Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » МЕМУАРЫ » М. Д. Францева. "Воспоминания".


М. Д. Францева. "Воспоминания".

Сообщений 21 страница 30 из 91

21

Из двух ее сыновей старший был убит на дуэли, а другой, Иван Александрович, был сослан после 14-го декабря на каторгу. Когда Иван Александрович был на каторге, то к нему приехала его невеста и Петербурга, выпросив сама лично у императора Николая Павловича на маневрах в Вязьме, куда нарочно ездила, позволение отправиться в Сибирь на каторгу к жениху. Она была француженка по фамилии Ледантю 4, но все ее звали Прасковья Егоровна, очень хороша собой замечательно энергична. Когда она подошла к крыльцу, государь садился в коляску и, приняв ее просьбу, назначил ей явиться на другой день. Приняв ее в кабинете, он спросил о причине, заставлявшей ее ехать вглубь Сибири. Она склонив голову, отвечала ему по-французски: «Je suis mere, votre majeste!» Он после ее ответа тотчас дал ей разрешение ехать в Сибирь и пожаловал ей три тысячи на дорогу.

Приехав в Читу она остановилась у бывших там жен декабристов и спустя несколько дней обвенчалась с Ив. Алекс. Анненковым; их венчали в тюремной церкви и кандалы были сняты с жениха только во время венчания, по окончании же их снова надели на него. Она в полном смысле слова обожала своего мужа и в продолжение всей своей жизни не переставала оказывать геройской самопожертвование. Иван Александрович, хотя в гостиной был необыкновенно мил и любезен, но в домашней жизни был нелегкого характера. Прасковья Егоровна старалась во всем до мелочей угождать ему и предупреждать его желания. В тюремной жизни, не имея хорошей прислуги, она сама даже готовила ему его любимые кушанья, обшивала всю семью, всегда была весела и, как француженка всегда беззаботного характера. У них в Тобольске, куда они впоследствии переехали, было 5 человек детей. Сыновья воспитывались в Тобольской гимназии (один из них, Владимир Иванович, теперь председатель окружного суда в Самаре), а дочери – дома. У них был тоже свой, весьма хороши дом в Тобольске, где собиралась молодеешь и танцевала под фортепиано. Я с старшей их дочерью, Ольгою, в продолжении всех 16 лет проведенных вместе в Тобольске, была очень дружна. Там вообще был недостаток кавалеров, с переходом же главной квартиры генерал-губернатора в Омск, вся военная молодежь перебралась туда, остались только служащие статские чиновники при губернаторе, так что если б не общество образованных поляков, то отсутствие на балах кавалеров было бы очень заметно. Губернаторы тоже старались, как могли веселить общество. В прекрасном губернаторском доме часто давались балы и устраивались нередко музыкальные вечера, в которых участвовали иногда приезжавшие артисты из Москвы и Петербурга: певцы, пианисты и скрипачи. Помню хорошо Малера, давшего великолепный концерт на фортепиано; но всех замечательнее из них была m-ll Христиани дававшая концерты во Франции и Германии с большим успехом. Решилась она поехать в Сибирь, вероятно, желая испытать новые впечатления. Она пленила нас в Тобольске не только своею восхитительною игрою на виолончели, но и своею любезностью и игривостью ума. Узнав, что супруга генерал-губернатора графа Муравьева-Амурского француженка, Христиани поехала в Омск и так понравилась графине Муравьевой, которая сопровождала всегда своего мужа в объездах вверенного его управлению обширного края, что она предложила Христиани сопутствовать им. Путешествие было очень трудное, пришлось тащиться верхом в Охотск и Камчатку; доехав до Петропавловского порта, они встретили там французское купеческое судно. Графине Муравьевой пришла мысль посоветовать Христиани дать концерт. Восторг и удивление французских матросов были неописанные. Возвратившись в Тобольск, Христиани живо и игриво разсказывала нам о своем путешествии. Из Сибири она отправилась на Кавказ, где накануне своего концерта скончалась от холеры.

0

22

Граф Муравьев-Амурский был человек необыкновенно энергичного и предприимчивого характера, отличался удивительною вежливостью со всеми своими подчиненными, не терпел и преследовал взяточничество и хотя был очень вспыльчивого нрава, но не менее того справедлив и добр, и так умел привязать к себе служащих, что они готовы были пойти за него в огонь и в воду. Со всеми декабристами он был на дружеской ноге. Будучи генерал-губернатором, проезжая в Иркутск, он останавливался по дороге в Ялуторовске на несколько часов нарочно для того, чтобы видеться с поселенными там декабристами, а приехав в Иркутск сам первый делал всем им визиты.

