Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ЭПОХИ » А.Х. Бенкендорф. Воспоминания (1802—1837).


А.Х. Бенкендорф. Воспоминания (1802—1837).

Сообщений 51 страница 60 из 149

51

1817

Мне поручили проинспектировать один из уездов Воронежской губернии, так как к Императору были обращены очень серьезные жалобы на злоупотребления многих чиновников и даже самого губернатора. Это был некто Бравин, наглый, продажный, допускающий произвол человек, который оскорблял дворян, притеснял купцов и разорял крестьян.

Как только он узнал, что мне предписано изучить его поведение, он сначала попытался внушить мне уважение, а затем прибег к низостям. Его жена и две дочки оказывали мне всевозможные знаки внимания, первая любила своего маленького спаниеля также как и мужа, две другие были неприятными особами. Не было большой заслуги в том, чтобы противостоять соблазну. Мне посчастливилось запугать и привлечь на свою сторону одного из друзей губернатора — статского советника из числа чиновников, наиболее причастных к злоупотреблениям и воровству. Чтобы получить прощение, он развернул передо мной широкую картину злоупотреблений. Я взял его с собой в поездку для того, чтобы он показал мне плутов и рассказал об их хитростях. Он лояльно рассказал мне более, чем достаточно. Этими печальными делами я занимался 6 недель. Надо было выслушать всех, заставлять присягать одних, ободрять других, ругать, льстить, копаться в грязном белье, наконец, слушать и запоминать все то, что чиновники и толпа мелких дворян, которые жили в провинции, могли придумать о нанесенных обидах и отвратительных действиях.

Вернувшись в Воронеж, я сделал отчет Императору, губернатор и около 60 чиновников были отстранены от должностей и отданы под суд. Жена губернатора была недовольна моими действиями, она не могла понять, как среди прочих поручений, которые были даны исправнику, я обвинил ее в том, что она потребовала у крестьян тройку лошадей для перевозки своих собак, сказав, что она сама в своей карете отдала лучшее место своему спаниелю. Императору начали поступать жалобы на меня, но это не изменило его решений, пытались уменьшить его доверие ко мне. Напротив, вскоре я получил новое подтверждение его доверия. Не успел я закончить с этим делом, как пришел приказ направиться в имение господина Сенявина81 для раскрытия двух убийств, в которых его подозревали его собственные крестьяне. Один случай произошел 17 лет назад, второй — около 3 лет назад. Господин Сенявин имел большое состояние, принадлежал к одной из лучших фамилий России, он был братом госпожи Нарышкиной, в доме у которой  меня много лет принимали как своего, он был дядей моего друга графа Михаила Воронцова и родственником большего количества моих близких знакомых.

Он явился ко мне с многочисленными рекомендательными письмами. Его сестра заверила его, что в моем лице он найдет защитника. Я был вынужден ему ответить, что, несмотря на горячее желание доказать его невиновность, мой долг обязывает меня быть строгим судьей. С этого момента он потерял всякую надежду, и начал жаловаться на меня всем родственникам. Один из них, его двоюродный брат, отец графа Воронцова, ответил ему, что очень хотел бы считать его оклеветанным, но если я решу, что он виновен, то и он будет вынужден в это поверить. По приказанию Императора меня сопровождал губернский предводитель дворянства и два дворянина.

Мы расположились в замке господина Сенявина, который был им покинут. После этого мы опросили всех его крестьян и прислугу, окрестных крестьян и землевладельцев. Они рассказали нам самые ужасные вещи о господине Сенявине и, особенно, о его жене. Затем по рассказам крестьян мы узнали о двух людях, погибших под кнутом своего господина. Один из них был украдкой похоронен в глубине леса, другой — на берегу реки в таком месте, где ежегодные разливы полностью изменили русло реки. Прошло 17 лет и крестьяне, которые исполняли варварские приказы своего господина, были под разными предлогами удалены из этих мест. Для подтверждения слов крестьян было важно найти захороненные тела примерно в тех местах, где нам было указано. Но было почти невозможно определить эти места, без чего нельзя было начинать копать. В то время, когда мы все и несколько сотен крестьян находились на этом берегу реки, мимо прошла старуха. Она спросила о причинах происходящего. Как только она их узнала, она закричала, что 17 лет назад, она проходила по этим местам и, приблизившись в сумерках из любопытства к нескольким мужчинам, копавшим землю, она увидела два мертвых тела. «Я всегда помнила это место, — сказала она. — Сегодня сам Господь привел меня сюда, чтобы я смогла его показать вам». После ее слов все принялись за работу. Выкопав яму глубиной почти в 6 футов, крестьяне закричали от радости, когда увидели скелет, найти который было столь важно. Это доказательство вины господина Сенявина, совокупно со всеми остальными, позволило нам считать его в достаточной мере под подозрением для того, чтобы предать его суду. По нашему докладу Император забрал все его состояние под опеку и передал его в руки правосудия.

Госпожа Нарышкина и другие не смогли мне простить того, что я был справедлив. А я обратился с самой горячей просьбой о том, чтобы это поручение оказалось последним в данном роде, которое мне пришлось выполнить.

Закончив это печальное дело, я был вынужден вернуться в свою дивизию, в которой отсутствовал около 4 месяцев. Пришлось снова отложить свидание с суженой.

***

Моя штаб-квартира располагалась в Новохоперске, небольшом городе, похожем на деревню, даже в окрестностях которого не было приличных помещиков. Весь июль, который я полностью провел там, я мучился от нестерпимой жары, даже не имея возможности искупаться. Я писал, ездил верхом и скучал в свое удовольствие. Я отправился на воды в Липецк, где находился граф Павел Пален, который в отсутствие графа Ламберта командовал корпусом, частью которого была моя дивизия. Я надеялся там развлечься. Действительно, там собралось многочисленное общество, но у меня не было возможности оценить его приятность, потому что сильнейший ревматизм приковал меня к постели рядом с графом Паленом, страдавшем тем же недугом. Объявили о приезде великого князя Михаила, который объезжал с инспекционной поездкой большую часть империи. Так как он должен был проехать через Тамбов, где располагался штаб нашего корпуса, я поехал туда, чтобы выразить ему свое почтение. Он изволил очень дружески меня принять и пригласил сопровождать его в части своей поездки. Повсюду его встречали с той любовью, искренними чувствами и радостью, с которыми великий и благородный русский народ всегда встречает членов Императорской фамилии. Великого князя с энтузиазмом окружали все: мужчины и женщины, молодые и старые. Как же не правы наставники молодых принцев, если они не пользуются такими замечательными моментами для того, чтобы их ученики в самой глубине своего сердца запечатлели свою благодарность великолепной нации и те обязанности, которые им предстоит выполнить по отношению к ней. К несчастью лесть и легкомыслие притупляли то доброе впечатление, которое должны были оставлять подобные сцены.

Мы прибыли в Воронеж, где нас встретили балы и иллюминация. Отсюда я уехал раньше, чтобы организовать встречу великого князя в Боброве, где стоял один из полков моей дивизии. Я провел учения скорее хорошо, нежели плохо, хотя у меня еще не было возможности уделить этому много времени. Наше внимание заранее привлекло имение Хреновое, что в 30 верстах от Боброва. Это огромное владение принадлежало графине Орловой. Ее отец основал здесь конный завод, который стал образцом заведений подобного рода. Завод занимал 180 тысяч десятин земли, и его обслуживали 4 тысяч крестьян. Обслуживание этого завода облегчалось наличием самых замечательных пастбищ и самой плодородной земли. В великолепных конюшнях было около 700 лучших кобыл и победителей различных конкурсов, о которых заботились с блеском и элегантностью, которые можно встретить разве что в Англии. Все работники конного завода были крепостными графини Орловой, сюда никогда не приглашали ни одного иностранца. Здесь же производили все, что было необходимо заводу — седла, уздечки, попоны, все было сделано с наиболее изысканной утонченностью и вкусом.

После того, как перед нами провели более 200 лучших лошадей, нам показали скачки, организованные со всей заботой и вниманием к деталям, которыми отличаются скачки в Англии. Приз за скорость был разыгран между дюжиной великолепных лошадей, которых готовили полгода, и которыми управляли маленькие мальчики, столь же ловкие и хорошо одетые, как лондонские грумы. В это время на специальной арене ожидали сигнала к началу бегов небольшие дрожки, в которые были запряжены лучшие рысаки. Эти два представления очень позабавили великого князя. Затем нам показали молодых жеребцов на привязи и на свободе, которых охраняли только несколько всадников на проверенных в своей легкости лошадях, не упускающих из виду молодой табун, природная горячность которого заставляет его совершать круги в 20 и 30 верст.

Крепостной графини Орловой, управлявший этим большим заведением, заслуживает того, чтобы быть названым, его фамилия Шишкин, он вырос в доме старого графа Орлова, получил от него наказы и перенял увлеченность, необходимые для продолжения работы и улучшения конного завода, который уже стал самым большим и прославленным на всю нашу Империю.

Здесь я снова обогнал великого князя с тем, чтобы подготовить его прием в Павловске, куда я попросил перевести штаб-квартиру моей бригады. Я провел перед ним учения Рижского драгунского полка, которыми он также изволил остаться довольным. Из Павловска он направился в земли донских казаков. Я был в восторге от возможности сопровождать его к этому воинственному народу, с которым я так долго делил трудности и успехи воинской службы. На границе от имени атамана Платова и всего Войска Донского великого князя встретил старый  и доблестный генерал Жиров. На ночь мы остановились в станице Казанской, что на берегу реки Донец. На следующий день мы пересекли эту реку на изящно украшенных плотах, население станицы и окрестностей находилось здесь, женщины стояли по одну сторону улиц, мужчины — по другую, все встречали брата своего Государя радостными криками «Ура!» На другом берегу реки стояло 500 хорошо одетых и хорошо вооруженных всадников, которым предстояло эскортировать нас. Я подал великому князю мысль попросить коня и стать во главе эскорта, который был ему приготовлен по всей дороге. Он с удовольствием согласился с этим предложением, чем доставил казакам наивысшее удовольствие. Во время переезда от этой первой остановки, проделанного нами полевым галопом, эскорт продемонстрировал нам показательную атаку с криками и требуемыми маневрами. На каждой остановке войска эскорта менялись, великому князю приводили новую лошадь, а он сильно забавлялся этим чисто военным способом путешествовать. Повсюду население с 30 верст вокруг собиралось, сменяя друг друга, чтобы увидеть и шумно приветствовать знаменитого путешественника. Нам в изобилии приносили корзины с виноградом, лучшие фрукты и самые тонкие донские вина. Это была настоящая прогулка и нескончаемый пир.

На третий день после обеда мы оказались уже совсем недалеко от Новочеркасска. Здесь мы остановились, чтобы привести себя в порядок. В 25 верстах от города нас встретил генерал Иловайский с 12 офицерами, в 10 верстах — генерал Греков во главе тысячи всадников, расставленных по обе стороны дороги. Лошади несли нашу коляску полевым галопом, а это войско окружало и обгоняло нас, крича «Ура!» и поднимая ужасную пыль. Мы остановились возле плотины, которая вела в город, где, спешившись, стояли генерал Иловайский 4-й и более 2000 казаков, которые по возрасту и из-за ранений не могли больше нести воинскую службу. Наступил вечер, и в сумерках стал хорошо виден огонь 24 артиллерийских орудий, расположенных на высоте перед входом в столицу Дона. Шагом мы прошли сквозь это достойное оцепление старых воинов. В конце аллеи находились триумфальные ворота, которые служили входом в Новочеркасск. Вдруг в момент нашего проезда в один миг все осветилось, тысячи ламп одновременно зажглись во всем городе, и стала видна огромная толпа людей, теснившихся вокруг. В окружении генералов и офицеров рядом с триумфальной аркой стоял старый атаман, склонившийся под тяжестью лет и тяготами славной службы. Наша коляска остановилась, великий князь вышел из нее и обнял Платова. Все сели на приготовленных лошадей, и под крики «Ура! и гул огромной толпы мы пересекли город, чтобы подъехать к кафедральному собору.

После окончания церковной службы атаман пешком проводил великого князя в приготовленный ему дом. Путь был обозначен стоявшими на земле зажженными лампами, за которыми по обе стороны стояли самые старые воины Дона. По мере продвижения вперед бороды стариков становились все более седыми, а крестов и медалей, которыми были отмечены эти храбрецы, становилось все больше. Полковые знамена развевались, их держали эти престарелые люди, самые старые из них несли памятные знамена, которыми наши государи по разным поводам награждали это славное воинство. Мимо этих славных реликвий можно было пройти, только обнажив голову в великом уважении. Под конец появились старцы с совсем седыми бородами, которые несли регалии атамана, его штандарт, бунчук и пернач. Замыкали ряд четверо последних воинов, поддерживавших массивный серебряный сундук, в котором находились грамоты наших государей, объявлявших свободы и привилегии Войска Донского.

Войдя во двор дома великого князя, мы увидели на вершине холма караул в 100 аккуратно снаряженных гвардейцев, выбранных из самых красивых воинов атаманского полка. Они все были гигантского роста и очень театрально завершали этот парад, тоже весьма впечатляющий и похожий на театральное действие. Только старый Платов, обладающий чувством такта и непререкаемой властью, мог организовать и провести такой прием.

