Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » РОДСТВЕННОЕ ОКРУЖЕНИЕ ДЕКАБРИСТОВ » Анна Фёдоровна Оом (Фурман)


Анна Фёдоровна Оом (Фурман)

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

Оом (Фурман) Анна Фёдоровна

Сестра декабриста Андрея Фёдоровича Фурмана

https://img-fotki.yandex.ru/get/71249/199368979.5/0_19cfdd_e3530dd0_XXL.jpg

Анна Фёдоровна Фурман.
Портрет работы К.К. Гампельна.

Дворянский род Оом, происходит из Голландии. В словаре Брокгауза упомянут Ганс Оом, который в 1631 году был ревельским бюргером, и его сын - Адольф Оом (умер в 1753 году), занимавший должность ревельского бургомистра.

Анна Фёдоровна Оом, урожденная Фурман, родилась 22 февраля 1791 года в с. Назарьеве, близ Москвы (по другим сведениям: в селе Богородском — звенигородском имении князя Голицына).

В середине XVIII столетия в Россию из Саксонии приехал агроном Фридрих Антон Фурман. Он быстро приобрел известность в своей отрасли и заведовал многими имениями крупных помещиков. В России он женился на Эмилии Энгель (сестре Ф.И. Энгеля, статс-секретаря Павла I) и имел от нее семерых детей: четырех сыновей и трех дочерей. Третьей, самой младшей дочерью была Анна.

Вскоре после рождения Анны мать ее умерла, а отец женился вторично. Маленькая Анна была взята на воспитание бабушкой, Елизаветой Каспаровной Энгель (там она воспитывалась, вместе со своим двоюродным братом — графом Фёдором Литке (Фёдор Петрович Литке, 17/28 сентября 1797, Санкт-Петербург — 8/20 августа 1882, Санкт-Петербург — знаменитый русский мореплаватель, географ, исследователь Арктики, генерал-адъютант, адмирал (1855), президент Академии Наук в 1864—1882). В дружбе с Е.К. Энгель была Лизавета Марковна Оленина, которая после смерти бабушки взяла Анну к себе. Так неродовитая и небогатая Анна Фурман стала воспитанницей у Олениных и старшей подругой их дочерей, Анны и Варвары.

Анна Фурман была очень красива. Сохранился карандашный набросок Кипренского: Анна, за столом приютинской гостиной, вместе с дремлющим Крыловым.

Под руководством родителей, затем (по смерти матери) бабки E.К. Энгель и, наконец, в доме известного мецената А.Н. Оленина Анна Оом получила прекрасное воспитание и образование. Пребыванию в семье Олениных Анна была обязана не только своим образованием, но и вообще лучшими днями своей жизни. У Олениных она имела случай познакомиться со многими писателями: еще ребенком она была любимицей Державина, Крылова. Н.И. Гнедич был одним из её учителей. Красота и прекрасные качества ее ума и сердца снискали ей немало поклонников. В неё был влюблен Батюшков, но брак их не состоялся. Батюшков не раз обращался к ней в своих стихотворениях ("Воспоминания" "...Твой образ я таил в душе моей залогом") и письмах.

Не было принято ею и предложение Гнедича. На двадцать пятом году жизни ей пришлось покинуть дом Олениных и по воле отца уехать с ним в Дерпт, где она жила с отцом и сводной сестрой. Из Дерпта Фурманы переехали в Ревель.

В 1821 (по другим сведениям: в 1822) году Анна вышла замуж за Вильгельма-Адольфа Оома, бывшего старшиной купеческой гильдии. В 1824 году Оом, вследствие неудачных финансовых операций, разорился и переехал в Петербург, где, по протекции Оленина, получил место надзирателя (воспитателя) при Академии художеств и в Кадетском корпусе.

В феврале 1827 года после длительной болезни он умер (простудился во время петербургского наводнения), и Анна, оставшаяся с четырьмя детьми, принуждена была работать.

Сначала, благодаря содействию Олениных, А.Ф. Оом получила место преподавательницы в пансионе Гельмерсен, а затем 30 апреля 1827 года - место главной надзирательницы Санкт-Петербургского Воспитательного дома. Под её началом было триста воспитанниц. Десять лет спустя Воспитательный дом был преобразован в Сиротский институт, количество воспитанниц увеличилось, а Анна Фёдоровна Оом стала директрисой Сиротского института.

Умерла Анна Фёдоровна Оом 7 октября 1850 года.

Её старшая дочь – Маргарита Елизавета Оом родилась 22 октября 1822 года в Ревеле.

В 1851 году она вышла замуж за Эдуарда Людвига Плеске. В это время он был прапорщиком лейб-гвардии Саперного батальона.

Детей у них было двое: Эдуард - будущий министр финансов и будущий академик – Фёдор.

Умерла Маргарита Елизавета Плеске 27 ноября 1880 года в Санкт-Петербурге.

Фёдор Адольфович Оом родился 31 июля 1826 года.

С 1865 года состоял секретарем при великом князе Александре Александровиче (будущем императоре Александре III). В 1867 году назначен секретарем при его невесте, датской принцессе Луизе Софии Фредерике Дагмаре (будущей императрице Марии Фёдоровне; заведующий и секретарь Собственной Ея Императорского величества канцелярии). В этой должности находился до 1898 года

С 1877 года - действительный член Человеколюбивого общества. Член Совета, почётный опекун Павловского института, член опекунского Совета учреждений императрицы Марии.

Тайный советник. Кавалер многих орденов: Св. Анны 2-й (1866) и 1-й (1879) степеней, Почетного легиона (1867), Св. Станислава 1-й ст. (1872), Белого Орла (1885), Данеборга 1-й ст. (1889), Св. Александра Невского (1889).