У П. Н. Свистунова, как любителя и хорошего музыканта, были назначены по понедельникам музыкальные вечера, на которых устраивались квартеты; некоторые молодые люди играли на скрипках, молодые же барышни на фортепиано, и все заезжие артисты находили у него всегда радушный прием и сочувствие к их таланту. Он принимал в них самое деятельное участие, хлопотал и помогал им в устройстве концертов, раздаче билетов и, будучи весьма уважаем и любим в Тобольске, был очень полезен для бедных артистов, которые в далекой стране не знали, как и благодарить его за помощь.

П. Н. Свистунов был отлично образованный и замечательно умный человек; у него в характере было много веселого и что называется по-французски caustique (едкости, остроты), что делало его необыкновенно приятным в обществе. Несмотря на то, что живостью и игривостью ума он много походил на француза, ум у него был очень серьезный; непоколебимая честность, постоянство в дружбе привлекали к нему много друзей, а всегдашнее расположение к людям при утонченном воспитании и учтивости большого света располагало к нему всех, кто только имел с ним какое-либо общение.

По назначении губернатором Тихона Федотовича Прокофьева последний с большим рвением заботился об учреждении женской школы, и после многих трудов ему удалось наконец открыть Мариинскую школу в Тобольске. Он пригласил П. Н. Свистунова содействовать ему в устройстве ее и наблюдать за ходом учения и за расходами по заведению. После Прокофьева поступил губернатором Виктор Антонович Арцимович, принявший самое живое участие в этом заведении, которое благодаря его заботам и при содействии того же П. Н. сделалось образцовым.

По возвращении из Сибири П. Н. вступил во владение переданной ему братом части родового имения в Калужской губернии и был выбран дворянством Лихвинского уезда в члены комитета по освобождению крестьян от крепостного права. Тут посчастливилось ему приложить свою трудовую лепту к делу, составлявшему предмет его сердечных желаний с самой молодости. Затем он был назначен от правительства членом присутствия по крестьянским делам, которым и состоял в продолжение двух лет под председательством переведенного из Тобольска в Калугу губернатора В. А. Арцимовича. По назначении последнего сенатором П. Н. вышел в отставку и поселился на житье в Москве.

0

23

Вежливость во всех так называемых декабристах была как бы врожденным качеством. Высоко уважая в людях человеческое достоинство, они были очень ласковы со всеми низшими и даже с личностями, находившимися у них в услужении, которым никогда не позволяли говорить себе "ты". Подобное отношение к слугам привязывало их к ним, и некоторые доказывали своей верностью на деле всю признательность своих сердец, не говоря уже о тех преданных слугах, которые разделяли с самого начала злополучную участь своих господ, как, например, няня Фонвизиных, Матрена Петровна, о которой я уже говорила, все время изгнания добровольно прожила с ними в Сибири и вернулась в Россию тогда только, когда Фонвизины были сами возвращены. Она была замечательна по своей преданности и честности; другая подобная же личность, Анисья Петровна, жила у Нарышкиных; она тоже с начала до конца изгнания не покидала своих господ. Такие личности под конец были уже не слугами, а верными друзьями, с которыми делилось и горе, и радость. У Свистуновых долго не было детей. Когда же родилась дочь Магдалина, то они любили и баловали ее донельзя, особенно отец, который сам воспитывал и учил ее. Вскоре после нее родился сын Иван и дочь Екатерина в Тобольске, потом в Калуге еще младшая дочь Варвара.

В Тобольске Свистуновы прожили тоже лет 15 и со всеми были постоянно в хороших отношениях. Губернаторша Энгельке очень любила П. Н. Он часто участвовал на ее музыкальных вечерах. Вообще губернаторы и другие чиновники относились ко всем декабристам с большим уважением, всегда первые делали визиты и гордились их расположением к себе. Со Свистуновыми жил один из товарищей, декабрист Павел Сергеевич Бобрищев-Пушкин, у него был брат Николай Сергеевич, умственно расстроенный, с которым сначала они жили вместе, но раздражительность последнего наконец дошла до такой степени, что не было никакой возможности с ним жить, иногда случалось, что он в припадке бешенства, несмотря на всю любовь свою к брату, при малейшем его противоречии, бросался на него и замахивался тем, что попадалось ему под руку; однажды он пришел в такое раздражение, что бросился на брата, изломал об него чубук от трубки, которую курил в то время. Свистунов, будучи дружен с П. Сер., предложил ему комнату у себя в доме. Николай же Сергеевич остался в отдельной квартире.

