Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ЛИТЕРАТУРА » М. Войлошников "Декабрист"


М. Войлошников "Декабрист"

Сообщений 31 страница 40 из 67

31

Глава 31

В подполье

     
— Послушай, матушка, кто этот страхолюдный великан, которого ты взяла в конюхи? Мне Иван об сем деле сказал. Разве нам наших мужиков недостает? — так обратился к жене невысокий, с тонким острым носом и живыми быстрыми глазами сенатор Алексей Николаевич Оленин. Человек высокообразованный, ценитель искусства и любитель древностей, он был обласкан и Екатериной Великой, и Александром Благословенным. Благодаря приятному характеру и осмотрительности он неизменно находился в фаворе у власть предержащих.
— Его рекомендовал мне рижский дворянин, французский эмигрант, которого я хорошо знала. Этот Окладников знает правильную выездку, а наши кучера — нет, — ответила Елена.
— Надежен ли сей протеже? Вид у него преотвратный, разбойничий. Может быть, проверить его через полицию?
— Нет, он вполне надежен, а вид его — след участия в Отечественной войне, когда он был в ополчении. Чаю, он будет верен нам.
— Возможно, он из людей новгородских бояр Окладниковых, выведенных царем Иваном III в Москву, чтобы обессилить непокорную республику, — заметил сенатор. — Ну хорошо, матушка, коли так, если позволишь, я еще почитаю. — Оленин устроился в удобном кожаном кресле и надел на нос очки, готовясь читать том Карамзина. — Время нынче тяжкое, дай бог, чтобы не ошибиться, — и он бросил поверх очков пронзительный взгляд на жену, вслед за тем углубившись в чтение. Елена, слегка задержав дыхание, облегченно вздохнула и вышла из кабинета.
Между тем Петр и не подозревал об этом разговоре, ибо Елена ничего ему не передала. Новый конюх всецело ушел в заботы о лошадях. Через неделю хозяйка передала ему паспорт на его фальшивое имя, благодаря чему он теперь спокойно мог выходить на улицу.
Вскоре Петру удалось узнать, что захваченных на Сенатской площади и арестованных позднее офицеров разместили в Петропавловской крепости, в Трубецком бастионе, Кронверкской куртине, а особо важных — в Алексеевском равелине, в одноэтажном Секретном доме, выстроенном там при Павле I. Равелин представлял собой внешнее укрепление на западной оконечности крепости, предмостье Васильевской куртины, защищавшей Монетный Двор. От куртины равелин, имевший вид угла (в который был вписан Секретный дом) и двух незамкнутых квадратов по флангам, отделялся широким рвом с невской водой и представлял собой уединенный остров в острове. Это делало его наименее доступным для проникновения с суши, но зато он был и наименее защищен от нападения с Невы. Однако тот, кто решился бы напасть на Петропавловскую крепость, занятую батальоном пехоты и артиллерией, не смог бы действовать в одиночку…
Создание плана освобождения заключенных занимало немало свободного времени у Ломоносова. Между тем полицейский надзор и розыск укрывшихся противников не ослабевали. Приходилось соблюдать осторожность в установлении новых связей или восстановлении прежних.
Наступившие Рождество и Новый год были отмечены фейерверками и гуляньями, будто ничего не произошло. Петр внешне всецело предавался работе. Вскоре после праздников к Ломоносову, взнуздывавшему лошадь на заднем дворе, подошел высокий, слегка странный господин с продолговатым, имевшим как будто удивленное выражение лицом. Подойдя к конюху, которому не уступал ростом, он достал носовой платок, запачканный краской, и высморкался в него.
— Федор Толстой, — представился он затем.