Написал воспоминания о своей службе при императорском дворе.

Умер в Петербурге 23 июня 1898 года.

Его дочь – Анна, родилась в 1850 году. «Вторая» в роду - Анна Фёдоровна Оом. Вышла замуж за В.Н. Коковцева.

Владимир Николаевич Коковцев в 1890–1896 годах занимал в Государственной канцелярии (по Департаменту государственной экономики) должности от помощника статс-секретаря до товарища государственного секретаря, с 1896 по 1902 год - товарища министра финансов, в 1904–1914 годах – министра финансов. Сменил на этом посту старшего из двоюродных братьев своей жены – Эдуарда Дмитриевича Плеске.

С 1911 по 1915 год – председатель Совета министров.

Графиня Анна Фёдоровна Коковцова умерла в Париже 26 января 1950 года, похоронена на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

Младший сын Фёдора Адольфовича – Фёдор Фёдорович Оом родился 22 октября/3 ноября 1863 года. Окончил Императорское училище правоведения.

Юрист, общественный деятель. Тайный советник, гофмейстер, сенатор.

Затем - в эмиграции во Франции, жил в Нейи-сюр-Сен, под Парижем. Член Общества юристов-правоведов, деятель Союза ревнителей памяти императора Николая II.

Был женат на баронессе Ольге Николаевне Сталь фон Гольштейн (3 февраля 1869 - 17 сентября 1938).

Умер 3 Августа 1945 года в Париже, похоронен на кладбище в Сент-Женевьев-де-Буа.

0

2

https://img-fotki.yandex.ru/get/27002/199368979.5/0_19cfde_b7be8faf_XXL.jpg

Кипренский Орест Адамович. Портрет Анны Фёдоровны Фурман (1791 - 1850), в замужестве Оом, воспитанницы А.Н. Оленина.
Не позднее 1816. Холст, масло. 42,5 х 33,2.

На портрете изображена Анна Фёдоровна Фурман (1791-1850) - дочь саксонца, служившего в России. После смерти матери воспитывалась в семье президента Академии художеств А.Н. Оленина. Живя у Олениных, постоянно встречалась с гостями этой семьи: ребенком была любимицей Г.Р. Державина. Н.И. Гнедич давал ей уроки; влюбленный в нее К.Н. Батюшков посвятил ей несколько стихотворений. Достигнув 25 лет, переехала к отцу в Дерпт, а затем в Ревель, где в 1821 (1822?) году вышла замуж за Вильгельма-Адольфа Оома. Вскоре ее муж был определен на службу учителем и надзирателем при Воспитательном училище Академии художеств в Петербурге. Овдовев в 1827 году, А.Ф. Оом заняла должность главной надзирательницы Воспитательного дома в Петербурге. Современники вспоминали об ней как о "русской красавице", "прелестной и высоконравственной особе".

0

3

АННЕТА 

В начале 1815 года Батюшков написал стихотворение-воспоминание, получившее впоследствии широкую известность: именно оно приходит на ум при упоминании имени Батюшкова. Стихотворение называется «Мой гений», и речь в нем идет о некоем поэтическом «хранителе-гении», который один остается поэту «в утеху... разлуке», который один дает еще силы существовать и бороться с непонятною, запутанною жизнью.
Но стихотворение это чаще всего вспоминается по его первым строкам:

О, память сердца! ты сильней
Рассудка памяти печальной...

Батюшков многократно употреблял это выражение — «память сердца», взятое из афоризма французского мыслителя Ж. Масье. Он очень широко толковал это выражение и объяснению его посвятил специальную статью, написанную тоже в 1815 году,— «О лучших свойствах сердца».
«Память сердца» — это для Батюшкова трепетное и органичное чувство, основа человеческой добродетели, человеческой благодарности и искренней, глубокой любви. Не случайно две приведенные строчки стихотворения «Мой гений» стали своеобразным символом «пушкинской» поэтической гармонии. Такой признанный знаток и ценитель Пушкина, как поэт Аполлон Майков, был даже обманут этими строками: на одном из собраний своих стихотворений он напечатал их в качестве эпиграфа из Пушкина... А само стихотворение «Мой гений» стало самым «романсным» стихотворением Батюшкова: начиная с М. И. Глинки его перекладывали на музыку многие русские композиторы.
В элегии «Мой гений» речь идет о воспоминании какой-то тайной, страстной и возвышенной поэтической любви, той, которая навечно остается в сердце...

Я помню голос милых слов,
Я помню очи голубые,
Я помню локоны златые
Небрежно вьющихся власов.
Моей пастушки несравненной
Я помню весь наряд простой,
И образ милый, незабвенной
Повсюду странствует со мной...

Основой этого вдохновенного стихотворения явилось реальное увлечение реальной женщиной. Кульминация этого увлечения относится к осени 1814 года, ко времени частых пребываний Батюшкова в доме Олениных.
«О, память сердца!..» В воспоминаниях о Батюшкове одна из немногих близких поэту женщин Е. Г. Пушкина оставила его великолепный портрет, замечательный прежде всего тем, что он передает нам то впечатление, которое Батюшков производил на женщин:
«Батюшков был небольшого роста; у него были высокие плечи, впалая грудь, русые волосы, вьющиеся от природы, голубые глаза и томный взор. Оттенок меланхолии во всех чертах его лица соответствовал его бледности и мягкости его голоса, и это придавало всей его физиономии какое-то неуловимое выражение. Он обладал поэтическим воображением; еще более поэзии было в его душе. Он был энтузиаст всего прекрасного. Все добродетели казались ему достижимыми. Дружба была его кумиром, бескорыстие и честность — отличительными чертами его характера. Когда он говорил, черты лица его и движения оживлялись, вдохновение светилось в его глазах. Свободная, изящная и чистая речь придавала большую прелесть его беседе. Увлекаясь своим воображением, он часто развивал софизмы, и если не всегда успевал убедить, то все же не возбуждал раздражения в собеседнике, потому что глубоко прочувствованное увлечение всегда извинительно само по себе и располагает к снисхождению. Я любила его беседу и еще более любила его молчание. Сколько раз находила я удовольствие в том, чтоб угадывать и мимолетную мысль его, и чувство, наполнявшее его душу в то время, когда он казался погруженным в мечтания. Редко ошибалась я в этих случаях. Тайное сочувствие открывало моему сердцу все то, что происходило в его душе».
Батюшков нравился женщинам, хотя и не был красавцем и не умел ухаживать. Но никакая из женщин так и не полюбила его, и не стала его женой. В своих чувствах он редко кому открывался и редко писал о них,— разве что только в стихах.