0

24

Личность Павла Сергеевича Бобрищева-Пушкина была замечательна по его глубоко религиозному чувству; он в полном смысле был христианин и словом и делом; вся жизнь его была одним выражением любви к ближнему и посвящена была на служение страждущему человечеству. Он был не женат, светских удовольствий удалялся, избегал новых, неподходящих к его душевному настроению людей, хотя и не чуждался никого. Он, как человек хорошо воспитанный, старался сохранить приличия общественной жизни; но никогда им рабски не покорялся, казался даже в некоторых случаях оригиналом, одевался несколько своеобразно. Будучи слабого здоровья, очень боялся холода, почему и сочинял себе иногда особенные костюмы; но, несмотря на его уклонения от светских обычаев, его все любили, как богатые, так и бедные, высокопоставленные и низко стоящие люди. Родители его были почтенные и очень благочестивые помещики Тульской губернии, особенно отец его был необычайно стойкого и благородного характера, глубоко верующий и строгих правил человек, всеми уважаемый, имея много детей, воспитывал их в благочестии; двое из его сыновей, Николай и Павел Сергеевичи, вступив в тайное общество, разделили общую участь своих товарищей в Сибири. Заключение в каземате, как рассказывал нам сам П. Серг, имело превосходное влияние на развитие его духовной стороны. Он только там вполне постиг всю пустоту суетной мирской жизни и не только не роптал на перемену своей судьбы, но радовался, что через страдание теперешнего заточения Господь открыл ему познание другой, лучшей жизни. Внутреннее перерождение оставило навсегда глубокий след в его душе. Находясь в каземате, он радовался и воспевал хвалу Господу за Его святое к нему милосердие. Посвятив свою жизнь на служение ближнему, он старался во многом изменить свои привычки, любил читать Св. Писание, которое знал не хуже настоящего богослова, вел жизнь почти аскетическую, вырабатывая в себе высокие качества смирения и незлобия, ко всем был одинаково благорасположен и снисходителен к недостаткам других. В Тобольске он занимался еще изучением гомеопатии и так много помогал своим безвозмездным лечением, что к нему постоянно стекался народ, особенно бедный. П. Сер. так наконец прославился своим гомеопатическим лечением, что должен был завести лошадь с экипажем, чтоб успеть посещать своих пациентов. Лошадь была маленькая, которую мы прозвали Конек-Горбунок, летний экипаж вроде бюль-бери, на четырех колесах, а зимний-одиночные сани. В них укладывались гомеопатические лечебники, аптечка, выписанная из Москвы, запасная одежда на случай внезапной перемены погоды, зимой лишняя шуба, а летом теплая на вате суконная шинель, которая никогда не покидала своего хозяина в его экскурсиях (тобольский климат был очень изменчив, случалось в один и тот же день то холод, то сильная жара); когда было все уложено, то выходил и садился в экипаж сам Павел Сергеевич плотно укутанный не только зимой, но даже и летом, брал вожжи в руки и отправлялся на помощь больным. Всюду, куда он только ни приезжал, везде его встречали с радостью, всем и каждому подавал он утешение добрым словом, сердечным участием, хорошим советом. Он был очень развитого ума, начал свое образование в Москве в дворянском пансионе, закончил же его в известном заведении Николая Николаевича Муравьева, где готовились в офицеры Генерального штаба. П. С. был при случае и архитектором, и столяром, и закройщиком. Нужно ли кому план составить - обращаются к П. С., дом ли построить, или сделать смету - он своею математическою головою разочтет все верно до последней копейки. Он был в особенности дружен с Фонвизиными, Свистуновыми и с нашим семейством. Мы, бывшие еще детьми, так любили его, что, когда выросли, смотрели на него как на самого близкого, родного. Бывало, захворает ли кто из нас, сейчас шлем за П. С., и он тотчас же катит на своем Коньке-Горбунке.

Отец мой очень любил и уважал П. С. и удивлялся его постоянному самоотречению. Он отлично знал всю службу церковную, часто в церквах читал за всенощной шестопсалмие, читал всегда отчетливо, с большим выражением и чувством, так что каждое слово невольно запечатлевалось в слушателях.

0

25

Когда в Тобольске в 1848 году была холера, то П. С., забывая себя, помогал своею гомеопатиею всем и каждому. Только, бывало, и видишь, как в продолжение дня разъезжал Конек-Горбунок с одного конца города на другой со своим неутомимым седоком. Потребность в помощи была так велика, что даже Фонвизины и Свистуновы, по наставлению П. С., лечили в отсутствие его приходящих к нему больных в эту тяжелую годину. Молодые годы моей жизни, проведенные в Сибири, останутся навсегда неизгладимыми в моей памяти; они полны воспоминаниями самыми светлыми от сближения с детства моего с людьми не только даровитыми и развитыми умственно, но и глубоко понимающими высокую цель жизни человека на земле.