— Чем могу служить, господин граф? — спросил мещанин Окладников, с любопытством глядя на подошедшего человека. Граф Федор Петрович Толстой был «белой вороной» среди титулованной столичной знати. Прославился он тем, что за год до Аустерлица прямо из мичманов поверстался в художники (вместо него в кругосветку поплыл Толстой-Американец, до того напакостивший Крузенштерну, что тот высадил его у дикарей на Алеутах). Он достиг больших высот в медальерном деле, скульптуре и гравировке, был членом Академии художеств, а спустя всего три года после описываемых событий Николай сделает его вице-президентом этой Академии. Причем, поскольку он был всего лишь мичманом, по приказу императора его тут же произвели в статские советники, для того чтобы он имел право занимать этот пост. (К Пушкину позднее такой снисходительности проявлено не будет, дадут нижайший придворный чин.) Граф по распоряжению императора Александра работал в Эрмитаже и в Монетном дворе, куда имел свободный доступ. В доме Оленина он бывал частым гостем, и Петр уже не раз видел его.
— Вас разыскивают, — сказал граф, пристально глядя на Ломоносова. — Человек от генерала Раевского. Вам надо встретиться.
Петр испытующе взглянул на графа Федора и понял, что такой человек сознательно обманывать не станет.
— Где нам встретиться с ним?
— В Большом Казачьем переулке, в доме чиновника Павлищева. Узнаете нужного вам человека по большим усам. Он покажет вам такую монету — она была чеканена на Монетном Дворе, но широко не пошла. — Толстой подал Петру серебряный рубль, на котором был изящно вычеканен профиль Константина Павловича и виднелась надпись: «Император Константин».
— Я подготовил эту монету… — сказал граф. — Жаль, что не пойдет в серию…
— Благодарю вас! — Петр наклонил голову, пряча рубль.
— Пустяки. Будьте осторожны! — сказал Федор Толстой, мягко положив руку на плечо Петру, и затем, повернувшись, удалился.
Отпросившись на полдня, Ломоносов отправился за Фонтанку: ведь Большой Казачий переулок находился за кварталом, располагавшимся прямо на противоположной стороне речки. Перед домом Оленина маячил господин в статском, характерной наружности. Однако его задачей было выслеживать господ благородного сословия, приметы которых были известны. Ражий простолюдин в мещанском полушубке и низкой шляпе с полями, вышедший из ворот барского дома, не привлек внимания сего господина. Однако Петр все же сделал крюк, чтобы убедиться в отсутствии слежки. На улице в этот день было не очень многолюдно: в основном сновали слуги и мещане. Полицейских, как и вообще в эти дни, разумеется, было более обычного.
Наконец Петр оказался перед двухэтажным домом чиновника Павлищева, по совместительству бывшего литератором. Позвонив в дверь, Петр представился именем Окладникова и был впущен. Здесь он подвергся пристальному рассмотрению. Слегка нетерпеливо он спросил приезжего с юга. Пожалуй, это ненаигранное нетерпение было наилучшей рекомендацией. К нему тотчас вышел высокий широкоплечий человек в статском, совершенно рыжий, с решительным лицом, украшенным большими кавалерийскими усами вразлет. Выправка выдавала в нем военного. Чем-то внешне он напоминал Михаила Лунина, только был лет на десять моложе. Следовательно, лет на пять моложе был он и Ломоносова. Они показали друг другу константиновские монеты.
— Измайловского лейб-гвардии полка штабс-капитан Петр Муханов, адъютант генерала Раевского, — протянул младший руку старшему.
— Подольского кирасирского майор Петр Ломоносов. — Гость протянул свою. — Мы с вами тезки. Прошу простить мой маскарад, но здесь это дело жизни и смерти.
— Да, я успел это понять, за те сутки, что я здесь.
— Зачем вы тут? Какие у вас известия?
— Пойдемте сядем в зале, — предложил Муханов. — Коротко, новости ужасные: мы разбиты. Я приехал с последней целью — помочь освободить наших захваченных товарищей.
Они присели на стулья друг напротив друга.
— Прежде чем мы начнем обсуждение нынешних дел, прошу вас изложить происшедшее на юге, — сказал Ломоносов.