На следующий день мы верхом отправились за город, чтобы присутствовать на учениях двух рот конной артиллерии, сформированных из казаков. Как главнокомандующий артиллерией, великий князь устроил им смотр, которым остался очень доволен. На равнине собралась огромная толпа любопытных. Неожиданно появились казачьи разъезды, а затем и ведеты турок; они осматривали и атаковали друг друга. Обе стороны усиливались прибывающими сторожевыми заставами, так что под конец более 2000 казаков и одетых по-турецки всадников участвовали в этом «бою», который очень точно повторял настоящее и горячее столкновение между двумя столь умелыми кавалериями. Наконец, «турки» были отброшены, их преследовали до горизонта. Из гущи схватки выскочил юный внук атамана, 12-летний мальчик, уже хорошо держащийся в седле, который представил великому князю пленных, являвших собой полный оркестр калмыцкой музыки, чья дисгармония была очень забавна. Потом состоялись большой обед и бал; все это было организовано со столичной элегантностью и роскошью.

На следующий день мы отправились в путь, завтракали в имении Платова в 4 верстах от города, затем в сопровождении более 200 офицеров и части Атаманского полка мы проскакали полевым галопом 18 верст до старого Черкасска. Нас встретило верховое войско и многочисленное население, мы спешились у старого Кафедрального собора, который был замечателен собранными в нем ценными предметами. Раньше частые пожары причиняли городу большой урон, и местные жители были вынуждены прятать свои самые дорогие украшения в этой церкви, как в месте, недоступном для огня и разграбления.

После обеда у старого генерала Грекова, экипажи были направлены прямо в Нахичевань, а великий князь со своей свитой и в сопровождении атамана поднялись на борт замечательно украшенного судна, которым управляли 18 казаков. О них говорили, что они столь же хорошие моряки, как и наездники. На протяжении плавания нас развлекали видом рыбной ловли, результаты которой убедили нас в изобилии этой красивой реки. Великий князь сошел на берег в Ростове, чтобы продолжить свое путешествие в Крым, а я покинул его, чтобы вернуться в свою скучную дивизию.

***

Наконец, более ничто не мешало моим планам жениться, у меня было время их хорошо обдумать в течение тех 8 месяцев, пока я был разлучен со своей суженой. Я часто колебался, опасения потерять свободу в выборе любви, которой я раньше пользовался, боязнь причинить несчастье замечательной женщине, которую я столь же уважал, сколь и любил, сомнения в том, что я обладаю качествами, требуемыми верному и рассудительному мужу — все это пугало меня и боролось в моей голове с чувствами моего сердца. Тем не менее, надо было принимать решение. Моя нерешительность объяснялась лишь боязнью причинить зло или скомпрометировать женщину, чей соблазнительный образ следовал за мной вместе с мечтой о счастье.

Я попросил согласия на свой брак у Императора, Императрицы-матери и у своего отца, все они с удовольствием его мне предоставили. Я выбрал себе в свидетели драгуна из моей дивизии, который пользовался наилучшей репутацией храбреца, и в сопровождении одного лакея направился в Водолагу, чтобы вымолить у моей суженой прощение за мое долгое отсутствие, и согласие стать ее счастливым супругом. Свадьбу сыграли в имении самым веселым и сердечным образом, все окрестные генералы приняли в ней участие. С этого момента я чувствовал себя на вершине счастья. Все многочисленное семейство моей жены было счастливо видеть ее довольной, и с радостью приняло меня. Мы провели несколько дней в Константиновке у моего тестя Захаржевского, почтенного старца, удалившегося от мира и уважаемого всеми своими родственниками.

Моей жене надо было выполнить обязанности по отношению к своей свекрови82, у которой на попечении жила ее старшая дочь83. Я же решил немного заняться хозяйством, прежде чем привести в дом молодую жену. Я решил, что моя жена поедет в Москву к госпоже Бибиковой и через три недели присоединится ко мне в моей главной дивизионной квартире в Павловске. Мы вместе доехали до Белгорода, затем разъехались каждый по своим делам.

Не успела она приехать в Москву и представиться Императрице-матери и Императору, как я получил с курьером приказ Императора немедленно явиться в Москву.

0

52

1818

Я был в восторге вновь увидеться с женой, ее осыпала милостями вся Императорская фамилия, все вокруг восхищались ею. Ее поведение при дворе, то  малое значение, которое она придавала слухам, все то хорошее, что мне о ней рассказывали все вокруг, завоевали меня окончательно, именно с этого момента я бесповоротно ощутил себя добрым мужем женщины, которую раньше любил только как возлюбленную.

Мы были в Москве только три недели. Я был поражен теми гигантскими изменениями, которые произошли после обрушившегося на нее разорения. Пребывание в городе императорского двора оживляло это воскрешение, начатое уже богатством империи. Кремль был восстановлен более величественным и прекрасным, чем он был до сих пор, торговые ряды были элегантно реконструированы, улицы и городские публичные места были правильным образом распланированы, церкви были починены и блестели ярче прежнего, частные владения отстраивались, все свидетельствовало о том, что в ближайшие годы исчезнут даже следы былого полного разорения. Во время своего пребывания в Москве Император заложил первый камень в фундамент храма на Воробьевых горах, который должен был своими величественными размерами запечатлеть великие страдания и великую славу 1812 года.

Я возвратился в свой гарнизон с женой и с одной из приемных дочерей84, вторая находилась на попечении бабушки, которая должна была дать ей образование. Я отдавал много времени службе, делал все, что мог, чтобы заслужить  одобрение Императора, который в июне месяце должен был посетить расположение моих войск, возвращаясь с поездки на Дон. Эти занятия и счастье находиться с женой сделали мое пребывание в Павловске весьма приятным. Это был один из самых счастливых периодов моей жизни. Состояние моей дивизии зримо улучшалось, я был к этому причастен, все здесь привыкли ко мне.

Император приехал, он оказал мне и моей жене много знаков внимания, был полностью удовлетворен, что я имел честь ему продемонстрировать, неоднократно благодарил меня, многие офицеры моей дивизии получили продвижение по службе и награды.

В день своего приезда к нам Император получил печальную весть о смерти храброго и честного фельдмаршала Барклая, который скончался после долгой болезни в начале путешествия, предпринятого им заграницу для выздоровления. Император и вся армия были глубоко огорчены этой потерей. Император потерял в его лице человека, не раз доказавшего ему свою высокую преданность, усердие и способности, армия потеряла заботливого и просвещенного руководителя, имевшего огромный практический опыт, образец храбрости и дисциплины.

Уже долгое время я не видел моего отца, Император разрешил мне навестить его. Я отвез жену к ее семье в Водолагу и Константиновку и направился в Ревель. Мой отец находился в 40 верстах оттуда в Койке, имении его племянницы графини Стенбок85. Я имел счастье найти его в добром здравии, очень довольного моим приездом. Я не мог долго наслаждаться его обществом, надо было расставаться, чтобы возвратиться в дивизию, которую осенью должен был проинспектировать генерал-аншеф граф Сакен, который после смерти фельдмаршала Барклая принял командование 1-й армией.

Отец проводил меня до Ревеля, откуда я поспешил вернуться на свой пост. Я провел несколько дней с женой в Водолаге в полном блаженстве. Так как она скоро должна была родить, я не смог взять ее в гарнизон, куда грустно вернулся в полном одиночестве.

Дивизия подтянулась, она стала значительно лучше, и, словно в военное время, я счастлив был находиться в окружении войск и пушек.

Граф Сакен приехал и был удовлетворен тем улучшением состояния полков, которое произошло за три года, когда он их не видел. Во время этой инспекции я получил известие о том, что моя жена 30 августа, в день тезоименитства Императора и моего, счастливо родила девочку86. Как только уехал граф Сакен, я бросился к жене и нашему ребенку. Это новое связующее нас звено еще больше усилило мою любовь и увеличило счастье. После того, как жена оправилась от родов, мы поехали в Павловск, где спокойно провели всю зиму, наблюдая на досуге зимнее ненастье.

0

53

1819

Необозримые степи, окружавшие этот небольшой городок, были покрыты глубоким снегом, часто ужасные ветры поднимали этот снег и скрывали горизонт, стирая следы дорог и подчас делая поездки сложными и опасными. Та зима была более суровой, чем обычно, бывало, заблудившиеся путешественники погибали в этих условиях, причем часть из них на очень небольшом расстоянии от города, которого они не смогли увидеть из-за снежных зарядов.

В начале марта я получил приказ начальника императорского Главного штаба князя Волконского оставить дивизию на старшего офицера и немедленно прибыть в Петербург, чтобы принять должность начальника штаба Гвардейского корпуса. Я собрался за два дня, моя жена поехала к своему отцу, чтобы дождаться весны, а я со своим адъютантом отправился в дорогу к месту моего нового назначения.

***

После моего прибытия в Петербург Император сообщил о причинах, очень мне лестных, по которым он выбрал меня на эту, требующую его доверия, должность. Моим предшественником был граф Сипягин, которого Император очень любил и быстро продвигал по службе, и которому полностью доверял. Этот человек только что лишился всех милостей. Командование гвардией перешло от генерала Милорадовича к генералу Васильчикову, мне было очень приятно служить под его началом. Исполнение его и моей должности было делом равно нелегким, нам многие завидовали, нас критиковали и поучали все военные куртизаны, чье отличие от таких же особ, служивших при дворе Екатерины II, заключалась только в сапогах и шпорах теперь, и туфлях и кафтанах с шитьем тогда. Многие гвардейские генералы являлись генерал-адъютантами, они докладывали Императору обо всем. Другие находились под защитой великого князя Константина, который со времен Варшавы сохранял за собой командование гвардейскими частями в Петербурге, и стремился поддерживать преданных ему людей и продвигать свои полки. Только начавшие службу великие князья Николай и Михаил исполняли ее с усердием молодости, руководимые страстью к военной жизни. Все эти обстоятельства должны были мешать работе начальника штаба, который обязан быть проводником воли командующего. Чувствуя всю затруднительность своего положения, я наметил себе линию поведения, от которой никогда не отходил. Не вмешиваясь ни в какие интриги, я старался вернуть власти то, чего она была лишена из-за честолюбивых помыслов, вместо того, чтобы оказывать влияние на окружающих, я был только исполнителем полученных приказов, чем заслужил искреннюю дружбу генерала Васильчикова, уважение некоторых моих товарищей и спокойную совесть.

Мои обширные и нескончаемые обязанности полностью оторвали меня от жизни общества. Я вернулся в столицу, но не смог вернуться к своим прежним привычкам. Моя жена приехала через три месяца, и я полностью погрузился  в исполнение своих служебных обязанностей и в домашнее счастье. Мы выехали в лагеря под Красным Селом и произвели маневры, которыми Император остался очень доволен. Он назначил меня своим генерал-адъютантом, эта награда доставила мне большое удовольствие.

Мне удалось отвезти жену в Ревель, чтобы представить ее моему замечательному и пожилому отцу, который еще не имел этого удовольствия. Я оставался там только три недели, так как служебные обязанности призывали меня в Петербург.

0

54

1820

Зиму я провел в тех же занятиях, не имея ни минуты для выхода в свет. Летом Император выделил мне, жене и детям квартиру в Царскосельском дворце, что стало для меня возможностью передохнуть перед тем, как почти все дни я проводил в городе или в Красносельском лагере.

Уже некоторое время Император был недоволен лейб-гвардии Семеновским полком и особенно его командиром генералом Потемкиным. Этот полк занимал и развлекал его еще в царствование его отца, и со времени своего вступления на престол ему доставляло удовольствие на досуге входить в мельчайшие детали полковой жизни. Он знал в полку всех офицеров, многих унтер-офицеров и большую часть гвардейцев. Его природная доброта подчас позволяла свободный вход в его апартаменты военным различного звания, служившим в этом полку. Он ссужал полковых офицеров деньгами, у него была домашняя прислуга из числа уволенных от службы семеновских солдат, наконец, он сам был шефом этого полка и оставался для него ярым защитником. Столь явное внимание должно было подействовать на моральный дух офицеров и солдат, мало помалу, дух интриганства, ревности и даже тщеславия распространился в полку вплоть до рядовых гвардейцев. Командир полка почувствовал себя, и даже с некоторым правом, на особом положении в армии, он имел завистников, с трудом подчинялся приказам, исходившим не он самого государя, от которого он привык получать распоряжения напрямую. Будучи горд своей должностью, но, не имея необходимых моральных и умственных качеств для того, чтобы заставить себя уважать в столь трудно управляемом полку, не имея даже такта по отношению к своим командирам, генерал Потемкин был самим ходом вещей обречен мало помалу потерять доверие Императора. Он не желал замечать нависшую над ним немилость.