Я с именем твоим летел под знамя брани
Искать иль славы, иль конца.
В минуты страшные чистейши сердца дани
Тебе я приносил на Марсовых полях:
И в мире, и в войне, во всех земных краях
Твой образ следовал с любовию за мною;
С печальным странником он неразлучен стал...
(«Воспоминания. Отрывок»)

Анна Федоровна Фурман — единственная любовь Батюшкова, о которой мы хоть что-нибудь знаем. О других — девице Мюгель, Поповой, Леоненковой, крепостной девушке Домне — до нас дошли лишь имена и глухие полунамеки-полуупоминания. О третьих (например, о героине «симферопольского» романа) мы вообще не можем сказать ничего, даже имени назвать. А тут — целая романтическая биография.
В середине XVIII столетия в Россию из Саксонии приехал агроном Фридрих Антон Фурман. Он быстро приобрел известность в своей отрасли и заведовал многими имениями крупных помещиков. В России он женился на Эмилии Энгель (сестре Ф. И. Энгеля, статс-секретаря Павла I) и имел от нее семерых детей: четырех сыновей и трех дочерей. Третьей, самой младшей дочерью была Анна, которая родилась в 1791 году в селе Богородском — звенигородском имении князя Голицына.
Вскоре после рождения Анны мать ее умерла, а отец женился вторично. Маленькая Анна была взята на воспитание бабушкой, Елизаветой Каспаровной Энгель (там она воспитывалась, кстати, вместе со своим двоюродным братом — Федором Литке, впоследствии знаменитым адмиралом. В дружбе с Е. К. Энгель была Лизавета Марковна Оленина, которая после смерти бабушки взяла Анну к себе. Так неродовитая и небогатая Анна Фурман стала воспитанницей у Олениных и старшей подругой их дочерей, Анны и Варвары.
Анна Фурман была очень красива. Сохранился карандашный набросок Кипренского: Анна, за столом приютинской гостиной, вместе с дремлющим Крыловым... Выразителен ее акварельный портрет кисти К. К. Гампельна: высокая темноволосая девушка, очень стройная, в строгом белом платье, с правильными чертами лица, задумчиво и ласково смотрит на кого-то неведомого...
Ее сын вспоминал впоследствии: «Матушка моя присутствовала при всех этих беседах (в доме Оленина) и с работою в руках прислушивалась к рассуждениям, которые так благодетельно действовали на развитие ее. Несмотря на молодость свою, она уже тогда пользовалась уважением этого кружка и была, так сказать, любимицею некоторых маститых в то время старцев. Так, например, Державин всегда сажал ее за обедом возле себя, а Озеров в угоду ей подарил ей ложу на первое представление «Дмитрия Донского», сам приехал в ложу и, как говорила матушка, восторгаясь игрою известной в то время артистки Семеновой, плакал от умиления».

О, радость! ты со мной встречаешь солнца свет
И, ложе счастия с денницей покидая,
Румяна и свежа, как роза полевая,
Со мною делишь труд, заботы и обед.
Со мной в час вечера, под кровом тихой ночи
Со мной, всегда со мной: твои прелестны очи
Я вижу; голос твой я слышу, и рука
В твоей покоится всечасно.
Я с жаждою ловлю дыханье сладострастно
Румяных уст, и, если хоть слегка
Летающий Зефир власы твои развеет
И взору обнажит снегам подобну грудь,
Твой друг не смеет и вздохнуть:
Потупя взор стоит, дивится и немеет.
(«Таврида»)

Приведенные строки Батюшкова посвящены, несомненно, Анне Фурман. Впрочем, не его одного увлекала красота воспитанницы Олениных. По свидетельству Д. В. Дашкова, Аннета, «по скромности и по прекрасным качествам ума и сердца, а равно и прелестною наружностью своею, пленяла многих, сама того не подозревая». Так, в 1809 году ею пленился Гнедич. Из воспоминаний сына А. Ф. Фурман: «5 сентября, в день именин Елисаветы Марковны Олениной, ежегодно устраивались сюрпризы в театре, нарочно для того устроенном, и матушке моей нередко случалось принимать участие и испытывать под руководством Гнедича свои сценические способности, впрочем, весьма слабые (она была слишком застенчива для игры на сцене)».
Из письма Батюшкова к Гнедичу, 3 мая 1809, из Финляндии:
«Выщипли перья у любви, которая состарёлась, не вылетая из твоего сердца; ей крылья не нужны. Анна Федоровна, право, хороша, и давай ей кадить! Этим ничего не возьмешь. Не летай вокруг свечки — обожжешься. А впрочем, как хочешь, и это имеет свою приятность, не правда ли? Я так этак думаю на холостом ложе...» (III, 35). Не надеясь на взаимность, одноглазый Гнедич до поры до времени скрывал свои чувства.
Но сам Батюшков не умел и не хотел их скрывать. Приехавши в Петербург в начале 1812 года, он увлекся двадцатилетнею красавицей; это увлечение продолжилось и во время петербургского «ожидания» 1813 года; а когда он уехал на войну, друзья его в переписке своей замечали, что сердце поэта «не свободно»...