0

32

Глава 32

На Украине

     
…Генерал Витгенштейн, как сказывали, сильно заболел, и командование перешло к командиру Седьмого пехотного корпуса генералу от кавалерии Николаю Николаевичу Раевскому. Чтобы облегчить соединение Второй армии с Четвертым корпусом Щербатова, решено было привлечь на свою сторону войска Девятой дивизии Третьего корпуса, дислоцированной вокруг Белой Церкви. Важная роль отводилась подполковнику Сергею Муравьеву-Апостолу, командиру 2-го батальона Черниговского полка, стоявшего в Василькове, в двадцати верстах под Киевом, показавшему храбрость в 12-м году. Если бы не был он ротным у семеновцев во время бунта, Муравьев уже получил полк. А так назначили немца и в том же чине, Густава Гебеля. Черниговский полк меж тем старейший среди пехотных, основанный еще Петром Великим, и мнение его офицеров важно для всей армии.
Связным Муравьева был его друг, поручик Полтавского полка Михаил Бестужев-Рюмин. Муравьевым были посланы гонцы к командирам пяти из шести полков дивизии, которые были его друзьями. Но никто не откликнулся. Кроме того, он полагал привлечь полки Третьей гусарской дивизии, стоящей у Житомира, где располагался Третий корпус. Он известил двоюродных братьев, полковника Артамона Муравьева, командира знаменитого Ахтырского гусарского полка, шурина министра финансов Канкрина, и Александра, командовавшего в той же дивизии Александрийским полком. Но первый заколебался, второй отказал. Наконец, зная необходимость артиллерии для поддержки пехоты, он обратился к подполковнику 9-й артиллерийской бригады Александру Берстелю, сыну обрусевшего немца. Тот обещал помощь с пушками, но не на всех своих людей мог положиться. Муравьев поехал на встречу с офицерами соседней артбригады, договориться о помощи Берстелю. Меж тем Гебель донес о нем в корпус и Муравьева настигли жандармы. К счастью, офицеры его отбили. Но поневоле приходилось начинать, не приготовившись. Муравьев поднял полк и повел к Белой Церкви. Его давней мечтой была отмена крепостничества, и он решил бросить клич к восстанию среди многочисленных крепостных графини Браницкой, чье поместье находилось в Белой Церкви. Он надеялся, что Константин, придя к власти, вынужден будет освободить крестьян.
Меж тем генерал Рот и находившийся в Житомире генерал-адъютант Чернышев, узнав о выступлении черниговцев, поручили три из четырех полков Третьей гусарской дивизии (кроме Ахтырского) начальнику одной из бригад, храброму австрийцу и бывалому партизану, генерал-майору Федору Клементьевичу Гейсмару. Ему придали две конно-артиллерийские роты по дюжине пушек (в то время как у Муравьева оказалось только две пушки). И отправили наперехват Муравьеву. Черниговский полк был разгромлен на подходе к Белой Церкви, Муравьев и его офицеры пленены или убиты. Скрылся бесследно только отважный Сухинов.
Тем временем отправленная из Второй армии на Киев бригада генерал-лейтенанта Сибирского, сопровождаемая двумя драгунскими полками, двигалась на Белую Церковь с другой стороны. Две тысячи казанцев и вятцев ехали на мобилизованных крестьянских санях и подводах. Отряд сопровождала 27-я Конно-артиллерийская рота подполковника Янтальцева…
Однако по дороге их встретила картечным огнем засада — кроме двух конно-артиллерийских рот у Гейсмара оказалась часть пушек 9-й артбригады, а кроме гусар — егерский полк из Белой Церкви и казаки Браницкой. Передовых драгун расстреляли, они откатились. Пушки Янтальцева уничтожались сосредоточенным огнем. Под угрозой пушек генерал-майор Александр Сибирский сдался. Говорят, за это он отделался одной отставкой.
За ним с суточным разрывом шла Девятнадцатая дивизия генерала Сергея Волконского. Введенный в заблуждение шпионами Гейсмара, Волконский узнал о разгроме бригады Сибирского только тогда, когда его люди увидели поле боя. Но было поздно. Их окружили.
…К этому времени на помощь Гейсмару подошла Первая драгунская дивизия Четвертого резервного кавалерийского корпуса под началом самого корпусного начальника генерал-адъютанта Николая Михайловича Бороздина, кирасира, героя Бородина, извещенного из штаба Первой армии. Добавились и еще егеря. У Волконского было шесть тысяч против десяти, почти не было конницы, а пушек — всего одна батарея против четырех. У него оставалось время вспомнить сражение 1814 года под Фер-Шампенуазом во Франции, в котором одним из командиров был его брат, генерал Репнин-Волконский. Тогда атакующие массы русской кавалерии просто размазали французские пехотные дивизии.
Он послал на переговоры ехавшего с ним отставного гвардии полковника Василия Давыдова, сводного брата генерала Раевского. Брат командующего Четвертым кавкорпусом, генерал-лейтенант Андрей Михайлович Бороздин, был женат на сестре Василия Львовича. Но попытка привлечь Николая Михайловича на сторону Константина, о дарованиях которого генерал отозвался уничижительно, не удалась.
Вынужденный сдаться, Волконский послал к Раевскому с известием о разгроме двадцатисемилетнего майора Днепровского полка итальянца Александра Поджио и тридцатилетнего майора 38-го егерского князя Федора Шаховского, женатого на Наталье Щербатовой, племяннице командующего Четвертым пехотным корпусом. Они прорвались сквозь гусар под прикрытием ложной атаки, которую совершил своим батальоном майор 37-го егерского полка Иван Якушкин. Майор был пленен. Дивизия сдалась…
Так все и случилось… — закончил свое повествование Муханов.