Он усугублял свое положение тем, что почти не входил в подробности службы, офицеры следовали примеру своего начальника, в результате солдаты перестали их уважать и бояться. Наконец, Император назначил на его место полковника Шварца. В армии, откуда его взяли, этот штаб-офицер с отличием  командовал полком. Но от такой милости он потерял голову, и, чтобы оправдать ее, проявлял усердие, суровость и резкость, которые совершенно противоречили удобному самоустранению от дел и приятным манерам его предшественника. Задетые грубым обращением нового командира, столь мало соответствующим правилам высшего общества, коего они считали себя лучшим украшением, офицеры полка с самого начала стали искать случая, чтобы посмеяться над ним. Уставшие от новых требований своего полковника, потрясенные его грубым тоном и суровостью, нижние чины осуждали его, не давая себе труда научиться его понимать. Приободренные примером своих офицеров, солдаты, желая угодить им, принялись насмехаться над полковником Шварцем и публично издеваться над его походкой.

Такое положение дел не могло не привести к ужасным последствиям. Генерал Васильчиков вызвал к себе полковника, осудил его действия, особенно, ту поспешность, с которой он производил необходимые изменения в области дисциплины, и дал ему все требуемые с его точки зрения инструкции. Ко мне явились командиры батальонов полка и попросили разрешения говорить со мной не как с начальником штаба. Они стали жаловаться на поведение полковника Шварца, не скрыв от меня, что общее недовольство вызовет взрыв. Поблагодарив их за оказанное мне доверие, я посоветовал им удвоить служебное рвение с тем, чтобы  даже требования их командира не смогли застать их врасплох. Я сказал им, что это единственный способ заслужить благоволение Императора и доказать ему свою преданность, что от их примера будет зависеть все, что, при условии, что начальство будет уверено в их послушании, оно может заменить полковника, если по прошествии некоторого времени будет замечена его неспособность командовать. Но, напротив, ропот и насмешки только заставят Императора поддерживать полковника против его подчиненных.

Они все заверили меня, что приложат все свои усилия для того, чтобы держать своих солдат и офицеров в наиболее суровом подчинении, дав мне слово предупреждать меня обо всем важном, что будет происходить в полку.

Полковник постарался стать более вежливым, батальонные командиры призвали офицеров к порядку, но толчок был дан, и настроение в полку не изменилось. Войска отправились в Красносельский лагерь, где частые учения и требования полковника, хотя и не нечрезмерные, привели к озлоблению солдат, уже готовых к самому худшему. Однако полковники мне ничего не говорили, а получаемые мною сведения свидетельствовали о том, что Шварц заботится об улучшении положения нижних чинов.

***

Из-за непростительной небрежности адъютанта полка только утром 17 октября я узнал, что накануне в 10 часов вечера рота Его Величества (она же лейб-рота, то есть 1-я рота 1-го батальона) самостоятельно вышла из спальных помещений и собралась в коридоре казармы. Дежурный унтер-офицер спросил у них, что это означает, и приказал им вернуться. Солдаты потребовали от него, чтобы он пошел искать капитана, с которым они хотели говорить. Прибежавшему капитану вся рота стала жаловаться на тяготы службы и просить выхлопотать для них облегчение, прибавив, что они не могут больше служить с полковником Шварцем. В страхе капитан пообещал замолвить за них слово и призвал их вернуться и спокойно ждать его ответа.

Как только мне стало известно об этой выходке, я бросился предупредить генерала Васильчикова, который приказал мне немедленно направиться в казармы 1-й роты и провести тщательное расследование. Сначала я расспросил фельдфебеля, унтер-офицера и бывших на дежурстве солдат. Затем я велел привести одного за другим нескольких гвардейцев, известных своим прекрасным поведением. Все они ответили мне, что рота собралась на крик «К перекличке!», который раздался из коридора. Никто не указал мне ни на первого крикнувшего человека, ни на тех, кто вышел в коридор первыми.

Собрав всю роту, я получил тот же ответ, только сопровождаемый ропотом, указывавшим на заговор и беспорядки. Офицеры имели удивленный вид, солдаты хвалили их и обвиняли полковника. На вопрос, в чем именно он с вами плохо обходится, последовал единодушный ответ: «он нас тиранит». Я попросил выйти из рядов тех, кто от него пострадал; вышел один солдат, который пояснил, что был наказан за пьянство. В это время несколько человек в один голос стали жаловаться на то, что от них слишком много требуют по части чистоты и правильности в обмундировании. На вопрос, всё ли вы получаете, что вам положено в деньгах, пище и вещах, данный скрепя сердце положительный ответ полностью доказал вину тех, кто выдвигал это обвинение. После наведения порядка и объяснения всей глубины их вины, заключавшейся в том, что они собрались шуметь прошлой ночью и осмелились вызвать капитана, я объявил им, что единственная вещь, которая может уменьшить заслуженное ими наказание, это выдать зачинщиков. Я дал им несколько часов на раздумье, предупредив, что после этого все они предстанут перед военным трибуналом.

Докладывая генералу о том, что только что увидел и услышал, я не мог от него скрыть, что тон, которым мне отвечали солдаты, свидетельствовал о неповиновении. Нельзя было терять время, было очевидно, что роту надо срочно судить. Трудность состояла в том, как взять ее под арест; распределить ее нижних чинов между разными гвардейскими частями значило бы распространить дух неповиновения в тех войсках, которые бы их стерегли. Содержание в своей собственной казарме привлекло бы сочувствие других рот полка, у которых были те же причины жаловаться, и для которых эта рота была выражением их положения. Чтобы полностью их изолировать, надо было решиться водворить их в крепость и создать военную комиссию для ведения процесса.

В 8 часов вечера рота получила приказ прибыть в здание Гвардейского штаба, две роты лейб-гвардии Павловского полка привели в дворцовый зал для строевой подготовки, туда же ввели виновную роту. Генерал Васильчиков сказал солдатам, насколько они виновны в нарушении дисциплины, и приказал двум павловским ротам окружить роту семеновцев и отконвоировать ее в крепость. Приказание было выполнено при гробовом молчании гренадеров, участвовавших в этой сцене. Офицеры роты получили приказ идти с войсками и не покидать их, пока комендант крепости87 не примет и не распределит всех людей.

Я приказал командирам батальонов и дежурным офицерам неотлучно ночью оставаться на своих постах и немедленно мне сообщать, если в войсках что-нибудь случится.

Не успел я лечь спать, как явился командир 1-го батальона полковник Вадковский и сообщил, что три роты отказались ложиться и с ропотом собираются в коридоре своих казарм. Я еще не кончил одеваться, когда вошел испуганный полковой адъютант и сказал, что нижние чины двух других батальонов покидают казармы и собираются на полковом плацу, капитаны и другие офицеры старались помешать этим беспорядкам, но не смогли остановить волнения. Я направил его в Гвардейский штаб, чтобы собрать там всех моих подчиненных, взял с собой полковника и поспешил к генералу Васильчикову. Разбудив его, я сообщил обо всем, что только что узнал сам. Он отправил полковника Вадковского на его пост, и мы направились к генерал-губернатору графу Милорадовичу. Мы  решили, что командующий гвардией до самой последней крайности не должен появляться перед бесчинствующими солдатами, которых он должен был наказать за неповиновение. Не следовало, также, подвергать высшую власть риску действий, следствием которых могло быть только неповиновение, в то время как генерал-губернатор города должен был прибыть к месту преступного сборища, как если бы это был пожар или другое необычайное событие.

Граф Милорадович согласился с этим рассуждением и направился в Семеновский полк. Тем временем, мы направились в штаб, и начальник Гвардейского корпуса приказал собрать всех командиров полков. Генерал-губернатор вернулся, так и не сумев повлиять на солдат, которые громко требовали вернуть первую роту и отказывались подчиняться приказам до ее возвращения. Он придерживался мнения, что надо выпустить роту Его Величества из крепости с тем, чтобы избежать еще больших несчастий. К счастью, генерал Васильчиков придерживался другого мнения, он заявил, что ничто не может заставить его уступить угрозам солдат, что одним проявлением слабости можно потерять все. Он назначил временным командиром Семеновского полка генерала Бистрома и отстранил Шварца, чтобы тот больше не появлялся на своем посту с начала беспорядков. Бистром, которого хорошо знали во всей гвардии, приступил к выполнению своих обязанностей.

Он получил приказ построить полк и объявить ему о приезде начальника Гвардейского корпуса с инспекционной проверкой. Но он не смог заставить себя услышать; сумрак и водка, большой запас которой, к несчастью, находился в казармах, увеличивали беспорядок, который все больше разрастался. Генерал Потемкин предложил лично привести к порядку полк, командование которым он оставил только 6 месяцев назад, после того как возглавлял его в течение 8 лет. Мы все считали, что его голос, которому в полку издавна привыкли подчиняться, произведет должное действие, но к его стыду, его присутствие не произвело никакого действия. Шум и неповиновение постоянно возрастали, надо было предпринимать решительные действия.

Лейб-гвардии Егерский полк, чьи казармы располагались по соседству с казармами Семеновского полка, получил приказ войти в расположение последнего, захватить находившееся там оружие и никого туда больше не пускать. Павловский полк получил приказ выдвинуться к Семеновскому мосту, в тот же момент Конная гвардия подошла к Обуховскому мосту с тем, чтобы при необходимости быть готовой произвести комбинированную атаку против бунтовщиков. Отдав эти распоряжения, генерал Васильчиков отправил меня в непокорный полк с тем, чтобы еще раз сказать им о том, что они должны построиться и ждать его прибытия. Было еще темно, но гвардейцы узнали и окружили меня,  чтобы узнать то, что я должен был им сообщить. Наиболее близко ко мне стоявшие обнажили голову и слушали в молчании, но шум и волнение основной массы, толпившейся вокруг них, не дали мне закончить. Я старался самым энергичным образом восстановить тишину, которая воцарилась на короткое время, но вскоре шум возобновился. Посреди общего волнения слышался крик о том, что нас не выпустят с этой площади, пока не будет возвращена головная часть полка — рота Его Величества. Убедившись, что мне здесь не на что надеяться, я поспешил сообщить об этом генералу Васильчикову. Орлов с Конной гвардией, Бистром старший с гвардейскими егерями, Бистром младший, единственный из всех полковых командиров, кто лично поручился за поведение своих солдат, во главе Павловских гренадеров, получили приказ двинуться вперед и быть готовыми ударить на бунтовщиков по первому сигналу корпусного начальника. Момент был страшный, ответственность ужасна, малейшая искра могла вызвать самые большие беды. Генерал Васильчиков чувствовал на себе одном всю тяжесть этого бремени. Когда он появился на плацу Семеновского полка, стоял уже яркий день, все солдаты обнажили голову, и, казалось, на время успокоились. Генерал приказал им построиться, он не мог и не желал разговаривать с полком, не выполняющим его приказания. Снова возобновились крики:

— Верните нам первую роту!

Генерал громким голосом сказал:

— Я не верну вам ее, и вы все заслуживаете заточения в крепость, —

Несколько гвардейцев ответили:

— Мы не желаем ничего другого, как разделить судьбу наших товарищей. —

Тогда идите в крепость. — ответил генерал.

В этот момент без малейшего ропота и в полном порядке вся эта масса людей пришла в движение и направилась в крепость. Я приказал офицерам, каждому на своем месте, идти вместе с войсками.

Тем временем, гвардейские егеря заняли казармы семеновцев и забрали оттуда ружья. Конная гвардия и Павловский полк получили приказ вернуться в свои казармы. Самым спешным образом я направился в крепость, чтобы сообщить коменданту о прибытии нового контингента. Он казался испуганным и даже на мгновение заколебался, не следует ли ему закрыть ворота. Я объяснил ему необходимость хода вещей и дал письменный приказ. Через минуту полк перешел Неву по мосту, вошел в крепость, признав себя арестованным с удивительным спокойствием и кротостью.

Охрана была удвоена, патрули Конной гвардии объезжали улицы с тем, чтобы отыскать отдельных солдат, отбившихся от основной массы полка. Для суда над первой ротой и первым батальоном, как виновниками беспорядков, спешно был созван Военный Совет, в который вошли генералы Левашов, Гурьев и Сухтелен. Генералу Орлову и другим командирам полков было поручено произвести следствие о действиях полковника Шварца. Однако крепость была переполнена, а наличие в центре Петербурга такого количества заключенных могло разбудить   жалость среди военных и горожан. Следовало разгрузить крепость и разделить полк. Было решено, что на следующий день один батальон без оружия, но и без конвоя направится вместе со своими офицерами в Выборг, другой будет посажен на суда в самой крепости и отвезен в Свеаборг, в крепости же останется один 1-й батальон. Все это было исполнено на утро следующего дня в полном порядке и без малейшего сопротивления со стороны виновных. Этот возврат к повиновению был доказательством преданности русского солдата своему государю и святого почитания военных законов.

Император находился на конгрессе в Троппау, к нему был направлен курьер с описанием всех подробностей этих печальных событий. Эта новость была для него тем более болезненна, что пример открытого неповиновения дал именно тот полк, к которому он издавна благоволил, и в то время, когда войска Португалии, Испании, Неаполя и Пьемонта только что покрыли себя позором, подняв флаг бунта против своих государей.

Ответа Императора двор и высшее общество Петербурга ожидали с любопытством, а генерал Васильчиков и я — с нетерпением. Очень значительная часть общества, обвинившая нас во всей этой истории, почти с уверенностью ожидала нашего осуждения. За исключением нескольких генералов, двор, столичные великосветские салоны и армия горячо защищали семеновцев, одни из простой жалости, другие — в силу родственных уз или знакомств, которые связывали их с этим полком. Часть же желала смещения генерала Васильчикова, высочайшее покровительство которому вызывало их зависть.

