет и в цепях свободен,
В час казни правотою горд
И вечно в чувствах благороден».

0

9

Литература и поэзия питали пылкий патриотизм, будили мечты о благе родины, о святой вольности, о  сладкой свободе. Чудилась борьба с тиранами и поработителями, открывалась возможность подвига, беспредельно дерзновенного. Когда друзья отговаривали Якушкина от цареубийства, он говорил: «если в самом деле ничто не может быть счастливее России, как прекращение царствования императора Александра, то вы отнимаете у меня возможность совершить самое прекрасное дело» *.  Чувствовалось какое-то безумное влечение к дерзновенной беспредельности. Якубович, вызывавшийся на цареубийство, впоследствии указывал на то, что побуждало его к этому акту «желание казаться необыкновенным», а самый акт представлялся «необыкновенным, романическим»***  .

Русская литература и поэзия не успели воплотить всех этих черт в одном герое, но пытались создать его, воспользовавшись старой темой о Вадим. В то время, как, по изображению Екатерины II, Вадим является дерзким бунтовщиком против верховной власти Рюрика, представителя просвещенного абсолютизма, — Княжнин в своей трагедии выводит Вадима, новгородского гражданина, борца за свободу своих граждан, русского Брута. В изображении Муравьева и Жуковского Вадим является сентиментально - романтическим ревнителем национальной свободы. Для Рылеева и его товарищей Вадим является желанным героем, русским Брутом. Этот тип удовлетворял и их стремлениям к самобытности и чувству, требовавшему героя. Вадим стал своего рода паролем для радикалов Александровской эпохи, подобно тому, как Псков и Новгород были синонимами древнеславянской свободы*** . Тему о Вадиме пытались обработать Рылеев, Пушкин и В. Ф. Раевский. В «Думе» Рылеева Вадим был мощным и сильным борцом за свободу с крепкой верой в успех своего дела. Любопытен внешний облик героя...

«Страсти пылкие рисуются
На челе его младом;
Перси юные волнуются,
И глаза блестят огнем».

*  «Записки декабристов», вып. 1-й. Записки П. Д. Якушкина. Лонд. 1862 г., стр. 19. В русском издании 1905 г. эти строки цензурой не были пропущены.
** Г. А. И. В. № 362
*** См. П. Щеголев. ((Первый декабрист Владимир Раевский». Спб. 1905 г., стр. 60.

0

10

Вадим думает о борьбе с поработителями родины, и конечный эффект борьбы — все тот же, свержение тирана.

«Грозен князь самовластительный!
Но наступит мрак ночной;
И настанет час решительный,
Час для граждан роковой!..»

И по этим кратким литературным свидетельствам можно представить, себе образ революционера-романтика 20 годов. Обратимся к характеристике Каховского на основании доступных нам материалов, и романтические черты проступят яснее и красочнее.

Когда Каховский в своих письмах и признаниях начинает говорить о любви к родине и свободе, речь его становится жгучей и возбуждающей, трогательной и красивой, и в то же время романтически эффектной. «Не о себе хочу говорить я, но о моем отчестве, которое, пока не остановится биение моего сердца, будет мне дороже всех благ мира и самого неба... Я за первое благо считал не только жизнью— честью жертвовать пользе моего отечества. Умереть на плахе, быть растерзану и умереть в самую минуту наслаждения, не все ли равно? Но что может быть слаще, как умереть, принеся пользу? Человек, исполненный частотой, жертвует собой не с тем, чтобы заслужить славу, строчку в истории, но творит добро для добра без возмездия. Так думал я, так и поступал. Увлеченный пламенною любовью к родине, страстью к свободе, я не видал преступления для блага общего. Для блага отечества я готов бы был и отца моего принести в жертву. Согрет пламенной любовию к отечеству: одна мысль о пользе оного питает душу мою. Я прихожу в раздражение, когда воображаю себе все беды, терзающие мое отечество».

0


Вы здесь » Декабристы » ЖЗЛ » П.Е. Щёголев. «Пётр Григорьевич Каховский».