0

33

Глава 33

Предприятие

     
— Это не тот ли Якушкин, который, будучи в жарком деле под Кульмом, с батальоном Семеновского полка, единственным из офицеров остался в живых? За тот подвиг, кажется, он был награжден сразу Георгием 4-й степени? — тут же спросил Ломоносов.
— Тот самый.
— Жаль героя. Значит, на Вторую армию теперь рассчитывать не следует?
— Генерал Раевский увидел, что солдаты русского войска, за исключением артиллеристов, не горят желанием истреблять друг друга. Он потерял без боя почти половину своего Седьмого корпуса. Расчет на одновременное со Второй армией выступление генерала Щербатова не оправдался: командующий Четвертым корпусом не решился подняться до прибытия войск Раевского… Вероятно, мы проиграли. Придется нашим генералам, оставив Константина, замиряться с новым царем…
— Да, и крысы побегут… А вы что предполагаете делать? — спросил Ломоносов.
— Я уже говорил вам давече и повторю: мы должны попытаться напасть на крепость и освободить наших товарищей. Мы не можем дожидаться спокойно, зная, что товарищи в плену и, возможно, ждут казни.
— Мы с вами вдвоем будем атаковать Иоанновские ворота крепости, или еще кто-нибудь есть?
Слегка глумливый тон вопроса, заданного человеком неприятной наружности, слегка покоробил штабс-капитана:
— Со мной приехали оба упомянутые майора: Поджио укрывается под видом гувернера, а Шаховской — купца. Я не думаю, что самоубийство было бы нашей целью…
— Ну что же, это реалистичный подход. У меня тоже подобралось несколько людей, готовых рискнуть. Нам необходимо попасть за стену и выйти обратно.
— Вы всерьез думаете пройти за стену?! Каким образом?! Крепость охраняется и днем и ночью! — воскликнул капитан.
— У меня есть план.
— Каков он?
— Последний раз, когда план действий, в которых я участвовал, был вынесен на обсуждение, он провалился — в том числе и потому, что в беседе участвовал предатель.
— Это намек? — Усы Муханова встопорщились.
— Я беру на себя начальство над делом, и не хочу, чтобы его расстроила случайность вроде вашего ареста. Без меня дела все равно не потянуть. Лучше озаботьтесь, как нам достать денег: надобно будет привлечь несколько рядовых, а для того пообещать им некоторые суммы. Да и бегство станет не дешево.
— Хорошо, — пристыженый спокойным тоном Ломоносова, Муханов протянул руку.
— Когда мы свидимся?
— Дня через три. Я должен собрать людей и подробнее узнать месторасположение арестантов: говорят, забита вся Петропавловка. Впрочем, главные пленники, и так понятно, находятся в Секретном доме Алексеевского равелина. Значит, нам туда и надо. Советую вам перекрасить волосы в темный цвет, чтобы не быть настолько заметным.
Попрощавшись, посетитель покинул гостеприимный дом, хозяин которого, кстати, был женат на сестре поэта Александра Пушкина.
В тот же день берейтор Окладников попросился перевести его на дачу Олениных на Охтинской стороне, чтобы начать правильную выездку лошадей. Что и было решено.
Через день Ломоносов, приодевшийся как зажиточный мещанин, входил в трактир на Васильевском острове. Пройдя в дальний конец залы, он присел к столу, за которым, задумавшись, в одиночестве сидел статный темноволосый молодой человек в статском сюртуке; полушубок его висел на спинке стула.
— Добрый день, Николай. Каково обретаетесь? — Новый гость, присев, скрипнул стулом, и впавший в задумчивость обитатель стола едва не подскочил от неожиданности. Это был лейтенант 2-го флотского экипажа Николай Чижов. На него Ломоносова во время их краткого знакомства вывел Оболенский.
— А, это вы… Да, задумался тут — есть над чем. Аресты в экипажах продолжаются до сих пор, и какие-то странные. Такое впечатление, что берут всех, кто совершал кругосветку и собирался в новую: ну, Торсон, Арбузов, Бодиско — это понятно, но еще — Завалишин, братья Беляевы, отмеченные покойным государем герои борьбы со страшным наводнением — о них я от Оболенского никогда не слыхал!
— Наверное, есть у нового императора советник, который желает много добра нашему флоту…
— Тогда англичанин какой-нибудь, не иначе… — проронил Чижов, не зная, что попадает в точку.
— Закажем вина, чтобы не быть в диковинку, — предложил Петр.
Посетители заказали полштофа водки и стаканы. Затем они продолжили разговор.
— Капитан-лейтенант Николай Бестужев хотел бы встретиться с вами.
— Как, Бестужев? На свободе? Далеко он от столицы? Не пал духом?
— Неподалеку от Кронштадта. Считает, что дело наше безнадежно, но желает участием в нем очистить свою совесть перед теми, кому не посчастливилось укрыться.
— Хорошо. Мне нужны охотники на наше дело.
Чижов стал перечислять по памяти:
— У меня есть следующие люди: Николай Окулов, лейтенант Гвардейского экипажа, из пошехонских помещиков, измайловский подпоручик Андрей Андреев, из новгородских, отставной преображенский штабс-капитан Дмитрий Зыков, из саратовских… Унтер офицер московцев Александр Луцкий, из чиновников 7-го класса. Матросы гвардейского экипажа: Ян Стефансон, Капитон Шабанов, Иван Григорьев, Иван Яковлев, Прохор Антонов, Семен Богданов, бомбардир Федор Черняков [17]. Может быть, еще найдутся добровольцы.
— Хорошо. Пообещайте матросам деньги за участие, и скажите им, что можем взять их с собой.
— Нам придется уходить? — Лейтенант опечаленно приподнял брови.
— Сколько вам лет, Николай? — спросил Ломоносов.
— Двадцать три, — слегка обиделся моряк.
— Я прожил на одиннадцать лет дольше вас, и мой военный опыт меня убеждает, что, совершив неожиданное нападение на превосходящего противника, следует затем скрыться, не рассчитывая на то, что он окажется недостаточно сообразителен и не кинется в погоню.
— Я понимаю.
— Ежели хотите служить во флоте и дальше, — отступите от дела.
— Нет, мы должны выручить наших! — Лейтенант был категоричен.
— Хорошо, коли так. — Ломоносов, поставив локти на скрипнувший стол, оперся головой и на секунду задумался. — Мы пойдем к крепости по льду, ночью. Надобны белые балахоны, целиком закрывающие фигуру, с рукавами для рук и прорезями для глаз и рта. Не только для нас, но и для тех, кто уйдут с нами. А кроме того, веревки с крючьями для зацепа за стену. Вы должны учесть, что нам необходимо не только подняться на эскарп, но и спуститься с валганга крепости внутрь, минуя лестницы.
— Мы приготовим шкоты с узлами для подъема, с кошками — небольшими якорями — на концах. Но крюки будут звякать о стену, и это привлечет внимание часовых…
— Оставьте этот момент моим заботам. Мне нужны будут также несколько салазок, которые могут тянуть за собой люди. Нам придется переместить с собой двадцать или тридцать пудов. И еще запальные шнуры, которые могут гореть не менее десяти минут…
— Порох?! — загорелся Чижов.
Петр поднес руку к губам:
— Тише, молодой человек, вы нас выдадите.
— Да-да, — кивнул лейтенант. — Я все понимаю…
— Пойдемте. — Петр поднялся, забрав с собой водку, Чижов последовал за ним, и, чуть пошатываясь, как выпившие люди, они двинулись к выходу.
Следующая встреча произошла, как и договаривались, спустя еще три дня, под видом карточной игры. В комнате небольшой избы, за столом с картами и водкой сидели пятеро: Ломоносов, переодетый в купца 3-й гильдии, Муханов в гражданском платье, лейтенант Чижов, с ними лейтенант Гвардейского экипажа двадцатисемилетний Николай Окулов и самый старший из всех, узколицый капитан-лейтенант Николай Бестужев, отрастивший усы.
— …Новость, господа: создан Сводный полк гвардии, куда сведены стоявшие посреди Сенатской батальоны, — сказал Чижов. — Говорят, Николай вызвал к себе Ивана Шипова, командира первого Преображенского батальона, и говорит ему:
«Господин полковник, вы отлично служите — поэтому я решил дать вам полк».
«Какой же?» — спрашивает тот, готовый к подвоху.
«А вот Сводный полк мы создали — вы его возглавьте и послужите матушке-России на Кавказе! Чтоб в двадцать четыре часа вышли из Санкт-Петербурга на Кавказ!» — Приказ есть приказ, сейчас уже маршируют на юг!
— Ловко! Чистят город, чтобы не на кого опереться было, если кто уцелел… — заметил Ломоносов.
— Как вам удалось скрыться? Расскажите! — спрашивает Муханов Бестужева.
— После взрыва собора я на несколько мгновений лишился чувств. Когда опамятовался, вижу — меня тянут двое матросов, Анкудин Васильев и Степан Афанасьев. Они до сих пор со мной, скрываемся вместе, в морской слободе. Еще двое гренадер — Силантий Рыпкин и Василий Стрелков, — присоединились к нам позднее: их нашел Анкудин.
— Да, это хорошо. Кстати, день назад с юга прибыли трое молодых людей, ровесников господина Чижова: прапорщик Саратовского пехотного полка, полтавчанин Иван Шимков, квартирмейстерский поручик Главной квартиры Первой армии, тульский помещик Владимир Лихарев, и поручик Пензенского полка Николай Лисовский, сын мелкого кременчугского чиновника, — люди надежные и отважные, — сказал Муханов.
— Это не тот Лихарев, что был адъютантом у Витта?
— Да, он.
— Я видел его в день ареста Пестеля. На вид он честен, — заметил Ломоносов. — Итого, тринадцать офицеров и одиннадцать рядовых — не слишком большое войско. Нас меньше одного взвода.
— Но у вас есть какой-то план, который, по вашим словам, возместит нашу малочисленность, — сказал Бестужев.
— Совершенно верно, Николай Александрович! — Ломоносов положил на стол свой увесистый кулак. — Мы траверсируем стену Алексеевского равелина и выведем из-под опасности тех, кому предъявлены наиболее тяжкие вины!
— Вы смеетесь, и это все? В крепости по крайней мере батальон — мы и шагу ступить не сумеем, как нас скрутят! — возмутился Бестужев.