Император получил известие о произошедших событиях в тот момент, когда он готовился покинуть Троппау и поехать в Лайбах, куда был перенесен конгресс. Он был глубоко поражен, но не изменил своим принципам и, как всегда, выказал спокойную твердость и рассудительность. Он сам написал приказ по войскам, согласно которому лейб-гвардии Семеновский полк распускался, его солдаты и офицеры распределялись по различным частям всей армии. Новый Семеновский полк должен был быть сформирован из первых рот различных гвардейских дивизий. Этот приказ стал доказательством нерушимости дисциплины и в то же время примером снисходительного отношения Императора. Он был как удар грома для наших противников и полным разочарованием для высшего общества. В то же время он вернул страх и уважение к высшей власти. Этот документ показал, что Императора нельзя поколебать в его принципах за счет чувства привязанности, что он поддерживает всем своим могуществом генерала Васильчикова, как человека, обличенного его высоким доверием.

Везде водворилось спокойствие и подчинение. Действовавшие открыто интриганы с позором отступили в тень мелких делишек и тайных откровений.

0

55

1821

Тем временем, интриги становились все более опасными, так как они замышлялись в тайне. Как часто бывает, групповые интересы смешивали общественно важные дела с небольшими интересами частных лиц. С целью свалить генерала Васильчикова и снять с себя вину в таких делах, которые очевидно свидетельствовали против них, многие подло обвиняли всю гвардию в неверности Императору. Солдатские казармы и городские площади были наполнены шпионами, которым хорошо платили за плохие известия. Они задавали вопросы солдатам, вынуждали их говорить то, о чем те и не думали, и сочиняли самые опасные высказывания. Полиция усердно собирала эти сообщения и посылала их в Лайбах, сопровождая устрашающими пояснениями и опасениями, способными привести в ужас любую другую душу, кроме той, что принадлежала Императору Александру. Он неизменно и спокойно отвергал все измышления, которые в нем стремились зародить. Несколько плутов посчитали случай удобным для того, чтобы осуществить свои подлые замыслы. Они способствовали появлению мятежных листовок даже в казармах, солдаты были обеспокоены этими действиями и всегда сообщали о них своим командирам. Общество уже не удовлетворялось этими новостями, некое подобие брожения заполонило весь город и начало распространяться также в Москве и во внутренних губерниях.

На конгрессе в Лайбахе все время Императора было поглощено итальянскими, испанскими и португальскими делами. Утомленный всеми малоприятными известиями, он приказал гвардии выйти из Петербурга. Благовидным предлогом для этого послужило формирование армии для оказания помощи австрийцам в Италии, для командования которой из Грузии был вызван генерал Ермолов. Все войска, находившиеся под командованием генерала Сакена, и гвардия получили приказ двигаться за этой армией, прикрывая ее, для того, чтобы в случае необходимости оказать ей поддержку. Эти приготовления оказали впечатление на всю Европу. При первом известии о нашем походе Италия покорилась австрийским войскам, и Лайбахский конгресс закончился так, как того желал Государь, одно слово которого могло напугать все державы.

Первым местом назначения гвардии был Витебск и его окрестности, где мы должны были получить последующие приказы. Все полки двинулись в поход в полном порядке и наилучшим образом укомплектованные. В восторге от надежды скорой войны генералы офицеры и солдаты покинули Петербург с радостью, общество также не сожалело об уходе войск, об опасности которых ему постоянно напоминали.

Между Великими Луками и Порховом вернувшийся из Лайбаха Император сделал смотр полкам 1-й гвардейской дивизии, его встретили единодушными криками «Ура!» и он был полностью доволен состоянием войск. В Порхове я имел счастье представиться ему. Он принял меня сухо, поставив в упрек мое письмо князю Волконскому, в котором я извещал его о случае с Семеновским полком,  и уверял в том, что это событие было вызвано обстоятельствами, сложившимися в самом полку, и никак не связано с революционными взглядами и действиями итальянских карбонариев, французских и немецких либералов.

По приезде в Петербург его опыт, глубокий ум и легковесность полицейских рапортов, в которых обвиняли гвардию, доказали ему, что высказанная мною в этом письме мысль не была беспочвенной.

Со всех сторон раздавались единодушные голоса с тем, чтобы отдать должную справедливость порядку, дисциплине и спокойствию, сопровождавшим движение различных гвардейских колонн. Наши лагеря оказались настоящим счастьем для этих мест, которые два года не могли оправиться от опустошения. Офицеры и солдаты кормили несчастных крестьян, которых голод довел до истощения, столь же ужасного, как смерть. О хорошем поведении Гвардейского корпуса повсюду свидетельствовали благословения народа, похвалы землевладельцев и добрые отзывы служащих. Командовавший нами после выхода из Петербурга генерал Сакен устроил нам по дивизионную инспекцию, по итогам которой подал Императору самый лестный рапорт.

Наконец, в сентябре месяце вся гвардия собралась в местечке Бешенковичи. Император приехал туда, его ожидали граф Сакен с толпой генералов. Этот   маленький городок, принадлежавший графу Хрептовичу, был наполнен как большая главная квартира военного времени. Войска стояли в окружавших его деревеньках.

В первый день Император провел большой смотр, он был в восторге от состояния войск и, особенно, от желания ему понравиться, ощущавшегося в каждом взоре. Его принимали с криками «Ура!», сила и длительность которых была доказательством преданности ему. На третий день состоялись большие маневры, хорошо задуманные и исполненные в точности и в полном порядке. Они заслужили полное одобрение Императора. Его лицо освещалось радостью и удовлетворением, чем больше стремились удалить его от гвардии, тем больше он находил удовольствия видеть ее достойной его забот.

После окончания маневров все войска собрались в густых колоннах вокруг бивака, устроенного на берегу Двины в очаровательном месте, которое возвышалось над всей округой. Он был со вкусом украшен различным оружием и предметами воинской символики. В середине стоял стол, за которым должен был обедать Император со всеми генералами, по обе стороны и далее веером располагались столы на 800 персон, за которыми сидели офицеры всего корпуса в порядке полков. Место Императора обрамлялось знаменами и штандартами, оркестр из 600 музыкантов, сидевших амфитеатром, завершал одну сторону этой огромной галереи. Император милостиво поднял тост за здоровье гвардии, затем, когда генерал Сакен встал, чтобы выпить за здоровье Императора, последовал залп более 100 артиллерийских орудий и громогласное «Ура!» почти 40 тысяч солдат, сопровождавшееся звуками фанфар и приветственными криками 800 офицеров. Земля вздрогнула, на глазах Императора, великих князей и всех присутствовавших навернулись слезы волнения и признательности. Какая прекрасная благодарность для такого государя, как Александр, какая величественная сцена, одновременно устрашающая для врагов нашей Империи! На этом обеде присутствовал поверенный в делах Австрии, который даже привстал от восторга. Император обратился к нему с тостом за здоровье его государя, сопровождавшимся 101 пушечным залпом.

Пребывание в Бешенковичах окончательно и победоносно развеяло все сложенные против гвардии выдумки, а также все козни врагов генерала Васильчикова. Уезжая оттуда, Император издал очень лестный для нас приказ и объявил о наградах — чинах, орденах, денежных выплатах. Я был произведен в генерал-лейтенанты, обогнав 93 генерала, превосходивших меня старшинством. Это отличие, явно превосходившее мои заслуги, было лестной наградой за те неприятности и неудовольствия, которые я навлек на себя этой несчастной историей в Семеновском полку.

В ожидании теплого времени года войска все еще оставались вне столицы; наши лагеря сильно расширились, а главная квартира была перенесена в Минск. Генерал Васильчиков получил разрешение приехать в Петербург, а я остался вести все дела. Минск был не более приятен, чем Витебск; я поехал в Вильну посетить  расположение 1-й гвардейской дивизии. Плохая погода сделала мои переезды крайне неприятными, по возвращении в Минск я получил известие о том, что генерал Васильчиков подал прошение об отставке с должности командира корпуса, на которой он был заменен генералом Уваровым. Последний просил меня продолжать исполнение моих обязанностей до его приезда. Моя должность более не соответствовала моему чину, и я от нее очень устал. По моей рекомендации ее занял генерал Желтухин, а я стал командиром 1-й кирасирской дивизии.

0

56

1822

Но ни новый корпусной командир, ни новый начальник штаба не приезжали, и я оставался в должности еще в течение 3 месяцев с тем большим нетерпением, что был разлучен с женой с момента приезда в Витебск. Она поехала к своей семье в Водолагу, чтобы там дождаться решения о направлении нашего движения. Каждый день тянулся для меня как год, никогда еще я так не скучал. Наконец, приехал генерал Желтухин. В тот же день я передал ему дела и лежавшую на мне ответственность. Я присутствовал на большом и красивом обеде, который мне дали мои сотрудники, а вечером был уже в пути. После стольких волнений и скуки я вдвойне почувствовал счастье от возвращения к жене в кругу членов ее семьи, которых я очень любил, и от спокойного и прелестного образа жизни. Я пользовался этим счастьем в течение месяца. Время года и состояние дорог были слишком неблагоприятными, чтобы путешествовать с женой и детьми. Надо было ехать одному, чтобы вступить в командование моей дивизией, стоявшей в Витебске. С первыми весенними днями я попросил разрешения съездить в Водолагу, чтобы забрать жену. С большим огорчением мы уехали из этого уголка спокойствия и дружбы, и с началом теплой погоды собрались в путь, чтобы скучать в Витебске.

***

Нищета народа, измученного тремя годами неурожая, расстроенным управлением поглупевшего дворянства и жадной алчностью огромного количества евреев, наводнивших Белую Русь, придала всему, что было в этих краях грустного и дикого, отпечаток несчастья. Во время прогулок по этим красивым местам со всех сторон можно было увидеть только нищету, столь же неприятную, как и картины города, улицы которого были полны изголодавшимися крестьянами и исхудавшими женщинами, просившими у всех ворот хлеба для своих детей. Им подавали милостыню, но вся эта помощь была недостаточной. Зрелище постоянного несчастья заставляло нас живо желать покинуть эту бедную землю. Эти места стали для меня еще неприятнее из-за смерти моего адъютанта Чорбы, молодого человека 19 лет, образование которого было закончено на моих глазах и под  моим руководством. Он был влюблен в витебскую барышню и хотел на ней жениться. Офицер кавалергардов оказался более счастливым, он добился ее любви и получил обещание ее руки. Чорба не вынес этого и разбил себе голову выстрелом из пистолета.

Наконец, пришел приказ отправляться в путь. Эта новость доставила всем солдатам гвардии подлинную радость. Лишь несчастные жители этих мест были грустны и провожали нас своими благословениями. Погода была очень хорошей, и наш путь превратился в приятную прогулку. В Гатчине моя жена покинула меня и уехала в Эстляндию навестить моего отца, а я стал готовиться к представлению моей дивизии Его Императорскому Величеству. После праздника в Петергофе я присоединился к моей жене и после нескольких недель, проведенных в гостях у моего замечательного отца, мы вернулись на зиму в Петербург.

0

57

1823

Будучи полностью довольным жизнью в кругу семьи, я все больше и больше отдалялся от великосветского общества. Для меня стали настоящими мучениями необходимые визиты или праздники, на которых я должен был присутствовать, и которые вырывали меня из спокойной домашней жизни.

В конце зимы Император сообщил мне только полученную им новость об опасной болезни жены моего брата88, на следующий день он мне сообщил о ее смерти с присущей только ему добротой и деликатностью. Я знал, насколько мой брат должен был быть сражен этой ужасной потерей. Желая дружески утешить брата, я обратился к Императору за разрешением отправиться в Штутгарт, где мой брат был посланником. Он не только дал свое позволение, но и милостиво дал мне карт-бланш во всем, что я сочту нужным посоветовать моему брату в дальнейшем. В качестве знака внимания он также предоставил мне дорожный экипаж и тысячу дукатов. Одновременно Император поручил мне выполнить важную миссию при короле Вюртембергском, в том случае, если бы печаль вынудила моего брата запустить служебные дела.

Не успел закончиться Веронский конгресс, как этот король, всегда надменный, всегда игравший роль великого либерала, позволил себе издать ноту, в которой он осудил те принципы, которые лежали в основе переговоров на этом замечательном собрании. Он молчаливо призвал государей малых стран освободиться от деспотического влияния на судьбы народов Европы, присвоенного себе этим Высшим советом объединенных великих держав. Ответ Императора был сдержанным, но он, совместно с Австрией и Пруссией, отзывал своего посланника, прерывая тем самым политические связи с государем, который встал  на неправильный путь действий, и сам, казалось, желал отделиться от великого европейского единства.