Как часто в тишине, весь занятый тобою,
В лесах, где Жувизи гордится над рекою
И Сейна по цветам льет сребряный кристалл,
Как часто средь толпы и шумной, и беспечной,
В столице роскоши, среди прелестных жен,
Я пенье забывал волшебное Сирен
И о тебе одной мечтал в тоске сердечной.
Я имя милое твердил
В прохладных рощах Альбиона
И эхо называть прекрасную учил
В цветущих пажитях Ричмона...
(«Воспоминания. Отрывок»)
Из-за границы Батюшков вернулся с новой и светлой надеждой. В ту пору Аннете шел двадцать третий год: девица на выданье. Семья Олениных, Муравьевы, родные — все были согласны на брак. Но...

Всего ужаснее! Я видел, я читал
В твоем молчании, в прерывном разговоре,
В твоем унылом взоре,
В сей тайной горести потупленных очей,
В улыбке и в самой веселости твоей
Следы сердечного терзанья...
(«Воспоминания. Отрывок»)

Свадьба не состоялась. Не было взаимности, а была лишь покорность чужой воле. Батюшков это понял.
Свои сомнения он объяснил единственный раз, годом позже, в письме к Е. Ф. Муравьевой: «...Важнейшее препятствие в том, что я не должен жертвовать тем, что мне всего дороже. Я не стою ее, не могу сделать ее счастливою с моим характером и с маленьким состоянием. Это — такая истина, которую ни вы, ни что на свете не победит, конечно. Все обстоятельства против меня. Я должен покориться без роптания воле святой бога, которая меня испытует. Не любить я не в силах. ...Я желал бы видеть или знать, что она в Петербурге, с добрыми людьми и близко вас. Простите мне мою суетную горесть. ...Право, очень грустно! Жить без надежды еще можно, но видеть кругом себя одни слезы, видеть, что все милое и драгоценное сердцу страдает, это —- жестокое мучение, которое и вы испытывали: вы любили!» (III, 342).
В это же время и эти же мысли Батюшков выражает и в стихах:

Что в жизни без тебя?
Что в ней без упованья,
Без дружбы, без любви — без идолов моих?..
И муза, сетуя, без них
Светильник гасит дарованья.
(«Воспоминания. Отрывок»)

И далее, в том же письме к Муравьевой, Батюшков пишет еще об одном — вечном — препятствии: «Для чего я буду искать теперь чинов, которых я не уважаю, и денег, которые меня не сделают счастливым? А искать чины и деньги для жены, которую любишь? Начать жить под одною кровлею в нищете, без надежды?.. Нет, не соглашусь на это, и согласился бы, если б я только на себе основал мои наслаждения! Жертвовать собою позволено, жертвовать другими могут одни злые сердца. Оставим это на произвол судьбы» (III, 342).
Батюшкову остается только мечтать — в который уже раз ничего, кроме мечты!

Друг милый, ангел мой! сокроемся туда,
Где волны кроткие Тавриду омывают
И Фебовы лучи с любовью озаряют
Им Древней Греции священные места.
Мы там, отверженные роком,
Равны несчастием, любовию равны,
Под небом сладостным полуденной страны
Забудем слезы лить о жребии жестоком...
(«Таврида»)

Мечта была слишком красивой для того, чтоб хотя сколько-нибудь воплотиться в действительности.
Осенью 1815 года, когда писалось приведенное выше письмо и стихи, Аннеты Фурман уже не было в Петербурге. В это время отец, живший в Дерпте, потребовал к себе выросшую дочь для воспитания младшей сестры и брата (детей Ф. А. Фурмана от второго брака). Тут произошла еще одна печальная, трогательная и неуклюжая история, о которой поведал в своих воспоминаниях сын Анны:
«Вызов этот был неожиданным ударом для матушки моей, привязавшейся всей душою к Елизавете Марковне. А. Н. Оленин сказал ей, что она может не ехать в Дерпт, если согласится выйти замуж за человека, давно уже просящего руки ее, что он не решился до сих пор говорить ей о нем, будучи заранее уверен в отказе ее, но что теперь обязан ей объявить, что претендент этот — Николай Иванович Гнедич. Этого матушка никак не ожидала: она привыкла смотреть на Гнедича (уже далеко не молодого человека) с почтением, уважая его ум и сердце; наконец, с признательностью за влияние его на развитие ее способностей, ибо почти ежедневно беседовала с ним и слушала наставления его,— одним словом, она любила его, как ученицы привязываются к своим наставникам. Но тут же появилось несчастное чувство сожаления, и она просила А. Н. дать ей несколько дней для размышления. Кончилось тем, что она, конечно, другими глазами смотря на Гнедича, стала замечать в нем недостатки, например, не имевшую дотоле для нее никакого значения наружность... В это время как-то за обедом дочь Олениных Анна Алексеевна, тогда еще ребенок, вдруг, ко всеобщему удивлению, смотря на Гнедича, с сожалением вскрикнула: «Бедный Н. И., ведь он кривенький!» Елизавета Марковна, сделав дочери выговор, спросила ее: кто мог ей это сказать? Малютка промолчала, но вместо ее отвечал только что взятый из деревни и стоявший за стулом казачок: «Кто сказал? Вестимо, барышня (т. е. моя матушка) при мне говорили сегодня утром, что они (Гнедич) кривые; да и вправду они одноглазые». Матушка моя с отчаянием вырвалась из объятий дорогого ей семейства, которое привыкла считать своим, и уехала в Дерпт». Батюшков, кажется, знал об этом эпизоде. Во всяком случае, после 1815 года отношения между ним и Гнедичем становятся  заметно холоднее...