0

26


Глава 4.

В. В. Непряхина.- Несчастное семейство.- Миссионер-архимандрит Макарий.— Татьяна Филипповна. - Построение церкви в селе Подрезове. - Дешевизна жизни в Сибири. - Прислуга из ссыльных. - Посещение острога. - Убийца княгини Голицыной Зыков. -Ссыльные поляки. - Цепные арестанты. - Участие мое и Н. Д. Фонвизиной в участи ссыльных поляков. - Ночная поездка в острог. — Исповедь Зыкова.— Его сибирские похождения.

В круг наших тобольских друзей, кроме декабристов, входили и другие прекрасные личности; не могу не упомянуть о наиболее выдающейся из них, именно, о нашей хорошей знакомой Екатерине Федоровне Непряхиной, которая была олицетворенная доброта и любовь к Богу и человеку. Она жила со старушкой матерью и сестрой в своем собственном доме на горе; отец ее когда-то служил в Тобольске инспектором врачебной управы. После его смерти у них осталось порядочное состояние.

По своему любящему сердцу она, если могла кому-нибудь помочь ни в чем не отказывала. Она была ученицей или вернее духовной дочерью известного алтайского миссионера-архимандрита Макария 5 и была даже им тайно пострижена в монахини, по благословению московского митрополита Филарета, лично ее знавшего. Имея на руках престарелую, впавшую в детство, старушку мать и все хозяйство, она не могла, не смотря на свое влечение, удалиться от людей и идти в монастырь для служения Богу, почему по благословению архимандрита Макария оставалась монахиней тайною от свита, носила полумонашескую черную одежду и исправляла, конечно, дома все монашеская келейные правила, ходила каждый день в церковь, призревала разных бедных девочек-сирот, учила их и впоследствии отдавала замуж. С ней жила одна ее приятельница, женщина больная и раздражительная. Екатерина Федоровна, совершенно забывая себя, ухаживала за ней, исполняла все ее капризы и требования с удивительным терпением, и старалась извинять все ее капризы, скорее обвиняя себя в неумении хорошо ходить за больной. Получив хорошее образование и от природы очень умная, она имела много друзей и в бытность свою в Москве еще при жизни своего отца, в Москве, подружилась очень с Нарышкиными Варварой Михайловной и Маргаритой Михайловной, известной потом Бородинской игуменьей, и вела с ними постоянную переписку. Екатерина Федоровна была также очень дружна с Натальей Дмитриевной Фонвизиной. В ее красивом лице выражалось что-то ангельское, доброе и приветливое. Как-то раз мне случилось по ее просьбе собрать несколько денег для одного несчастного семейства, лишившегося отца, единственного кормильца. Мы поехали вместе с ней к беднягам, чтоб передать собранные вещи и деньги. У ворот большого, запустелого, необитаемого дома, нас встретили только собаки и никто не ответил на наш стук в запертую калитку; подождав немного, мы решились отворить ее сами, вошли на большой, пустынный, поросши сухой травой двор и по чуть-чуть извивающейся тропинке, ведущей к одному, тоже почти разрушенному, флигелю, наконец, добрались до дверей убогого жилища несчастной семьи. Стояла глубокая осень; мелкий дождь бил в лицо, холодный, порывистый ветер бушевал, поднимая и неся сухой лист по заросшему двору. Когда мы отворили незапертую дверь, нам представилась поражающая картина нищеты. Небольшая холодная комната с русской печью, на которой сидели и валялись маленькие ребятишки. В углу на лавке, на жестком войлоке, прикрытая изорванным одеялом, лежала бледная и исхудалая еще молодая женщина; вокруг нее суетились ее две старшие девочки в оборванных платьях. Несчастная женщина так была истощена болезнью и, как мы узнали после, голодом, что при неожиданном нашем появлении не выказала даже сначала никакого удивления; когда же мы приблизились к ней, стали ее расспрашивать и раздавать хлеб, яйца и другие съедобные припасы собравшимся вокруг нас маленьким голодным ее детям, а ей самой дали прежде всего проглотить несколько вина, то несчастная зарыдала, хотела говорить, но удушающий чахоточный кашель не давал ей возможности выговорить слово. Отдохнув немного, она, прерываемая беспрестанно сухим кашлем, умоляла нас не оставлять несчастных ее сирот, не знала как нас благодарить, целовала наши руки, называя Екатерину Федоровну ангелом-утешителем. Правда, в эту минуту она для несчастной страдалицы была точно ангелом посланным с неба. Никогда не забуду того умирающего, полного любви и признательности взгляда больной женщины, каким проводила она нас. На третий день после нашего посещения, несчастная мать отдала Богу душу мирно и покойно, поручив своих сирот доброй Екатерине Федоровне, которая и устроила их всех впоследствии по разным заведениям. Екатерина Федоровна, несмотря на свои уже не молодые лета, по совету о. Макария принялась изучать французский язык под руководством П. Н. Свистунова, который отлично его знал и любил преподавать его; в то же время и я занималась у него, и мы с Екатериной Федоровной вместе ездили к нему на уроки, разумеется, не как к учителю, но как к хорошему знакомому. Екатерина Федоровна часто шутила над собой, говоря: «Вот как Господь смиряет меня старуху, поставив в ученицы на ряду с молодыми!»о