Я ускорил свои приготовления к отъезду в нетерпении увидеть своего бедного брата. Я проехал через Варшаву и был очень удивлен, увидев ее полностью преображенной: вместо грязного города, отмеченного печатью беспорядка и неустройства, я увидел красивый европейский город. Его былая запущенность была полностью стерта чистотой, порядком и размеренностью жизни. Благотворные заботы Императора, которые проникали даже в мелкие детали, способствовали оздоровлению, удобству и элегантности этой столицы, для которой во всех отношениях он хотел быть новым основателем. Были выстроены замечательные здания, посажены бульвары, благодаря большим заботам неровные берега Вислы превратились в красивые террасы. Мрачный пригород Прага стал приятным для глаза обиталищем. Укрепления, возведенные польской враждебностью против русских и улучшенные затем французами, были срыты, вместо них появилась красивая дорога, зеленые насаждения и хорошо ухоженная и выровненная площадка. Исчезли даже материальные следы войны, только имя Суворова, казалось, еще парило над этим местом, бывшим ареной одного из самых блестящих его военных подвигов. Оно стало еще более дорогим для поляков, как символ   счастливого объединения под одним скипетром с нацией, которая столь часто издавала свой победный крик, даже на улицах их столицы.

Великий князь Константин, которому удалось восстановить польскую армию столь же красивой и дисциплинированной, как наша, отсутствовал; его супруга, княгиня Лович, находилась в Варшаве одна. Я поспешил высказать ей свое почтение, и был восхищен ее благородной и приветливой манерой держаться.

Оттуда я направился в Дрезден. Дороги везде зависели от времени года, март месяц бесполезно пытался скрыть следы зимы; снежные сугробы, особенно глубокие в том году, сделали весьма труднопроходимыми горные перевалы. Я поехал в город Байрейт, где во времена моей юности провел в пансионе 3 года, и который с тех пор не посещал. Я почувствовал непомерное желание вернуться туда. Прибыв в город вечером, и горячо желая увидеть каждую его улицу, каждый дом, я остановился в той же гостинице, в которую я приехал со своими родителями 28 лет назад.

Ранним утром следующего дня я отправился на поиски священника церкви, в которой каждое воскресенье молился во время учения в пансионе, я попросил его исповедать меня. Никогда не чувствовал я этой необходимости с такой силой, я вернулся в город, из которого вышел в мир, я вновь находился здесь, здоровый и счастливый, после 28 лет деятельной жизни, опасных путешествий и кровавых войн. Затем я посетил дом, где располагался пансион, и с любопытством и удовольствием совершил экскурсию по городу, о котором на всю жизнь сохранил самое приятное впечатление.

Вечером я отправился в путь, проехал через Нюрнберг и, наконец, прибыл в Штутгарт. Мой бедный брат не сомневался в моих дружеских к нему чувствах, он был уведомлен о моем приезде и ждал меня. Переполнявшая его боль ужаснула меня. Он остался в той же квартире, где умерла его жена, не тронув ничего из обстановки, он разговаривал со своими детьми89 об их матери так, как если бы она была жива. Видя это, мое сердце разрывалось. Я все более убеждался в необходимости быть здесь для того, чтобы оказать ему братскую помощь. Я видел, что совершенно необходимо удалить его из этого места, где он все потерял, и я безо всякого труда решился предложить ему вернуться со мной в Россию. Небольшая политическая ссора с королем Вюртембергским стала для него полезным развлечением. Он с усердием взялся за исполнение привезенных мною инструкций. Король осыпал меня любезностями и знаками внимания; он часто приглашал меня к своему столу, предлагал мне пользоваться его экипажами и поручил своему обер-шталмейстеру сопровождать меня во всех ознакомительных поездках по городу и его окрестностям. Но когда он красноречиво уверял меня в своей преданности Императору, я в ответ молчал; когда он в таком же духе говорил мне о своих политических принципах, я переадресовывал его к моему брату. Он ошибся в своих расчетах, по моему молчанию он должен был убедиться в совершенном неудовольствии, которое его нелепая нота вызвала со стороны Императора.

Я покинул брата на 3 дня для того, чтобы съездить в Карлсруэ, чтобы передать письмо Ее Величества Императрицы Елизаветы к госпоже маркграфине, ее матери90. Я нашел ее вместе с королевой Швеции91, сестрой нашей Государыни; она поразила меня своей красотой и обходительными манерами. Ее сын92, напротив, казалось, не был рожден для того, чтобы вновь занять трон Вазы, низвергнув с него солдата французской революции.

Я вернулся в Штутгарт, тем временем мой брат подготовился к путешествию, он расстался с могилой своей жены и с трудом покинул своих двух молодых детей и город, в котором был столь счастлив, и где потерял все свое счастье. Мы поехали по дороге на Вюрцбург и Эрфурт, затем на Веймар. Там мы сделали остановку на один день для того, чтобы представиться великой герцогине Марии93; она приняла нас с добротой и участием, великий герцог и вся семья оказали нам знаки внимания.

В Лейпциге мы с моим братом расстались на 3 дня, он не хотел ехать через Берлин, поскольку воспоминания об его свадьбе, состоявшейся в этом городе, были еще слишком живы в его разбитом сердце. А я должен был посетить прусского короля и получить его приказы, предназначенные Императору. Мы встретились с ним в Потсдаме в день предпасхальных молитв. Тем не менее, он любезно принял меня и выказал ту предупредительность, с которой встречал все, что исходило от императора Александра. Принцы и королевская свита также оказали мне самый дружеский прием. В Берлине я провел только 36 часов, желая поскорее вновь увидеть брата, с которым мы договорились встретиться в Кюстрине. Там мы покинули мощеные дороги и начали крайне неприятное путешествие по путям, полностью разбитым началом весны. В Риге мы едва не оказались в воде, когда пересекали Двину на хилой шлюпке при ветре, который почти в то же самое время перевернул большую барку, и река поглотила многих людей. Наше прибытие в Ревель задержалось также из-за необходимости пересекать небольшие речушки, которые в это время вышли из берегов и были полны льда, что увеличивало наши трудности. Наш старый отец был на вершине счастья, увидев нас, он передал брату свои соболезнования и поплакал вместе с ним. После 4 дней отдыха в Ревеле мы продолжили путь в Петербург, мне не терпелось вновь увидеть жену и детей.

Император благосклонно принял моего брата, он полностью одобрил мое решение привезти его сюда. Брат жил у меня, здесь он нашел все знаки дружеского участия. С наступлением теплых дней он с моей женой уехал в Эстляндию, где должен был провести лето с моим отцом. Я оставался в городе, готовясь к выезду в лагеря и к маневрам в Красном Селе, когда получил по эстафете сообщение, что мой отец находится при смерти. Я выехал в тот же день. На почтовой станции перед Калеком, где жил отец, меня ожидала моя жена. По ее лицу я понял, что должен отказаться от надежды найти живым лучшего из отцов.

Для моего сердца стал ужасным этот удар, к которому, я, казалось, должен был подготовиться в последние годы. Осведомленный обо всем и без надежды, я приехал в тот дом, где столь часто был счастлив любовью своего отца. Я  прибыл как раз вовремя, чтобы отдать ему последний долг. Вся Эстляндия принимала участие в нашем горе. Все, большие и маленькие, богатые и бедные потеряли в его лице друга, источник поддержки, человека любезного и приятного. Его репутация была чистой во всех жизненных обстоятельствах, он был доволен своими детьми, все мы вышли в люди. Он пользовался общественным уважением, до последнего дня сохранил светлый ум и свежесть чувств. Остаток лета я провел с женой и детьми в небольшом имении, в 6 верстах от дома, где умер мой отец. Там он заботливо приготовил для нас очень приятное жилище на берегу моря. Мы сами разбили там небольшой сад с аллеями. Воздух был свеж, и место очень красиво. Кузина моей жены графиня Сиверс с детьми приехала сюда разделить нашу печаль. Если бы смерть дорогого отца не печалила меня, то пребывание здесь было бы одним из самых приятных в моей жизни.

***

Осенью мы вернулись в город. Моего брата направили к границе встретить принцессу Шарлотту Вюртембергскую94, которая приехала для того, чтобы выйти замуж за великого князя Михаила. Это поручение было тем приятнее моему брату, так как именно он в Штутгарте вел переговоры об этом союзе. Прибывшая принцесса произвела сенсацию своим умом, скромным поведением и своими суждениями по злободневным вопросам, которые она высказывала во всех своих беседах. Через несколько месяцев она вышла замуж и приняла имя Елена.

Как только снег покрыл землю, я попросил отпуск для того, чтобы съездить с членами своей семьи в Харьковскую губернию отдать визит своему тестю. Мы проехали через Москву, где остановились на несколько дней. Оттуда жена поехала дальше, а я направился в Тамбовскую губернию, чтобы посетить земли, которые мы с братом унаследовали от отца. Тамошних крестьян я нашел в состоянии замечательной зажиточности, они чтили память нашего отца и просили только о продолжении своей счастливой жизни, благами которой он предоставил им пользоваться. Я проехал через Тамбов и Воронеж и к новогодним праздникам приехал в Водолагу. Моя жена прибыла туда накануне, там собралась вся ее семья, и мы провели вместе несколько в высшей степени приятных недель.

0

58

1824

Мой отпуск подходил к концу, а состояние здоровья моей жены, плохо переносившей начало беременности, заставило меня оставить ее у родителей и в одиночестве вернуться в Петербург. Я прибыл по последнему снегу и активно продолжил военные занятия.

С возвращением хорошей погоды весь Гвардейский корпус отправился в лагеря в Красном Селе. Император приказал, чтобы каждый дивизионный командир  показал ему свою дивизию еще до начала маневров. Он имел милость остаться очень довольным состоянием кирасир, находившихся под моим командованием, и я был счастлив получить его одобрение. Ведь я в первый раз стоял перед этим войском, и в первый раз оно представлялось Императору целиком и отдельно от других. В тот момент, когда я подходил к нему, чтобы отдать рапорт, он чрезвычайно благосклонно сказал мне: «Мы с Вами давно знакомы, Ваша репутация не зависит от хороших или плохих упражнений. От них для Вас ничего не поменяется, в том числе, мое доверие. Постарайтесь не замечать меня и действуйте по своему усмотрению».

Едва началось первое движение, как он приблизился ко мне со словами одобрения. Такие действия, а также присущая лишь ему и вызывающая доверие любезность объясняли страх, который он внушал всему свету, и преданность, которую к нему питали.

После снятия с лагеря и завершения праздника, состоявшегося 22 июля, я поспешил к жене в Водолагу. Я приехал на следующий день после родов, жена подарила мне третью дочь95, которая появилась на свет столь же удачно, как и первые две. К счастью, их мать чувствовала себя настолько хорошо, насколько позволяло ее положение. После восстановления состояния ее здоровья, мы отправились на несколько дней в Константиновку к нашему отцу, куда нас сопровождало все ее доброе и любезное семейство.

Наконец, надо было возвращаться в Петербург, следуя туда по дороге, которая уже начала портиться от осенних дождей. В Москве моя жена забрала старшую дочь у своей свекрови. Все предшествовавшие этому расставанию дни были наполнены слезами и напутствиями. Чтобы не быть свидетелем этого, я выехал заблаговременно и прибыл в Петербург на несколько дней раньше моего небольшого семейства.

В это же время Император вернулся из поездки по части Сибири. Через несколько дней, 7 ноября, я был при нем на дежурстве. В тот момент, когда я появился во дворце, вода уже затопила подвалы, ветер дул с ужасающей силой и начал гнать воду в реке против течения. На башне Адмиралтейства уже развивался красный флаг, как первый сигнал опасности. Через канализационные трубы вода начала просачиваться на улицы. Залп крепостных пушек донес сигнал тревоги до самых отдаленных кварталов города. Ветер постоянно усиливался, он уже поднял вверх по течению остовы и обломки лодок, вода приблизилась к уровню набережных, наконец, был поднят белый флаг, как знак неминуемой опасности.

Очень скоро улицы наполнились водой, со всех сторон непогода несла волны, и они бились о стены домов. Дворцовая площадь превратилась в бурное озеро, еле успели спасти часовых, которые покинули свои посты только после получения приказа своих командиров. Везде были видны люди, спасающиеся в домах; экипажи ускоряли свой ход в поисках более высоко расположенных улиц, которые могли бы предоставить им убежище.

Все глаза были устремлены на Неву, казалось, что эта величественная река собиралась обрушиться на столицу, в течение столетия украшавшую ее берега. Не было никакой защиты против вздымавшихся волн. Все с ужасом наблюдали за усилением наводнения. По улицам гуляли лишь волны и ветер, горожане полностью их покинули и молили бога о защите. Тем временем непогода усиливалась, вода стремительно поднималась, река все больше покрывалась пеной и различными обломками. Дюжина больших барок, стоявших около Академии, сорвалась с привязей и была брошена выше по течению на Большой Васильевский мост. Из окон дворца мы видели, как эта масса ударила и с яростью проламывала опоры, из которых состоял мост. В мгновение ока барки и мост разбились друг о друга, обломки были выброшены на гранит набережной и увеличили собой количество разных осколков, уже плававших на Неве. Император увидел, как группа людей цеплялась за остатки одной из этих барок, ветер быстро пронес их перед его глазами. Он срочно отправил лакея передать его приказ дежурным морякам Гвардейского экипажа взять его личную шлюпку и спасти этих несчастных. В этот момент я вошел в комнату, где Император с болью смотрел на стихию, угрожавшую его столице. Он с волнением приказал мне пойти ускорить отплытие шлюпки и приободрить офицера. Изо всех сил я побежал по огромным залам, кубарем скатился по парадной лестнице, подбежал к причалу и был возмущен тем, что  офицер, действительно очень молодой, и матросы колебались броситься в воду. Я вышел вперед, сказав им, что на них смотрит Император. Все последовали за мной, вода была нам по плечи, когда мы достигли шлюпки, бившейся о парапет набережной. После нескольких усилий лодка покинула причал, и ветер яростно потащил нас против течения реки. На уровне Мраморного дворца мы, наконец, нашли несчастных, которые скоро должны были утонуть. Не без большого труда нам удалось забрать их в шлюпку, в которую с разных сторон ударяли плававшие на воде обломки, и которая качалась так сильно, что матросам трудно было грести.