Ах, как обманут я в мечтании моем!
Как снова счастье мне коварно изменило
В любви и дружестве... во всем,
Что сердцу сладко льстило,
Что было тайною надеждою всегда!
Есть странствиям конец — печалям никогда!
(«Воспоминания. Отрывок»)

В дальнейшем Аннета Фурман уже не встречалась с Батюшковым. Судьба ее сложилась тоже не весьма удачно. Жила с отцом и сводной сестрой в Дерпте, потом — в Ревеле, где в 1821 году вышла замуж за остзейского негоцианта Адольфа Оома, бывшего старшиной большой купеческой гильдии. В 1824 году Оом, вследствие неудачных финансовых операций, разорился и переехал в Петербург, где, по протекции Оленина, получил место надзирателя при Академии художеств. В 1826 году у Анны родился сын Федор — в будущем блестящий петербургский чиновник, статс-секретарь императрицы и любитель литературы. А в феврале 1827 года после длительной болезни умер муж (Оом простудился во время петербургского наводнения). Анна, оставшаяся с полугодовалым младенцем на руках, принуждена была работать. В апреле 1827 года она была определена главной надзирательницей Воспитательного дома в Петербурге, и под ее началом оказалось триста воспитанниц. Десять лет спустя Воспитательный дом был преобразован в Сиротский институт, количество воспитанниц увеличилось, а Анна Федоровна Оом стала директрисой Сиротского института. Кажется, в этой работе она нашла свое призвание.
Умерла Аннета 7 октября 1850 года. Батюшков пережил ее...

0

4

Константин Батюшков и Анна Фурман 

Девушка не любила поэта, хотя формальное согласие на брак было получено. Но Батюшков считал, что жениться без разделенной любви - и безнравственно, и пошло. Свадьба не состоялась...

Гостей ожидали к вечеру. Приехать должны были Капнист, Жуковский и Батюшков. Елизавета Марковна, хозяйка Приютина, славившаяся радушием и сердечностью, за что ее называли "ходячей добротой", отдавала последние распоряжения по приему гостей.
Ее супруг Алексей Николаевич Оленин, в ту пору директор императорской публичной библиотеки, поклонник античности и сам художник, с нетерпением ждал друзей, надеясь, что те привезут целый кузов новостей.
Кроме них к столу, как всегда, ожидалось еще несколько человек своих, приютинских: всеми любимый Крылочка, как прозвали здесь Ивана Андреевича Крылова, обычно подолгу жившего в Приютине у своего патрона по библиотеке, бывшего ему и другом, и благодетелем; Николай Иванович Гнедич, служащий той же библиотеки, поэт и театрал, а заодно и домашний учитель в семье Олениных. Здесь царил тот же дух благоволения, та же любовь к просвещению, к наукам и искусствам, что и в столичном салоне Олениных на Фонтанке. Завсегдатаями бывали все, кто составлял тогда гордость российской словесности: от Державина и Озерова до Крылова и Жуковского. Непременно гостил у них и кто-нибудь из многочисленных родственников, а некоторые жили постоянно, как, например, Анна Федоровна Фурман. Девушка воспитывалась у Олениных и отличалась редкой красотой: стройная, русоволосая, с лучистыми синими глазами, покорявшими многих, но пока еще не сделавшими выбора.
По отцу она была саксонского рода. Фридрих Антон Фурман приехал в Россию во второй половине XVIII века. Обладая хорошими агрономическими и экономическими познаниями, он был определен на казенную службу и, кроме того, заведовал многими имениями крупных помещиков. Женился он на девице Энгель, сестре известного статс-секретаря Ф. И. Энгеля. Вскоре, однако, овдовел. Анне, младшей из дочерей, не было тогда и восьми лет. Сначала она находилась на воспитании у бабушки, а после ее смерти сердобольная Елизавета Марковна, дружившая с бабушкой, приютила девочку у себя. Анна прожила у Олениных не один год, став для них словно дочь родная. Она росла в атмосфере литературных и художественных интересов, была свидетельницей бесед и развлечений многочисленных оленинских гостей. Державин называл ее своей любимицей и всегда за обедом сажал возле себя, а Озеров презентовал однажды приглашение в ложу на первое представление своего "Дмитрия Донского".
На деревянном настиле недавно возведенной плотины, перекрывшей пруд, послышались переборы копыт и стук колес, и к дому подкатил экипаж.
Первым вышел пожилой, с остатками выправки бывшего лейб-гвардейца Капнист, автор знаменитой "Ябеды", за ним вихрастый, улыбчивый Жуковский и, наконец, белокурый Батюшков, любимец дома, давно уже завербованный в оленинское общество.
Этот баловень муз и энтузиаст всего прекрасного был небольшого роста, с впалой грудью; на бледном лице его, несмотря на молодые лета, лежал отпечаток меланхолии. Дружбу Константин Николаевич ставил выше всего, бескорыстие и честность были главными чертами его характера. И хотя все знали, что этот без пяти минут гвардии поручик отменно проявил себя в огне недавних сражений, он отличался такой робостью в обществе, что трудно было в нем подозревать надежду русской словесности, приверженца сладострастного Тибулла и чувственного Парни.
Вот и теперь, здороваясь с Анной Фурман, которую Константин Николаевич знал с детства, он вспыхнул, словно маков цвет. И тотчас, желая исправить заметную для всех неловкость, попробовал было что-то вымолвить насчет того, как она похорошела, но вышло нечто банальное, отчего поэт тут же сделался еще пунцовее. Смущение Батюшкова не осталось незамеченным, но все восприняли это как обычную для него робость и неумение сказать комплимент. И только тот, кто посвящен был в тайну его сердца, как, например, Елизавета Марковна, понял истинную причину его незадачливости.
Еще до заграничного похода 1813 года в сердце Батюшкова зажглась искра любви. Однако девушка, по всему было видно, не спешила отвечать на его чувство. И ему ничего не оставалось, как лишь мечтать и имя милое твердить.
Твой образ я таил в душе моей залогом
Всего прекрасного и близости творца,
Я с именем твоим летел под знамя брани
Искать иль славы, иль конца.
Когда-то, лет шесть назад, не выдержал искушения и Гнедич, поддался страсти, полюбив юную свою ученицу. Батюшков, переживая за друга, советовал ему выщипать перья у любви и не летать вокруг свечи - можно обжечься. Тем более что рассчитывать на взаимность Николаю Ивановичу было трудно: он был изуродован оспой и крив на один глаз. Сам Батюшков пылал в то время страстью к другой. Предметом его юношеского увлечения была Эмилия Мюгель, дочь рижского купца, в доме которого поэт прожил два месяца, залечивая рану, полученную под Гейльсбергом в Восточной Пруссии. Два месяца наслаждался герой порывами взаимного чувства. Потом наступили годы разлуки, но рижская любовь оставила в душе Батюшкова след, хотя девушка и забыла его. Не с тех ли пор появилось у него недоверчивое отношение к прочности женского чувства:
...обманутый мечтой,
В восторге сладострастном к ней руки простираю,
Касаюсь риз ее... и тень лишь обнимаю!
Теперь стрела Амура снова пронзила сердце Батюшкова. Его захватило неодолимое чувство к Анне Фурман, превратившейся к тому времени в истинную красавицу. Сама того не подозревая, она пленяла скромностью и прекрасными качествами, а равно и прелестною наружностью.
Батюшков питал надежду, что его чувство не останется неразделенным, что в любви к Анне Федоровне найдет он успокоение своей мятущейся душе. На пути к этому браку он предвидел лишь одно препятствие: несогласие отца. Оленины же одобряли его намерение и готовы были содействовать женитьбе. Девушка с покорностью склонилась перед решением близких ей людей, и можно было считать, что она согласна. Однако Батюшков, сам не понимая отчего, испытывал какую-то внутреннюю тревогу. Скорее чутким сердцем влюбленного он догадался, что согласие свое Анна дала против собственного желания.
...Я видел, я читал
В твоем молчании, в прерывном разговоре,
В твоем унылом взоре,
В сей тайной горести потупленных очей,
В улыбке и в самой веселости твоей -
Следы сердечного терзанья...
Это означало, что у нее не было к нему чувства. А жениться без разделенной любви - и безнравственно, и пошло. И все же у Константина Николаевича теплилась надежда.
Сегодня он приехал в Приютино, чтобы поставить все точки над "и", выяснить, наконец, стоит ли ему надеяться. Если убедится в ее равнодушии - найдет силы изжить в себе эту любовь.
Гостей провели в дом, развели по отведенным им на втором этаже комнатам, дали умыться и переодеться. А когда прозвучал звон колокола, который по обычаю, здесь заведенному, извещал о приглашении к столу, все спустились в гостиную, расположенную рядом со столовой. Тут явился старший буфетчик Иван Кондратьев и торжественно провозгласил свое обычное: "Кушать поставили".