0

27

Упомянув об отце Макарии, считаю уместным сказать об этой замечательной и редкой личности все то, что имела случай об нем узнать. Он много лет состоял миссионером в Алтайских горах, где обратил в христианство более тысячи иноверцев-кочевников, которых привел к оседлой жизни; они основали несколько деревень, где о. Макарий 5 учредил школы мужские и женские. Ему два раза предлагали быть архиереем, но он, не желая расстаться с миссией, которая так близка была его сердцу, предпочел остаться архимандритом-миссионером. Не имея средств выстроить храм, он должен был довольствоваться походкою церковью и несказанно радовался, видя ревность и любовь новообращенных; но скоро он подвергся горькому испытанию; как только местный откуп узнал о существовании походной церкви, то вздумал воспользоваться своим правом и ввести в это селение продажу вина. До крайности возмущенный этим, о. Макарий решился обратиться к императору Николаю Павловичу, прося избавить от соблазна тех, которых он привел ко Христу своею проповедью. Государь нашел письмо о. Maкария дерзким и приказал св. Синоду удалить его в Соловецкий монастырь. Св. Синод, высоко ценя услуги оказанные церкви о. Макарием, упросил государя удовольствоваться в этом случае одним строгим внушением. Помимо его подвижнической жизни, он предпринял огромный труд перевода Библии на русский язык; не ограничиваясь основательным, изучением еврейского, греческого и латинского языков, он счел необходимым ознакомиться с существующими переводами, дабы сличить их с подлинником и убедиться в правильности перевода; для этого пришлось ему изучить немецкий, французский и английский языки, так что перевод его потребовал лет двадцати времени. Окончив без всякой посторонней помощи этот колоссальный труд, он представил его св. Синоду, ходатайствуя о разрешении обнародовать его путем печати, на что св. Синод не согласился; по случаю этого отказа о. Макарий сказал прочувствованную речь, в которой упрекнул св. собрание в отступлении им от святого долга, высказав какую ответственность принимают они пред Богом, лишая свою паству духовной пищи, какой лишена она уже столько веков. Перевод свой, по желанию покойного московского митрополита Филарета, он передал сему последнему на хранение.