Я хотел было вернуться во дворец, но все наши усилия оказались тщетны, весла ломались, руль не действовал, а ветер в каждое мгновение грозил опрокинуть шлюпку. Его стремительность была непостижима; мимо нас стрелой проносились огромные баржи, двухмачтовые корабли и целые караваны, у нас даже не было возможности избежать столкновения с ними, если бы случайно их бросило на нас. Испуганные и уставшие от бесцельных усилий матросы своим колеблющимся поведением убедили меня в том, что опасность огромна. Мы дрожали от холода. Ветер студил наши тела, проникая сквозь мокрую одежду. Я приказал взять курс по ветру, против которого хотел бороться. В один миг нас отбросило за второй мост, который уже был разбил. Тут мне пришла счастливая мысль войти в Малую Невку; гвардейские моряки удвоили усилия, надежда на спасение вернула им силы, и после нескольких минут гребли нос нашей шлюпки вошел в черные ворота дома на берегу реки рядом с Самсоньевским мостом. Укрывшиеся на верхних этажах жители дома ответили на нашу просьбу открыть окно, но шум ветра помешал нам услышать, что нижний этаж закрыт, и они не могут туда войти. Приняв их жесты за отказ, и умирая от холода, я приказал выбить одно окно. Два матроса взобрались по балюстраде и разбили стекла. Мы вошли в уже заполненную водой комнату: дверь оказалась запертой, так что пришлось сломать и ее. Наконец, мы нашли лестницу, которая привела нас в теплые комнаты. Хозяин и хозяйка встретили нас со всей сердечностью, которую заслуживало наше положение. Я заставил матросов выпить водки, и мы немного обсохли у кухонного очага. Нам сказали, что жильцы нижнего этажа отправились спасать козу, составляющую все их состояние. Подтопленные лавки угрожали их владельцам неизбежной смертью. Мы снова сели в шлюпку и вскоре достигли указанного места, где 6 человек ожидали своей смерти, когда мы их счастливо спасли. Мы снова вернулись к дому, который стал нашей гаванью, где я и 16 человек экипажа разделись, чтобы обсохнуть окончательно.

Только стоя у окна, из которого открывался широкий вид, я увидел и понял, какое ужасное бедствие обрушилось на Петербург. Со всех сторон волны несли обломки жилищ, предметы обстановки, выломанные из могил кресты. Все вокруг предвещало разрушения и смерть — плывущие и тонущие лошади и рогатый скот, завывание ветра и пена на волнах. На реке не было ни одной шлюпки, та, на которой был я, оказалась единственной, продвигавшейся в эту ужасную непогоду, разгул которой сделал бесполезной всякую помощь.

Тем временем, со своего балкона Император наблюдал это всеобщее опустошение. Вся его душа и могущество не могли дать против него лекарства. Он послал своего дежурного адъютанта отдать приказ морскому батальону спустить на воду все шлюпки, которые можно было найти. С угрозой для жизни, частично верхом, частично по шею в воде, адъютант добрался до казарм. Матросы очень старались выполнить приказ, но как обычно в конце сентября с судов была снята оснастка, и их поставили в доки Адмиралтейства. Вода проникла и туда, все улицы были настолько запружены бревнами, которые наводнение принесло с верфей, что было невозможно спустить шлюпки в воду. Шлюпки Сената и частные суда были или разбиты, или сорваны с якорей, или брошены их владельцами, которые больше думали о спасении своего скромного имущества, своих жен и детей, чем о плавании наугад по разбушевавшейся Неве. Нашли только одну сенатскую шлюпку, которую отправили на наши поиски, больше от нее не было известий.

В два часа пополудни вода начала спадать; ветер, еще очень сильный, не мог больше гнать воды реки против течения. Они стремились вниз со все возрастающей силой, и, наконец, течение превозмогло неистовость ветра, и река вернулась в свои берега почти столь же стремительно, как раньше вышла из них. Я счел возможным воспользоваться первыми признаками падения воды для того, чтобы вернуться во дворец. Мы сели в шлюпку, но ветер и особенно обломки, покрывавшие всю поверхность Невы, представляли собой те же препятствия и те же опасности. После часа упорной гребли и, видя, что приближается ночь, я принял решение в третий раз вернуться в тот же дом, который служил нам пристанищем. Мы окончательно обосновались в нем, пока ветер бесповоротно не утих. В три часа утра мне сообщили об этом, и мы направились во дворец.

Вслед за бурей наступила ужасающая тишина, вода была спокойна, течение реки мирно несло обломки разрушений минувшего дня. Над Невой слышался только шум наших весел, улицы были пустынны, фонари погашены, казалось, что мы плыли среди заброшенных руин.

Приблизившись к дворцу, мы услышали голос, спросивший нас, не мы ли та шлюпка, которая уплыла со мной, и жив ли я. Это оказался мой шурин Захаржевский, который много часов один и в печали бродил по набережной, почти потеряв надежду увидеть меня снова.

Мы сердечно обнялись. Он рассказал, что меня посчитали утонувшим, что Император был очень доволен моей преданностью и очень беспокоился о моей судьбе. Благодаря его милосердному приказу, моя жена еще ничего не знала об опасности, которой я избежал.

Вернувшись во дворец, я застал все службы в готовности оказать мне всяческую помощь. Император приказал разбудить его, как только будут получены от меня известия, но так как он только что заснул, я попросил пока ничего не предпринимать. В шесть часов утра меня впустили в его кабинет.

— Я всегда Вас любил, — сказал он мне, — но теперь я люблю Вас от всего сердца.

Эти слова произвели на меня впечатление, несоизмеримо большее, чем я мог бы выразить. Он обнял меня и начал детально расспрашивать обо всем, что со мной случилось, и о разрушениях в городе. Он еще не получил отчетов ни о количестве жертв, ни даже о положении дел в городе и окрестностях. Его отеческое сердце заранее страдало и сожалело о тех тревожных известиях, которые этот день должен был ему принести.

Не успел я выйти его кабинета, как он послал мне богато украшенную табакерку со своим портретом и 50 тыс. рублей, морской офицер, спустивший шлюпку, был награжден владимирским крестом, а матросам была роздана 1000 рублей.

Военный губернатор96 принес донесения о положении в городе, со всех сторон стекались сведения, они свидетельствовали только о несчастии, опустошении и жалобах. Повсюду несчастья усугублялись суровой погодой, тысячи жителей остались без крова, беззащитные перед морозом и нищетой. На всех этажах складов была грязь, крыши были сорваны, предметы обстановки, припасы, продукты питания были уничтожены или испорчены. Дома всего населения пригородов и деревень по берегу залива оказались смыты, разбиты или почти уничтожены, люди взяли своих детей и с плачем наполнили улицы столицы.

Принадлежавшая казне железоделательная фабрика, находившаяся в окрестностях Екатерингофа, строения которой были низки и частично разрушены, была  полностью затоплена. Рабочие с женами и детьми нашли убежище на крыше и видели надвигавшуюся вместе с волнами свою смерть. Очень немногие их них спаслись, 148 человек утонули под обломками своих жилищ.

Улицы были забиты предметами обстановки, которые пытались спасти, кусками дерева и обломками, мостовые были разрушены, все население вышло на улицы, чтобы узнать что-нибудь о судьбе своих родных и друзей, и чтобы своими глазами увидеть тот беспорядок, который вчерашнее наводнение оставило почти во всех частях города.

Вернувшись домой, я нашел там полный беспорядок, мои лошади были спасены благодаря присутствию духа моей жены, которая приказала поднять их на второй этаж, сараи были разбиты, кухня и комнаты прислуги, находившиеся на первом этаже, были полностью опустошены.

Настало время исправлять положение, император срочно назначил трех временных военных губернаторов97 в три района города по ту сторону реки, мне достался Васильевсий остров, кварталы по левому берегу Невы были поручены членам Сената, в наше распоряжение были выделены денежные суммы.

Я немедленно выехал к новому месту назначения и расположился в казармах Финляндского полка, солдаты которого под командованием достойного генерала Шиншина уже трудились над уборкой главных улиц и оказывали помощь жителям.

Состояние, в котором находилась вся эта часть города и особенно квартал Галерных улиц, не поддается описанию. Более 100 домов было разрушено, другие были сдвинуты со своих мест и перегораживали улицы, остатки мостов, набережных, проездов для извозчиков, строительный материал и дерево для отопления были в беспорядке разбросаны на улицах и в общественных местах. Лодки и двухмачтовые корабли были выброшены на берег и после того, как они разбили многие дома, оказались на сухом месте значительно дальше, между жилыми домами. Даже у Галерного моста все было разрушено, строения налетели одно на другое и разбились у гранитной набережной канала и у каменных доков, в которых зимой укрывались верфи. На русском, немецком и армянском кладбищах надгробные памятники были перекошены или опрокинуты, мраморные блоки передвинуты, могилы затоплены, все кресты снесены, многие гробы оказались на поверхности, они были унесены волнами и выброшены на невероятном расстоянии. Министр Финляндии граф Ребиндер только через несколько дней нашел гроб с телом своего отца, который волны унесли в екатерингофский лес. На каждом шагу на улицах, во дворах, под обломками находили несчастных утонувших, только на Васильевском острове их было сто дюжин.

Рано утром следующего дня император прибыл для того, чтобы увидеть все собственными глазами. Его душа разрывалась от несчастий подданных, когда он, двигаясь пешком, увидел всю полноту разрушений. Люди благословляли его, осеняли крестным знамением и находили утешение в ангельских чертах прекрасного лица своего государя. Он останавливался для того, чтобы поговорить с наиболее обездоленными, распоряжался о помощи, которую следовало им оказать,  и дал мне полные полномочия в наиболее скором и благородном вспомоществовании при всякой нищете. Ближе к концу дня он вошел в кладбищенскую церковь, где был встречен рыданиями родственников, которые принесли туда для погребения бренные останки своих отцов, мужей и жен. Глаза императора наполнились слезами, и он пожал мне руку, сказав мне: «Это очень печально! Сделайте все, что будет в Вашей власти для того, чтобы облегчить все эти несчастья, я рассчитываю на Ваше доброе сердце». Это поручение никогда не изгладится из моей памяти. Мое рвение удвоилось, я пригласил к себе торговцев Васильевского острова и мы с ними рассмотрели способы оказания немедленной помощи. Мы решили и безотлагательно стали осуществлять следующие меры: 1) большое здание биржи будет превращено в госпиталь для самых бедных, где они смогли бы найти пристанище, пищу и одежду; также они смогли бы получить там необходимые средства и материалы для скорейшего возобновления работы по своему ремеслу; 2) каждый домовладелец возьмет к себе несколько человек и будет их кормить несколько дней; 3) всем врачам будет дан приказ бесплатно лечить бедных больных своего квартала; 4) аптекари будут отпускать все лекарства по простым рецептам любого врача бесплатно, плату они будут получать с меня в конце месяца; 5) в трех местах острова будут накрыты столы более, чем на 800 человек, во всех кварталах будут раздавать хлеб; 6) на следующий день все бедные будут одеты в теплые шубы, шапки и сапоги, белье будет роздано даже самым маленьким детям; 7) я назначил двух полковников, нескольких офицеров и младших офицеров, чтобы возглавить работы по восстановлению и постройке как домов, так и мостов, заборов и крыш. Немедленно закипела работа и, несмотря на холод и трудности найти нужное количество рабочих, я почувствовал удовлетворение, видя продвижение работ вперед на восточных улицах.

0

59

1825

Тем временем приходили сведения об ущербе в каждом доме, об убытках на каждой фабрике и в каждой лавке. Деньги приходили со всех сторон, и по мере возможности мы расселяли в домах семьи в соответствии с их положением и количеством детей. Я велел раздать более 300 коров с тем, чтобы дети получали более здоровую пищу. Таким образом, были использованы все способы для скорейшего исполнения спасительных приказаний лучшего из государей. Я чувствовал удовлетворение от того, что заслужил его похвалы, и от того, что все население было довольно теми мерами, которые были мною предприняты. Не далее, как через три месяца слезы были осушены, дома, мосты и заборы восстановлены, и подданные благословляли своего императора.