Ужин, как было заведено у Олениных, сервировали на маленьких столиках, и был он, как и их обеды, не велик, да сытен. Собственно, по-нашему это и был бы обед, только несколько запоздалый. После кофею перешли в библиотеку и, расположившись на удобных диванах, затеяли беседу.
Анна Федоровна, занятая вязанием, прислушивалась к разговору. Толковали о новинках литературы, о переводах Жуковского, о работе Гнедича над "Илиадой", начатой им по совету Капниста.
- А почему бы вам, любезнейший Константин Николаевич, - обратился к Батюшкову Капнист, давно оценивший дарование молодого поэта, - не обратить взор на Тассо и не испробовать перо свое в единоборстве с его "Освобожденным Иерусалимом"?
Совет упал на подготовленную почву. Вернее, укрепил Батюшкова в его намерении: с некоторых пор он и сам подумывал об этом. Зная с детства итальянский язык, он читал Торквато Тассо в подлиннике, кое-что уже переводил из него, посвятил ему свое стихотворное послание. Была известна Батюшкову и печальная судьба несчастного поэта.
При упоминании имени Тассо Анна Федоровна, преодолевая смущение, задала тихим голосом вопрос, обращенный как бы ко всем присутствующим:
- Говорят о какой-то загадке в жизни итальянского стихотворца. Но в чем она? В чем причина гонений и его помешательства?
Своим вопросом она вызывала на спор, ибо бытовали разные версии, подчас самого романтического характера.
Первым поспешил высказаться Батюшков.
- Торквато стал жертвою любви, - заявил он. Слова прозвучали слишком общо и не содержали ответа. Всезнающий Капнист не преминул добавить:
- Тассо испытал горячую, безумную страсть, к сестре своего герцога Леоноре. Но его вздохи не были услышаны.
Капниста поддержал Жуковский, в душе усматривавший в судьбе Тассо аналогию со своей личной трагедией.
- Для меня совершенно ясно, что поэт любил прекрасную Леонору. Его подвело предательство друга. В руки герцога попало письмо, где Тассо слишком откровенно описывал прелести несравненной Леоноры. Вот тогда-то его и поместили в госпиталь. Ужас от вечной разлуки с той, которую любил, завывания умалишенных, жестокость тюремщиков - все соединилось, чтобы помутить его рассудок.
- Существует еще мнение, - вступил в разговор Гнедич. - Не помню, где я читал об этом, кажется, у Сисмонди. Так вот, там говорится, будто наш поэт не отличался большим целомудрием, и список его галантных побед весьма обширен. В этом перечне фигурирует несколько придворных женщин, носивших имя Леонора.
Елизавета Марковна не пожелала согласиться с такой характеристикой.
- Превратить Тассо в заурядного ловеласа! Можно допустить, что от природы он был наделен склонностью к экзальтации, что уже предрасполагало к безумию, что тяжкий труд подорвал его здоровье и затмил воображение. Но причислить его к роду пустых повес, которые волочатся за каждой юбкой, - не только несправедливо, но и обидно!
Настал черед Батюшкова высказаться более пространно. Тем более что он, как никто, пожалуй, из присутствующих, имел на это право и ему было что сказать. Он перечитал едва ли не все тогда написанное о Тассо, напитался, как сам говорил, его "Иерусалимом". И даже предлагал сделать тему смерти поэта сюжетом для живописцев Академии художеств. Впрочем, художники и поэты неоднократно изображали бедствия Тассо, достаточно вспомнить знаменитое стихотворение Байрона "Жалоба Тассо" и драму Гете, посвященную жизни итальянского поэта.
Три года спустя Батюшков сам пополнит этот список, сочинив элегию "Умирающий Тассо" - лучшее, как он считал, свое творение. Но и до этого судьба Тассо, его неразделенная любовь тревожили воображение Константина Николаевича. С годами он все охотнее находил черты сходства между судьбой несчастного стихотворца и своей собственной.
- В самом деле, смешно говорить о многих галантных победах Тассо. Певец "Иерусалима" испытал все мучения любви, - начал Батюшков мягким, негромким голосом. При сем черты лица его и движения оживились, а глаза озарились вдохновением. Он повернулся к Анне Федоровне и, как бы отвечая на ее вопрос, многозначительно продолжал: - Но любовь его к одной, единственной, любовь жгучая, безоглядная, осталась без ответа. Пленник своей страсти, словно оказавшийся в садах волшебницы Армиды, описанной в его поэме, он терзался, не в силах разрушить колдовские чары.
Не выдержав его взгляда, Анна Федоровна потупилась, и спицы быстро заходили в ее руках.
- Что было делать? И он решился. Задумал покинуть двор. Но и разлука не излечила его. Он вернулся. И снова терзался мучениями от недоступной любви. Его охватила черная меланхолия. Помутнение разума доводит его до того, что начинают опасаться самоубийства. Он бредит ядом, отказывается от пищи. Такое проявление безумия, естественно, не нравится герцогу.