0

28

Ему обязательно нужно было приезжать раза два в года в Тобольск для приобретения всего необходимого для походной церкви и двух устроенных им школ. Эти поездки дали мне случай познакомиться с ним у его духовной дочери Екатерины Федоровны Непряхиной. Он избегал всякого нового знакомства; но по неотступной просьбе Екатерины Федоровны в 1845 году согласился быть в двух домах, Фонвизиных и Черепанова, тогдашнего прокурора, который из светского человека сделался христианином, и Екатерина Федоровна надеялась влиянием о. Макария утвердить его в колеблющейся вере. Замечательна была простота его обхождения, так что не будь на нем монашеской рясы, его можно было бы принять за мирянина; одним лишь резко отличался он от мирских людей: какой бы пустой не начался разговор, он от него не уклонялся, но, приступая к нему, тотчас же обращал его в духовную беседу, в которой речь его лилась так плавно, обильно и назидательно, что трудно было оторваться от нее. Он провел один вечер у Фонвизиных, где, кроме хозяев, находилось еще несколько человек самых близких, и с 8 часов вечера до 4-х часов утра, когда зазвонили к утрени, он не переставал говорить на избранный текст св. Евангелия от Иоанна без перерыва. Все присутствую¬щее были как бы прикованы силою его речей и поражены неутомимостью тщедушного старца. На этом вечере, равно и у Черепановых, он удивлял всех своею прозорливостью, несколько раз проявившеюся в внезапных обличениях тут присутствующих, как бы помимо его воли. Встреча с такою редкою личностью оставляла навсегда глубокое впечатаете в душе слушавших его. Его преклонные лета (ему было за 60 лет) и непосильный труд; несенный им продолжительное время, заставили его искать покоя. По просьбе его, он был переведен в Болховский монастырь Орловской губ. Истощение физических сил понудило его просить св. Синод разрешения устроить домовую церковь при его келье. Не получив на это разрешения, он служил у себя всенощную, куда сходился весь город; по окончании службы, он садился на складной стул и приступал к духовной беседе, продолжавшейся за полночь; во избежание утомления слушателей он приглашал их присесть на пол и пока он не умолкал, никто не двигался с места. Он до того возбудил во всем обществе доверие и любовь к себе и рвение к благотворительности, что несколько дам посвятили себя на дело миссионерства и отправились на Алтай для заведывания школами и преподавания детям грамоты и слова Божия. Он давно мечтал о поездке в старый Иерусалим, в чем ему было отказано от духовного начальства; наконец, он получил на то позволение, но не мог им воспользоваться, схватив вследствие простуды воспаление, повергшее его на смертный одр. Не могу пройти молчанием еще одной из ряда выходящей личности, нашей общей любимицы, так называемой Татьяны Филипповны. Она была простая крестьянка, в молодости сбившаяся было с истинного пути, но познакомившись с одним молодым чиновником землемёром, привязалась к нему страстно и вышла потом за него замуж и изменила совершенно свою прежнюю жизнь. Муж ее оказался очень дурным человеком, вечно пьяный, буйный или, как называют подобных людей, «озорник». Сначала он был с ней хорош, а потом стал дерзко обращаться, бил и мучил ее ужасно. Она увидела в этом карающую руку Божию за ее прежнюю дурную жизнь, смирилась, покаялась и так прилепилась любовью к Господу, что с великой радостью стала переносить разные истязания от мужа, которого не переставала любить, молиться за него и прощать все наносимые ей обиды. Господь, видя смиренную покорность ее сердца, вскоре освободил ее от него, и она, оставшись бездетною вдовой, посвятила себя окончательно на служение Богу, удалилась в свою родную деревню Подрезово, верстах в 25-ти от Тобольска, выстроила у своего брата на конце огорода маленькую избушку в 3 арш. длины и ширины (сама собственными руками рубила и возила лес), украсила ее иконами и разными святыми изображениями, приобрела себе Евангелие и Псалтырь, вместо постели имела деревянную скамью с войлоком, начала подвизаться и иногда проводила целые ночи в молитве; но в ней не было ни малейшего ханжества, напротив, она всегда оставалась веселой и довольной и никогда неунывающей. Живя совершенно одиноко, далеко от людей, она ничего не боялась, хотя в Сибири и небезопасно от беглых, но она даже на ночь никогда не запирала дверь. Имея простую, детскую веру в Господа, она находила, что Он сумеет ее охранить от всех встречающихся. Случайно познакомившись с Фонвизиными и со всеми нами, она очень скоро внушила нам к себе любовь и стала часто из деревни приходить в город и всегда останавливалась и гостила по нескольку недель у кого-нибудь из нас. В деревне, где она жила, не было храма, что ее очень огорчало и вот она заду¬мала с Божьей помощью и добрых людей построить храм, много молилась об этом и, наконец, решилась. много молилась об этом и, наконец, решилась. "Как же ты будешь строить его, не имея ни копейки денег?" - говорили ей все её знакомые. "А у Господа разве мало их, захочет, так и даст! расположит сердца, и явятся жертвователи!" - отвечала она с горячей верой. Архиерей, узнав, что у неё нет запасного капитала для построения церкви, не давал на то разрешения, но М.А. Фонвизин сообщил преосвященному о её глубокой вере и выпросил у него разрешение. И точно, её вера вскоре оправдалась: по её живому настоянию все приняли большое участие в этой постройке... Кто чем мог, тем и помогал: Павел Сергеевич Бобрищев-Пушкин сделал смету, составил план, сам следил за работами и был настоящим архитектором; Н.Д. Фонвизина написала сама иконы масляными красками для иконостаса, многие же другие жертвовали разными необходимыми вещами для церкви. Отец мой взял на себя самую трудную обязанность сбора денег, и Господь, видимо, помогал ему, жертва росла не по дням, а по часам; собрано было в короткое время тысяч пять ассигнациями (тогда ещё в Сибири считали на ассигнации), так что через год церковь была окончена. Татьяна Филипповна радовалась и прославляла Бога. Наконец, желанный час для неё настал, назначили день освящения церкви. Фонвизины, Свистуновы, Бобрищев-Пушкин, наше семейство - все мы накануне освящения храма отправились водою по Иртышу в большой нанятой лодке за 25 верст в деревню Подрезово. Завидев издали блестевший на солнце крест над вновь воздвигнутой общими трудами церковью в далеком захолустье, невольно у всех радостно забилось сердце. Вся деревня вышла нам навстречу и восторженно нас приветствовала.