***

Летом возобновились поездки и пребывание в Лифляндии, куда моя жена с нашими детьми уехали провести теплое время года в небольшом имении Зильтер. Я отправился к ним после окончания сборов в Красносельском военном лагере и привез к ним свою сестру графиню Ливен. Она на несколько месяцев покинула своего мужа и Великобританию с тем, чтобы напомнить о себе императорской семье и повидать родных, с которыми она не встречалась целый год. 30 августа в день именин государя я приехал в Петербург, желая получить у него отпуск. В это время он со своей супругой уезжал в Таганрог и покидал Петербург не подозревая о том, что снова увидит его только из гроба. Я имел счастье получить у него отпуск в его кабинете на Каменном острове, он благосклонно принял меня, произнес в высшей степени ласковые и теплые слова, а также обнял меня с сердечностью, от которой у меня на глазах выступили слезы. Было что-то грустное в этом расставании, в приготовлениях к поездке, во всех окружающих, и в особенности в самом императоре, который, видимо, предчувствовал несчастье. В день его отъезда все смотрели друг на друга с тревогой, его собственный взгляд был хмурым и даже суровым. Все это отнесли на счет болезни императрицы Елизаветы, которая казалась слабой и почти приговоренной врачами к смерти. Но стоило императору покинуть столицу, как из уст в уста стали передаваться смутные слухи о том, что он сбежал из Петербурга и от высшего света, что он устал царствовать, что он хочет отречься, что он не любит России и передает ее в неумелые и ненавистные руки графа Аракчеева. Каждый день появлялись новые тревоги, в свете были испуганы, чиновники оробели, недоброжелатели раздували пламень недовольства, честные люди, предвидя большие осложнения, стремились отойти от дел для того, чтобы избежать мощного влияния временщика, которого уже не называли иначе, как Визирем. Все перешептывались и предсказывали несчастья, Петербург и двор замерли в молчании, которое предвещало грозу.

Это молчание было нарушено 25 ноября письмом генерала Дибича, в котором было объявлено империи о безнадежной болезни ее государя, еще вчера столь могущественного, молодого и крепкого. Глубокая печаль легла на все лица. Опасения несчастий, которые должны были начаться с его смертью, не позволяли пока верить в нее и задержали пролитие слез.

Все устремились во дворец для того, чтобы узнать последние новости и найти там утешение. Я видел заплаканного великого князя Николая и его супругу, императрица-мать была безутешна. Все и ожидали, и опасались следующей новости, общественные места, лавки, театры позакрывались, церкви открылись и заполнились людьми, которые пришли туда молить господа о выздоровлении своего господина. Угрожавшая ему опасность наполнила все сердца любовью и благодарностью, не вспоминали ни о чем, кроме его побед, его ангельской доброты, его благодеяний, особенно вспоминали его любезное внимание, которым он одарил за 25 лет царствования почти каждую семью. Все то, за что его еще несколько дней назад сурово осуждали, — удаление от дел, вызванный этим беспорядок  в управлении, даже его любимец, все было забыто. В его смерти видели только несчастье, а в его выздоровлении — только всеобщее благо.

В будущем его наследником видели великого князя Константина, который за двенадцать лет отдалился от России и был женат на польке98. Считалось, что он не любит России и не понимает интересов своего народа. В приглушенных разговорах наследником престола называли великого князя Николая, но его не любили, так как он вечно был занят военными делами, и демонстрировал суровость, которую считали свойством его души, и которая в общественном мнении затмевала качества его разума. С другой стороны, каким образом младший брат мог бы занять место старшего? Захочет ли этот последний покинуть Варшаву? Сможет ли его католичка-жена стать императрицей всероссийской? Некоторые уже предвидели раздоры в императорской семье, расчленение империи, гражданскую войну, нападение со всех сторон на наши границы внешнего врага, который поспешит воспользоваться временной слабостью русского великана.

Казалось, все должно было обрушиться, когда бессильно упала эта умелая рука, которая освободила Европу, которая вслед за своим триумфальным входом привела в Париж всех государей и их армии, которая с тех пор поддерживала политическое равновесие в мире и которая на протяжении четверти века спокойно держала вожжи в самой большой империи на свете. Министры, генералы,  гвардия, армия — все были учениками императора, все были обязаны ему своим существование и своей славой, все верили, что будут жить с ним еще четверть века.

27 ноября все общество собралось в Александро-Невской лавре, чтобы молить господа не отнимать у них еще столь молодого и обожаемого государя. Все собравшиеся горячо молились о его выздоровлении, когда в храм вошел начальник штаба гвардии генерал Нейдгард, приблизился к командующему гвардией генералу Воинову и сообщил ему, что нашим государем стал император Константин. Служба была прервана, все с ужасом переглядывались, со всех сторон слышались рыдания. Священнослужители удалились в алтарь, и все вышли из этой церкви, в которой наши молитвы не были услышаны. Ровно год назад в этот день и час, в том же храме император Александр отдал последний долг старейшему своему генерал-адъютанту начальнику гвардии генералу Уварову, одному из участников заговора на жизнь его несчастного отца Павла I. Это сравнение меня потрясло.

Мы бросились во дворец, царившее там волнение не подавалось описанию. Великий князь Николай с заплаканным лицом сказал нам: «Я присягнул на верность императору Константину. Идите в Штаб гвардии, последуйте моему примеру, а затем заставьте присягнуть верные Вам войска». Ни у кого не было времени на раздумье или на промедление под тяжестью случившегося несчастья. Никто не подумал о том, что не было приказов от великого князя, о том, что нужно было бы узнать последнюю волю императора Александра, который оставил за собой право назначить преемника. Только князь Александр Голицын попытался остановить этот порыв и заговорил о завещании. Но генерал-губернатор города генерал Милорадович уже привел к присяге дворцовую гвардию, и мы вместе с остальными направились в Штаб, будучи избавлены от необходимости обагрить руки кровью для того, чтобы поклясться в верности новому Государю. Зачитывая текст присяги, слова которой мы должны были повторять, священнослужитель плакал вместе с нами. Собранные второпях войска приняли присягу, этому порыву покорно последовали вся столица и вся империя. За этими первыми событиями последовало хмурое молчание и истинная печаль, только очень немногие не были обеспокоены будущим и не предвидели только несчастья. Эти стремительные перемены опрокинули все общие и частные комбинации. Тем временем члены Совета собрались вместе и, прежде чем последовать общему примеру, распечатали конверт, который несколько лет назад император Александр доверил им на хранение, с предписанием вскрыть только после его смерти. Конверт был передан на хранение в Сенат, митрополиту Петру и Св. Синоду и с общего согласия находился в кремлевском соборе в Москве. Чтение этого таинственного документа показало Совету, что по воле императора Александра в соответствии с формальным завещанием великого князя Константина трон должен был перейти к великому князю Николаю. Акт отречения великого князя Константина не вызывал больше сомнений, в соответствии с его намерением не царствовать и отказаться от всех прав, корона переходила к его брату Николаю. Но он был первым, кто поклялся  в верности Константину*. Сенат последовал его примеру, а хранившийся там документ еще не был вскрыт. Министр юстиции Лобанов вопреки всем традициям принял такое решение, члены Сената уже избрали депутацию для поездки в Варшаву с тем, чтобы высказать Константину свою преданность.

Тем временем члены Совета были верны своему долгу и уважали последние распоряжения недавно скончавшегося государя. Они видели незаконность присяги, которую великий князь Николай единственный принял столь поспешно, и собрались у него, взяв с собой завещание императора Александра и отречение Константина. Они ему заявили, что могут присягнуть только ему. «Если Вы признаете меня Вашим господином, — ответил им Николай, — так повинуйтесь моей воле. Я принес присягу моему брату, сделайте тоже самое». Совет попросил разрешения повидаться с императрицей-матерью для того, чтобы узнать от нее самой, какого мнения она придерживается по вопросу о наследовании престола в настоящем случае. Как мать недавно скончавшегося императора России и мать принца, которому предстоит ему наследовать по акту завещания, и мать того, кто только что был провозглашен императором, в этот момент столь же важный, сколь и исключительный, она призвана высказать решающее для Государственного Совета мнение. Великий князь лично проводил их к своей матери, она была вся в слезах, но спокойна, как Дева Мария, которая покорно повинуется небесным предначертаниям. Она произнесла несколько слов по поводу утраты, понесенной недавно империей и ее материнским сердцем, затем она собрала все свои силы и сказала Совету: «Николай выполнил свой долг, он дал России великий пример того, что наследование престола не подлежит обсуждению, что оно предопределено самим богом по старшинству рождения. Я, как и он, признаю Константина государем. Далее. Константин выполнит свой долг, я в этом не сомневаюсь, но принцип должен быть подтвержден». Члены Совета были в восхищении, они были счастливы повиноваться столь достойно царствующей фамилии и направились в церковь для того, чтобы принести присягу императору Константину.

Но он был в Варшаве в окружении поляков, которые должны были желать видеть его на российском престоле, он был окружен также и русскими, которые, стремясь повлиять на него, были заинтересованы в его согласии принять скипетр, который ему смиренно предлагали без малейших затруднений и малейшего соперничества. В армии, в губерниях, везде ему присягали на верность, вся империя признала его своим законным государем. Столичные придворные уже основывали свои надежды на будущее на готовности порхать вокруг тех людей, которые были известны своим знакомством с новым государем. Все делалось от его имени, уже торжественно провозглашали день его прибытия в Петербург. Все были восхищены благородным и выдержанным поведением великого князя Николая. Тем временем суждения, опасения и надежды разделились. Все достойные люди, искренне преданные своей стране, все те, кто знал великого князя Константина, опасались его царствования и видели в нем только бедствия и преследования. Они пылко желали, чтобы верный своему решению он отказался от предложенного ему трона. Великий князь Николай внушал больше доверия, его лояльное и твердое поведение с каждым днем увеличивало ряды его сторонников. С другой стороны партия императора росла за счет всех тех, кого уверенность в том, что он сохранит свой титул, заставила оробеть или замолчать, к ней присоединялись либеральные крикуны, которые предсказывали беспорядки во время его царствования и которые уже узнали твердость великого князя Николая.

Позорное общество, о котором я уже упоминал императору Александру в бытность мою начальником штаба гвардии99, не веря, впрочем, ни в его важность, ни в особенности в его влиятельность, достаточно открыто пользовалось теми распрями, которые, как они считали, должны были бы стать следствием такого положения дел и такого рода междуцарствия. Они подготавливали самые черные планы, включая уничтожение царской семьи и те потрясения, которые должны были от этого последовать. Начальник штаба граф Дибич прислал из Таганрога свои соображения о деятельности именно этого общества, ответвления которого появились в нескольких армейских корпусах, и о котором император Александр накануне своей кончины получил тревожные сведения.

Говорили, что в Петербурге и, в особенности, среди молодых офицеров гвардии началось брожение, говорили, что во второй раз они не будут принимать присягу, что нельзя таким образом играть с судьбой империи, что в связи с тем, что они уже признали государем императора Константина, было бы низостью признавать таковым другого человека. Ходили даже слухи о том, что великий князь Николай сожалел о шаге, предпринятом им в первом порыве благородства, о том, что он собирался его исправить, неожиданно провозгласив себя государем. Говорили, что ему надо опасаться своих соблазнов и других подобных вещей, с тем, чтобы не вводить в заблуждение и не раскалывать общественное мнение и особенно доверие гвардии.

Находившийся до этого в Варшаве великий князь Михаил в этих обстоятельствах вернулся, и так как было известно о проявленной им искренней преданности новому императору, все бросились наперегонки представляться ему с тем, чтобы узнать новости о приезде императора. Но он скрылся в небольших апартаментах в Зимнем дворце и не хотел никого принимать. Такое поведение увеличило подозрения и неуверенность, а также придало храбрости злоумышленникам. С каждым днем количество их сторонников увеличивалось, и они все ближе подходили к офицерам и солдатам гвардии. Великий князь Николай постоянно говорил об императоре с прежним уважением, с другой стороны, великий князь Михаил привез ему из Варшавы ясное подтверждение того, что великий князь Константин настаивает на своем отречении. В то же время он не чувствовал себя вправе опубликовать его в виде манифеста, пока он не принял корону.

0

60

Положение становилось все более критическим, великий князь Николай уже не мог более сомневаться, что он призван царствовать, в то же время его старший брат получил присягу его и всей империи и не хотел ничего сделать, чтобы освободить нацию от нее. Все происходящее держалось в самой глубокой тайне, но все же была допущена неловкая оплошность, когда в официальной газете было напечатано сообщение о том, что император чувствует себя хорошо и вскоре приедет. В ожидании этого был составлен манифест о вступлении на престол императора Николая, были сделаны все необходимые приготовления и заговорщики увеличивали свою численность и ускоряли работу. Генерал-губернатор мужественный, но непоследовательный граф Милорадович предупредил виновных в заговоре, которые выступали почти открыто, не собираясь оказывать им доверия. Он даже принимал у себя многих посвященных в заговор людей, которые нашли способ через актрис, одна из которых была любовницей графа Милорадовича100, проникать на эти галантные вечеринки. Великий князь Николай сообщил мне сведения, направленные ему генерал-майором, и я был весьма удивлен, найдя в них многие имена, сообщенные мне три года назад, такие как князь Трубецкой, полковник Пестель, Муравьев и другие офицеры. Самые значительные из них были из 2 и 1 армий и за исключением князя Трубецкого, который был полковником в Главной квартире, имена тех, о ком сообщили в Петербург, принадлежали совершенно неизвестным молодым лейтенантам. Я был одним из тех, кто не придал большего значения методам заговорщиков. Можно было рассчитывать  на генералов и на командиров полков, и совершенно невозможно было поверить в то, что младшие офицеры могли бы подтолкнуть на бунт преданных и дисциплинированных солдат. Я отвечал за 4 полка моей дивизии, и другие командиры посчитали возможным сделать то же.