Однажды в любовном порыве поэт при всех поцеловал прекрасную принцессу. Возмущенный герцог, обратившись к придворным, сказал: "Жаль, что такой великий человек сошел с ума". И тут же приказал страже поместить поэта в госпиталь святой Анны, что было равносильно заточению в темницу.
Здесь Тассо провел более семи лет. Когда его освободили, ему было сорок. Он узнал, что предмет его любви, принесшей ему такие муки, уже покоится в земле. Он и сам был близок к последней черте. Силы его иссякли. Усталый, разочарованный, он помышлял только об отдыхе, о вечном отдыхе. Когда перед ним предстала смерть, он улыбнулся ей, как давней знакомой, и оставил этот мир, благословив Бога, который после стольких бурь наконец открыл ему врата тихой пристани.
Незадолго перед кончиной фортуна улыбнулась ему, Его ждал час признания - триумф на Капитолии, где его, первого поэта Италии, должны были увенчать лавровым венком. На он не дожил до этого дня. Лаврами покрыли ухе бездыханное тело.
Батюшков закончил. Все молчали. Минуту спустя он раздумчиво добавил:
- Мы с ним равны несчастьем, - и в этот момент отчетливо осознал, что его удел тихо удалиться...
Ах, как обманут я в мечтании своем.
Как снова счастье мне коварно изменило
В любви и дружестве... во всем,
Что сердцу сладко льстило,
Что было тайною всегда!
Есть странствиям конец - печалям никогда!
Напрасно, однако, он думал, что легко излечится от сердечного недуга. Его душевное состояние становилось все тревожнее и мрачнее.
Он сделался тих и задумчив, чаще молчал. Друзья не узнавали в нем прежнего веселого и остроумного Батюшкова. Как нарочно, разыгрался его застарелый ревматизм, мучили боли в раненой ноге, но больше всего болела душа.
Этот кризис разрешился сильным нервным расстройством - зловещим предвестником будущей неизлечимой душевной болезни...
Поправившись, Батюшков надумал оставить столицу. Путь его лежал в родную деревню, затем в Каменец-Подольский, где поэт собирался продолжить армейскую службу. Но рана не перестает кровоточить, и мысль преследует одна:
О милой, сердцу незабвенной,
Которой имя мне священно.
Которой взор один лазоревых очей
Все неба на земле блаженства отвергает,
И слово, звук один, прелестный звук речей, Меня мертвит и оживляет!
Порой ему кажется, что с крушением мечты угас и светильник его дарования, что горе жизни убило в нем талант.
До него доходят вести, что в Петербурге не могут понять, почему он отказался от своего счастья, ведь обо всем, казалось, сговорились. В чем причина такого его непоследовательного шага? "Виновен ли я, - отвечает он, - если мой рассудок воюет с моим сердцем?" И чтобы как-то объяснить свой поступок, не раскрывая, однако, истинной причины, он уверяет, что ему, мол, не позволяет жениться ограниченное его состояние.
"Начать жить под одною кровлею в нищете, без надежды? Нет, не соглашусь на это, и согласился бы, если б я только на себе основал мои наслаждения! Жертвовать собою позволено, жертвовать другими могут одни только злые сердца".
И все же невольно он проговаривается: "Не иметь отвращения и любить - большая разница. Кто любит, тот горд".
Его убеждают: стерпится - слюбится. Нет, поступать против совести - значит погубить и любимое существо, и себя самого.
Переносить одиночество, быть вдали от близких, от друзей стало невмоготу. Он оставляет навсегда военную службу, подает просьбу об отставке и отправляется в Москву. Но не приятности московской жизни, не светская суета влекут его. Отныне он их избегает, полагая, что такой род жизни - праздная трата времени. Круг его общения - это друзья: Карамзин, Вяземский, Дмитриев. Он знакомит их с циклом элегий, в которых описал свои сердечные страдания - одним из первых в русской поэзии. Ему кажется, что, излив в элегиях чувство подавленной любви, он навсегда освободился от ее гнета. Невозможное - невозможно, философски рассуждает он и намеревается спокойно переносить бремя жизни: "...вот все, что можем, а остальное забудем".
Три года он мучился, а теперь хочет быть совершенно свободным. Просит тетку свою Е. Ф. Муравьеву сжечь его письма, где говорится о некой особе. Он благодарен Богу, что спас его из пропасти. Однако пропасть оказалась глубже, чем он думал. Выбраться из нее ему так и не удалось. Недуг, поселившийся в нем, медленно пожирал рассудок. С годами чрезвычайно развилась ипохондрия, он собирался уйти в монастырь, опасался каких-то врагов, не раз покушался на свою жизнь. Лечение не помогало. Когда умопомешательство приняло угрожающий характер, его поместили в заведение для душевнобольных.