0

29

Мы разместились на ночлег в избах братьев Татьяны Филипповны. Наконец, была отслужена всенощная с певчими, а на другой день состоялось и самое освящение; торжество было очень трогательное, народу собралось со всех окружных деревень множество; все со слезами на глазах благодарили жертвователей и соорудителей храма в столь отдаленной местности. (В Сибири, по огромному её пространству, большой недостаток в церквах; приход тянется иногда на протяжении 200 верст, так что часто дети умирали некрещеными и умерших погребали без отпевания, и только когда приезжал священник в деревню, то отпевал всех похороненных над могилами общим отпеванием.

После освящения, сказано было прочувствованное слово, в котором указывалось именно на необходимость храма в этой глухой местности. После молебствия, пропето было многолетие первой, зачавшей это святое дело, Татьяне Филипповне, а потом и всем строителям и жертвователям. Небесною радостью сияло ее лицо и ручьями текли слезы умиления во все время богослужения. По окончании торжества, она подошла к нам и от избытка чувств поклонилась всем в ноги. «Не правда ли,- воскликнула она, - что Господу все возможно, не чудо ли Его благости этот храм, воздвигнутый без залежной (как она выражалась) копейки!» После обеденного угощения возвратный наш путь состоялся тем же порядком. Все население провожало нас с благословениями и благими пожеланиями. Мы вернулись в Тобольск к утру другого дня вполне довольные своим путешествием.

0

30

Кончина Татьяны Филипповны была тем замечательна, что была предсказана ей заранее: «когда она увидит остановившейся пред ее окном гроб, то значит конец ее настал». Так и случилось: везли покойника на кладбище; запряженная в розвальни деревенская лошадка застряла в сугробе пред окном Татьяны Филипповны. После этого она тотчас же отправилась в город проститься со всеми знакомыми и, объявив, что больше их не увидит, поехала в соседнюю деревню, где жили ее родственники, объявить и им о своей неминуемой смерти. Она приехала туда вечером, а ночью у них скончалась без всякой болезни 12 марта 1855 года.