Наконец, приблизился тот день, когда это состояние нерешительности, придавшее заговорщикам такую свободу, должно было закончиться. Все рассказывали друг другу на ухо о том, что вскоре великий князь Николай провозгласит себя государем в соответствии с ясно выраженной волей своего старшего брата. Великий князь Михаил выехал, как говорили, для того, чтобы встретить императора Константина, и дождаться за Дерптом подходящего дня для того, чтобы вернуться в соответствии с волей своего брата. Совет собрался вечером 13 декабря для того, чтобы отдать последние приказания и принять присягу на верность новому государю, Сенат должен был собраться с той же целью в 5 часов утра, все генералы гвардии получили приказ в этот же час находиться во Дворце. Вечером я очень поздно ушел от великого князя Николая, он только что получил от одного молодого гвардейского офицера101 письмо с предостережением об опасности, которую избежит он и вся Россия, если он будет провозглашен императором. Этот молодой человек услышал бунтарские речи и узнал о приготовлениях к восстанию от одного своего товарища и, полный ужаса, посчитал своим долгом предупредить о них. Мы спокойно обсуждали эту новость, я не мог себе представить, что осмелятся предпринять что-либо, имея в основе только слабые голоса нескольких помешанных, но великий князь Николай, предвидя опасность, приготовился встретить ее с тем спокойствием, которое дает только невиновность и храбрость.

Производить аресты в момент восшествия на престол, не имея определенных доказательств, было бы столь же неправильно, сколь и рискованно. Надо было дождаться развития событий. До назначенного часа я был у своего нового государя и присутствовал при его утреннем туалете. В соседней комнате собрались все гвардейские генералы и члены семьи бывшего государя. Император появился и твердым голосом объявил волю двух старших братьев, он прочитал завещание императора Александра и формальное отречение великого князя Константина, он нас призвал продолжать нести службу так, как мы это делали при императоре Александре, и закончил, приказав нам идти в Генеральный штаб для того, чтобы принять там присягу, оттуда направиться в войска, собрать их по полкам, зачитать им манифест и приложенные к нему документы и привести их к присяге. За одно мгновение до того, как войти в комнату, он сказал мне: «Итак, возможно, сегодня вечером нас обоих не будет в живых, но, во всяком случае, мы исполним наш долг». Эти слова и выражение его лица потрясли многих генералов, а мне позволили увидеть в самых черных красках ту трудную ситуацию, в которой мы тогда оказались.

***

Еще не рассвело, а весь город был уже на ногах, в то время, как все генералы собрались в помещении Главного Штаба, многие из них поделились со мной  своими опасениями о том, что требование принять присягу может вызвать волнения. Мы расстались, будучи уже уверены, что придется действовать с осторожностью и применить силу. Каждый вернулся к своим войскам. Зная, что могу рассчитывать на генерала Орлова, командовавшего конной гвардией, я бросился в казармы конногвардейцев. Полк в пешем строю находился в манеже, появился священник, и присяга была принята. Я тщательно следил за малейшими изменениями на лицах, солдаты были холодны, несколько молодых офицеров были невнимательны, и даже беззаботны, я был вынужден подать некоторым из них знак, чтобы они приняли подобающую ситуации и оружию позу. Мой адъютант мне только что сообщил, что Конная гвардия только что приняла присягу, и что все прошло спокойно. Два других моих полка были на лагерных сборах вне города, я отправил туда приказы полковым командирам, не сомневаясь, что пример двух первых полков скажется на них самым благоприятным образом.

Но в других казармах эти действия не прошли столь же спокойно. В конногвардейской артиллерии три офицера отказались принять присягу и призвали солдат выступить против генерала Сухозанета, который ими командовал. Они были схвачены и посажены под арест за исключением одного, которому удалось бежать, и который предупредил заговорщиков о тревоге. В лейб-гвардии Московском полку храбрый генерал Шеншин, недавно торжественно назначенный бригадиром, встретился с большими беспорядками, солдаты, хотя и были одеты, отказались выстроиться во дворе казарм. Тем временем, когда несколько рот повиновались его голосу, командир одной из рот князь Щепин-Ростовский приблизился к нему с саблей в руке и нанес ему несколько ранений в голову, от которых он упал на землю без сознания. Заметив командира полка генерала Фридерикса, он побежал также и к нему и перед полком ударил его саблей, крича клятвопреступникам, что они будут прокляты и провозглашая Константина единственным законным государем. Этот бешенный, воодушевленный двойным убийством, воспользовался временно наступившим у других офицеров оцепенением, вырвал знамя из рук знаменосца и, выкрикивая здравицы Константину, вышел из казарм во главе своей роты и еще 3 или 4 сотен солдат, которые последовали его примеру. Остатки полка находились в беспорядке и в самом страшном сомнении относительно того, какую сторону следует поддерживать. Произносились слова о переговорах, о предателях, говорили, что шеф полка великий князь Михаил был задержан, что он остался верен своему брату Константину, что этот последний идет во главе войск для того, чтобы наказать измену великого князя Николая. Тем временем Щепин с саблей в руках расчищал дорогу через толпу и направлялся к Сенату. Он заставлял кричать здравицы Константину и люди, которые еще ничего не знали, так как еще не было времени распространить манифест, повторяли этот крик, ведь для них он, Константин, был еще законным государем. Но эти крики привели к беспорядкам. В это время на другом берегу Невы в гренадерских казармах два молодых офицера Сутгоф и Панов построили солдат и вызвали неподчинение их командиру полковнику Стюрлеру, неверно истолкованная  суровость которого показалась ужасной его подчиненным. Крики «Да здравствует император Константин!» охватили весь полк, который в беспорядке бросился из казарм и, не желая больше слышать приказы своих командиров, толпой последовал за двумя молодыми заговорщиками.

Получив все эти сообщения, император послал приказ в 1-й батальон Преображенского полка и лейб-гвардии Саперный батальон, на которые он мог рассчитывать, так как много лет командовал ими, прибыть во Дворец. Он спустился в Большую галерею дворца, говорил солдатам об их долге, приказал зарядить ружья и поставил при входе во Дворец со стороны площади. Со всех сторон сбежался народ и теснился вокруг дворца. Проявляя доверие к народу, император вышел на середину толпы и громким голосом сообщил об отречении своего брата, сел на лошадь и принял на себя командование 1 батальоном Преображенского полка, который прибыл на Дворцовую площадь. Стоило батальону саперов войти в дворцовый двор, как появились гренадеры с намерением проникнуть туда. Увидев саперов, они повернулись и на мгновение заколебались. Тогда император приказал им построиться и, услышав крики «Да здравствует Константин!», ответил «Хорошо! Тогда идите и присоединитесь к ним, они там» и указал на Сенат, куда гренадеры и двинулись толпой.

Тем временем, храбрый генерал Милорадович, прислушиваясь только к голосу своей храбрости и рассчитывая на свою популярность, вскочил на лошадь и бросился к Сенату, чтобы самому встретиться с бунтовщиками. При его появлении солдаты построились, он начал их убеждать и заставил заволноваться. В это время несчастный Каховский выстрелил из пистолета и попал ему в живот, а адъютант Благословенного (Александра I) князь Оболенский вырвал у солдата ружье и нанес ему удар штыком, крикнув, что это предатель. Войска поверили и храбрец всей Русской Армии, который обожал солдат, а солдаты всегда любили его, повернул лошадь и упал на землю в нескольких шагах оттуда перед казармами конногвардейцев, которые в этот самый момент под командованием моим и генерала Орлова спешно седлали лошадей и строились. Милорадович нашел еще в себе душевных сил для того, чтобы сказать нам: «В меня стрелял не военный, это был человек во фраке». Он скончался через несколько часов с тем же мужеством, которое столь знаменательно отличало его во всех обстоятельствах.

Тем временем, со всех сторон прибывали вызванные вооруженные полки. Батальон Финляндского полка прибыл из своих Василеостровских казарм и построился на мосту, еще не очень хорошо понимая к какой стороне им следует присоединиться, 1 рота во главе со своим капитаном Розеном, который был в числе заговорщиков, отделилась от них и осталась рядом с корпусом кадет. Другие полки прибывали один за другим, и император каждому показывал его место. Я побежал, чтобы догнать императора и доложить ему о прибытии Конной гвардии, он очень холодно спросил меня, можем ли мы быть уверены в этом полку, которым много лет командовал великий князь Константин и который может поэтому быть преданным имени своего бывшего шефа. Я сказал, что отвечаю за него  головой. Тогда он приказал мне поставить их напротив мятежников, выстроив эскадроны в колоны. Другой полк моей дивизии, находившейся в то время в Петербурге, — кавалергардский — остался в резерве на Адмиралтейской площади. Пока все были заняты вышеописанными событиями, батальон гвардейского Морского экипажа, поднятый несколькими офицерами заговорщиками, прибыл на поддержку бунтовщиков и под крики «Да здравствует Константин!» расположился справа от восставшего лейб-гвардии Московского полка.

В этот момент императору сообщили, что его бывший полк — Измайловский — проявляет нерешительность, а его командиры не отвечают. Чтобы решить дело император пришпорил лошадь и поскакал к своему полку, к которому подъехал со стороны Исаакиевской площади. Он отдал приказ построиться в колоны тем же тоном и с тем же спокойствием статуи, и вместо того, чтобы обратиться к офицерам и солдатам со словами возмущения, он приказал зарядить ружья и с суровым видом твердым голосом сказал: «Вы знаете, что Ваш долг предписывает Вам всем умереть за меня, идите вперед, я укажу Ваше место». Полк, словно под воздействием ужаса, двинулся вперед и остался в полном повиновении, несмотря на недобрую славу, которую заслужили многие его офицеры.

Между тем, народ волновался и совершенно не понимал, что происходит. Не зная, кто из двоих, Николай или Константин, является настоящим государем,  не видя еще манифеста и, не будучи призван к новой присяге, люди беспорядочно повторяли крики восставших. Даже многие офицеры были введены в заблуждение нежеланием отвечать на крики «Ура Константину!». Полковник гренадерского корпуса Стюрлер был убит тем же Каховским, который убил и графа Милорадовича. С каждой минутой опасность нарастала, толпа напирала со всех сторон, рабочие, собравшиеся на старых сооружениях Исаакиевского собора, бросали в нас камнями и палками, несколько ружейных выстрелов с разных сторон заставили мятежников покинуть их ряды. Император отказался от намерения начать бой, который без сомнения оказался бы смертоубийственным, и, кроме того, своей продолжительностью мог бы воодушевить бунтовщиков. Прибывшая на место артиллерия не могла стрелять без боеприпасов, которые по старому обычаю находились в Охте, куда я отправил сани для того, чтобы привезти оттуда картечи и ядер.

В это время все высшее общество, мужчины и женщины, собрались в Зимнем дворце на молитву. Тревожные вести, усиленные страхом, устрашили это собрание, все пришли отметить праздник, а теперь дрожали за судьбу империи, за своих сыновей, за своих супругов, которые находились друг против друга, готовые сражаться. Императрице-матери и молодой императрице понадобилось все их мужество в этот момент, когда, казалось, решалась судьба всего — существования их власти, ее потеря или сохранение, жизнь их сыновей и их мужей, которые вместо славы и поздравлений, обычно сопровождающих вступление на престол, были окружены взбунтовавшимися убийцами, дурным отношением к своей семье и к славному наследию своих предков.

***

Великий князь Михаил, который должен был приехать накануне, для подтверждения отречения великого князя Константина, появился только после полудня. Это опоздание помогло ввести в заблуждение солдат лейб-гвардии Московского полка — им сказали, что по приказу узурпатора Николая великий князь Михаил был заключен в крепость, и что если бы Константин искренне решил отказаться от престола, то его самый близкий друг и брат Михаил не упустил бы случая лично приехать и объявить об этом гвардии. Едва выйдя из кареты и узнав о том, что происходит, великий князь Михаил бросился к казармам своего полка. Увидев, что их недостойно обманули, солдаты живо построились, и с голоса брата своего государя приняли присягу. Вслед за ним они ускоренным шагом пришли на Адмиралтейскую площадь. Стыдясь позора, который лежал на имени полка, благодаря их товарищам, они попросили разрешения пойти в штыковую атаку против мятежников, великий князь Михаил в пешем строю находился в первом отряде и пожелал возглавить атаку. Император был спокоен, он еще сомневался в необходимости проливать кровь своих подданных и он остановил этот благородный порыв. Он позволил только, чтобы несколько пожилых гренадер без оружия подошли к рядам заговорщиков для того, чтобы сообщить им о приезде великого князя Михаила и о том обмане, в который вовлекли их бунтовщики.

0


Вы здесь » Декабристы » ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ЭПОХИ » А.Х. Бенкендорф. Воспоминания (1802—1837).