Погиб певец, достойный лучшей доли!

0

5

«Элегия» К.Н. Батюшкова, посвящённая А.Ф. Оом.

Я чувствую, мой дар в поэзии погас,
И муза пламенник небесный потушила;
Печальна опытность открыла
Пустыню новую для глаз.
Туда влечет меня осиротелый гений,
В поля бесплодные, в непроходимы сени,
Где счастья нет следов,
Ни тайных радостей, неизъяснимых снов,
Любимцам Фебовым от юности известных,
Ни дружбы, ни любви, ни песней муз прелестных,
Которые всегда душевну скорбь мою,
Как лотос, силою волшебной врачевали.
Нет, нет! себя не узнаю
Под новым бременем печали!
Как странник, брошенный из недра ярых волн,
На берег дикий и кремнистый
Встает и с ужасом разбитый видит челн,
Валы ревущие и молнии змиисты,
Объявшие кругом свинцовый небосклон;
Рукою трепетной он мраки вопрошает,
Ногой скользит над пропастями он,
И ветер буйный развевает
Молений глас его, рыдания и стон... —
На крае гибели так я зову в спасенье
Тебя, последний сердца друг!
Опора сладкая, надежда, утешенье
Средь вечных скорбей и недуг!
Хранитель ангел мой, оставленный мне богом!..
Твой образ я таил в душе моей залогом
Всего прекрасного... и благости творца.
Я с именем твоим летел под знамя брани
Искать иль гибели, иль славного венца.
В минуты страшные чистейши сердца дани
Тебе я приносил на Марсовых полях:
И в мире, и в войне, во всех земных краях
Твой образ следовал с любовию за мною;
С печальным странником он неразлучен стал.
Как часто в тишине, весь занятый тобою,
В лесах, где Жувизи гордится над рекою,
И Сейна по цветам льет сребряный кристалл,
Как часто средь толпы и шумной, и беспечной,
В столице роскоши, среди прелестных жен,
Я пенье забывал волшебное сирен
И мыслил о тебе лишь в горести сердечной.
Я имя милое твердил
В прохладных рощах Альбиона
И эхо называть прекрасную учил
В цветущих пажитях Ричмона.
Места прелестные и в дикости своей,
О камни Швеции, пустыни скандинавов,
Обитель древняя и доблестей и нравов!
Ты слышала обет и глас любви моей,
Ты часто странника задумчивость питала,
Когда румяная денница отражала
И дальные скалы гранитных берегов,
И села пахарей, и кущи рыбаков
Сквозь тонки, утренни туманы
На зе́ркальных водах пустынной Троллетаны.
Исполненный всегда единственно тобой,
С какою радостью ступил на брег отчизны!
«Здесь будет, — я сказал, — душе моей покой,
Конец трудам, конец и страннической жизни».
Ах, как обманут я в мечтании моем!
Как снова счастье мне коварно изменило
В любви и дружестве... во всем,
Что сердцу сладко льстило,
Что было тайною надеждою всегда!
Есть странствиям конец — печалям никогда!
В твоем присутствии страдания и муки
Я сердцем новые познал.
Они ужаснее разлуки,
Всего ужаснее! Я видел, я читал
В твоем молчании, в прерывном разговоре,
В твоем унылом взоре,
В сей тайной горести потупленных очей,
В улыбке и в самой веселости твоей
Следы сердечного терзанья...
Нет, нет! Мне бремя жизнь! Что в ней без упованья?
Украсить жребий твой
Любви и дружества прочнейшими цветами,
Всем жертвовать тебе, гордиться лишь тобой,
Блаженством дней твоих и милыми очами,
Признательность твою и счастье находить
В речах, в улыбке, в каждом взоре,
Мир, славу, суеты протекшие и горе,
Всё, всё у ног твоих, как тяжкий сон, забыть!
Что в жизни без тебя? Что в ней без упованья,
Без дружбы, без любви — без идолов моих?..
И муза, сетуя, без них
Светильник гасит дарованья.

Вторая половина 1815 (?).

0


Вы здесь » Декабристы » РОДСТВЕННОЕ ОКРУЖЕНИЕ ДЕКАБРИСТОВ » Анна Фёдоровна Оом (Фурман)