— Не успеют, мы их отвлечем. У меня на Выборгской стороне два десятка бочонков ружейного пороха припрятаны, — с довольной ухмылкой сообщил Ломоносов. — Я взял его с помощью Оболенского в чаянии возможного сражения — кто же знал, что нас разгонят в четверть часа! Вы достали запальные шнуры, Чижов?
— Так точно! — Молодой лейтенант был в восторге от возможности что-нибудь взорвать.
— Вы что, предполагаете взорвать стену крепости? — не на шутку удивился Бестужев. — Толщина сплошного камня от двух до трех саженей, можете мне поверить. А если нам все-таки удастся взорвать стену, мы убъем десятки наших товарищей: все казематы набиты людьми! Правда, рядовых сейчас уже ротами гонят в Кексгольм и Выборг…
— Нет, я предлагаю произвести диверсию. Мы совершим ее у Невских ворот: ворота, ведущие к пристани, — отличная мишень! Мы взорвем их и, когда охрана туда сбежится, траверсируем стену Алексеевского равелина при помощи «кошек» и крючьев.
— Но тот, кто взорвет стену, вероятно, пожертвует собой: скорее всего он погибнет или попадет в руки охраны.
— Его жертва не будет напрасна.
— Хорошо, тогда я беру это на себя, — сказал вдруг Бестужев.
— Вашу руку, сударь! — Петр протянул ему ладонь.
— Надеюсь, мы будем заходить к крепости не по льду перед дворцом? — спросил Окулов, до сей поры молчавший.
— Да, это верно. Надо заходить со стороны Алексеевского равелина. Значит, порох надо переместить на Петровский остров.
— Тогда надобно снять винный погреб.
— Это сделает Шаховской, у него паспорт на имя купца 2-й гильдии, — поспешно вмешался Муханов.
— Да, идея хорошая, — заметил Ломоносов. — Берейтору, как мне, вином заниматься не по чину.
— Балахоны пошиты? — обернулся он к Чижову?
— Да. И чехлы для ружей. И сани, и выкрашены белою краской. «Кошки» готовы, двадцать штук.
— Замечательная распорядительность, Николай. — Петр с приязнью посмотрел на лейтенанта. — Хорошо, когда можешь располагать надежными людьми. Деньги нашли? — повернулся он к Муханову.
— У нас до семи тысяч серебром, главным образом от Шаховского и данные мне генералом Раевским.
— Не так чтобы много, но на первое время должно хватить, — отметил Ломоносов. (На самом деле, деньги были большие — можно было содержать месяц пехотную бригаду, хотя иной раз богатые купцы или вельможи за один вечер спускали в карты и поболее.)
— Итак, завтра же снимаем погреб и перевозим туда порох. Ждем новолуния, чтобы ночное светило нас не выдало. И действуем решительно!
— Мне кажется, место сбора должно быть неподалеку от крепости. Чтобы вызвать меньше подозрений по дороге, — заметил Бестужев.
— Это само собой, — согласился Петр.
— По завершении дела — разбежимся?
— Не думаю, что это правильно: вместе больше шансов уцелеть, ведь бежать придется далеко, одиночка может не осилить. Только надо выбрать соответствующий маршрут ретирады. Как вы думаете, Муханов, генерал Закревский, наместник Финляндии, нам не поможет? Вы ведь хорошо знаете его как бывший адъютант?
— Пожалуй, он лучше знает госпожу генеральшу… — заметил Бестужев.
— Господа, не компрометируйте даму! — ответил Муханов. — Что касается Арсения Андреевича, — он человек хороший, но будет верно служить тому государю, который сидит в Петербурге. А значит, нам от него добра не видать.
— Ну что же — значит, Финляндия отпадает. Ведь сами-то финны русаков сразу выдадут, мы для них все одним миром мазаны… Ладно, придумаем что-нибудь еще. А придумаю — скажу. Ну, господа, до встречи! — И Ломоносов поднялся из-за стола.
Заговорщики разошлись по одному ночными улицами.
На следующий вечер разыгралась поземка. Часовые у Самсоньевского моста, что вел с Петровского острова на Выборгскую сторону, зябко ежились в своих шинелях. В это время к мосту с Выборгской стороны подъехали тяжело груженные дроги, прикрытые рогожей.
— Что везешь? — Часовой штыком приподнял край рогожи и увидел ряд плотно закупоренных бочонков.
— Что там? — подозрительно глянул солдат на представительного купца, закутанного в тулуп. Тот, не отвечая, кивнул здоровенному бородатому мужику, сидевшему на козлах. Кучер так же молча взял ближайший боченок, выбил из него втулку и до краев налил большую кружку. Из кружки немедленно распространился аромат спиртного.
— Откушайте, господин солдат, — пробасил он, протягивая кружку часовому. Тот, оглянувшись, нет ли поблизости начальства, целиком погрузил усы в дешевое вино и осушил кружку одним махом.
— Эх, хорошо! — дыхнул он, пригладив усы. — Только слабовато господское питье! Езжай! — махнул он рукой, и колеса дрог загромыхали по досчатому настилу. Дроги повернули по набережной Невки и затем свернули на Большую Монетную… В ту пору Петроградская сторона была уже полностью застроена. Поэтому несложно было найти неподалеку от Князь-Владимирского собора, расположенного ниже крепости по течению, обывательский дом с большим погребом. Туда-то и были отвезены бочонки до времени…