Если бы не отдаленность края, то жизнь в Сибири при том изобилии, которым пользовались тогда тамошние жители, давала гораздо больше спокойствия душевного и менее страха за будущее, чем здесь в России. Там всякий трудящийся, получая небольшое содержание, мог жить весьма порядочно. Я помню нашу жизнь. Отец, будучи уже прокурором в Тобольске, хотя и получал сравнительно с теперешними окладами гораздо меньше, но жил, правда с аккуратностью, очень комфортабельно; занимал прекрасную квартиру, держал лошадей и экипажи чуть не с полдюжины. Часто здесь в России слышишь с каким ужасом говорят о сибирских морозах; но при 40° градусном морозе туман и тишина смягчают его так, что он не бывает очень чувствителен. Градусов же в 20-ть было наше любимое катанье в санях, обитых внутри медвежьим мехом и закрытыми такими же полостями, вследствие чего холод не казался нам таким сильным. Прислугу выбирали прямо из ссыльных. По понедельникам всегда приходила пария ссыльных в Тобольск и уже тобольское управление распределяло их по волостям и городам на жительство. Когда кому был нужен повар или кучер, кухарка или горничная, то при приходе парии справлялись нет ли таковых и если находились, то их выбирали и приписывали на поселение к городу, чем они очень дорожили. Ссылаемые люди по воле помещика были больше все из дворовых, почему многие из них, не зная сельских работ, предпочитали оставаться в городе. Плата им была положена общая для всех; мужчинам красненькая, женщинам синенькая, конечно ассигнациями. Очень часто из ссыльных выходили прекрасные люди; но иногда попадались и дурные, которых тотчас перечисляли и отправляли по волостям. Нередко удивляло нас, как могли ссылать таких прекрасных слуг, какие нам попадались в Сибири. Никогда не забуду одну девушку, горничную, прекрасную портниху, сосланную по воле помещицы графини Строгоновой из Петербурга. Она жила несколько лет у нас в Тобольске и, кроме самого хорошего как про характер, так и поведение ее, ничего дурного нельзя было сказать; всегда усердная, добродушная, отлично знающая свое дело, только постоянно грустная. Она очень любила своих родных и разлука с ними была для нее слишком тяжела, так что под конец она впала в чахотку и умерла в далекой чужбине. Я принимала в ней большое участие; писала ей письма к ее родным и получала на свое имя ответы от них; они часто присылали ей засушенные цветочки с родной стороны, и она бедная бывало обливала их горючими слезами. Ссыльным запрещена была переписка с родными из опасения, чтобы от дурных помещиков не стали убегать они в Сибирь. Я любила ездить с отцом в острог к обедне. Небольшая церковь вмещала скованных арестантов; каждый звук их цепей при молитвенном коленопреклонении раздирал у меня сердце; невозможно было без сострадания видеть этих злополучных, которые все-таки, как казалось мне, томясь, искупали тяжким крестом свои погрешности. При выходе из церкви они стояли всегда рядами и, проходя мимо их, я старалась как только могла приветливее и с любовью хоть взглядом выразить им мое сочувствие. Мое молодое сердце находило какую-то особенную поэзию быть посреди этих отверженцев мира и выказывать им, что и они не чужды любви и состраданья. Однажды, пришлось мне вынести раздирающее впечатление от посещения так называемого цепного отделения. Это происходило таким образом: начну с того, что в то же время в тобольском остроге содержался известный убийца, некто Зыков, молодой послушник Донского монастыря, убивший из ревности княгиню Голицыну в Москве. Его история много наделала тогда шуму и многие из высшего общества принимали в нем горячее участие, особенно московские дамы. Не буду описывать истории его убийства, она слишком известна, но скажу только про его личность и пребывание в тобольском остроге (из Москвы многие писали и ходатайствовали за него). Мать его хлопотала, чтоб его по болезни оставили в Тобольской губернии на заводах, но ее просьба, за важностью преступления, не была уважена. Когда Зыков был прислан в Тобольск, то отец мой, служа тогда прокурором и посещая острог, заинтересовался им очень. Его молодость и болезненное состояние (он страдал астмой) расположили к нему отца на столько, что он принял в нем живое участие, выхлопотал, чтоб его оставили на зиму в Тобольском остроге в больнице, где он и пробыл до весны. Рассказы отца о нем возбудили во мне желание его видеть. Когда раз отец предложил мне поехать с ним к обедне в острог и зайти после того к Зыкову, я очень обрадовалась и мы отправились туда. Больничное помещение, где находился Зыков, прилегало к церкви и окно выходило прямо в церковь, так что он мог стоя у него молиться и видеть всю службу. По окончании обедни, мы пошли к нему: я шла с обыкновенными своими чувствами к заключенным, приготовляясь с любовью и состраданием встретить униженного преступника, или, по крайней мере, смиренного узника-убийцу, но каково было мое удивление, когда я увидала пред собою рисующегося и разыгрывающего роль какого-то джентльмена или светского человека в полумонашеском одеянии молодого исхудалого человека. За ширмами, которыми было отделено для него помещенье в огромной комнате больницы, стояли стол, кровать и два стула; он поспешил тотчас же нам их предложить. На стене над кроватью висели маленькие образки, портрет митрополита Филарета и миниатюрный портрет «княгини Веры», как он беспрестанно называл убитую им княгиню Голицыну. На нем сверх одежды надета была серая пуховая косынка, вязаная, как он тоже беспрестанно объявлял, именно для него княгиней. Хвастовство его выражалось преимущественно в рассказах о том, как любил его митрополит Филарет и прочие знаменитости московские, особенно разные княгини и графини, принимавшие в нем участие, несмотря на то, что он убил княгиню Голицыну. Он и мне даже начинал льстить за мои, по Евангельскому учению, как он выражался, посещения тюрем, кривлялся, занимался своими белыми руками, выставляя их напоказ. Одним словом, в лице его я увидела не несчастного злодея, а ничтожного фата, рисующегося даже своим злодеянием. У меня не достало духа сказать ему слово утешения, так сильно охватило меня чувство отвращения к его пустоте, и я поспешила удалиться от него. Он очень хорошо понял, что не произвел на меня желанного эффекта; оскорбленное его самолюбие не могло примириться с фактом, что в далекой Сибири, почти в глуши, раскусили его лучше чем в Москве. Лицемеря пред отцом, но не смея ясно высказать свое негодование, он потом не раз намекал ему на то, что мое посещение тюрьмы было больше из тщеславия, чем по Евангельскому учению, как он говорил мне раньше.

0


Вы здесь » Декабристы » МЕМУАРЫ » М. Д. Францева. "Воспоминания".