0

34

Глава 34

Третье отделение Е.В. канцелярии

     
Между тем в январе Николай вызвал к себе генерал-адъютанта Бенкендорфа. Когда он явился к новому императору, дивясь прежней спартанской обстановке кабинета, новый царь, облаченный в измайловский мундир, встал из-за стола и, медленно прохаживаясь, сказал ему:
— Вот что, Александр Христофорович, возьмитесь-ка вы за организацию высшей полиции, способной быть главной пружиной охранной деятельности в моей стране. Думаю, что, даже если военная победа останется за нами (в чем я мало сомневаюсь), будет немало тех, кто решится пробуждать недовольство в народе и сеять его в салонах.
— Слушаю, государь! — ответил генерал, отдав честь, и удалился. По прошествии всего нескольких дней он представил в подробностях свой выстраданный годами проект. Быстрому составлению бумаг способствовало и то, что в помощники себе он взял старшего из братьев фон Фоков, сорокадвухлетнего Магнуса Готфрида фон Фока, дослужившегося до начальствования Особой канцелярией при Министерстве полиции у Александра Дмитриевича Балашова, а затем при МВД у князя Виктора Павловича Кочубея. Проект, составленный в подробностях большей частью фон Фоком, предполагал разделение России на семь округов во главе с генералами и штаб офицерами высшей наблюдательной полиции. Эти начальники должны быть способны посредством переподчиненных им жандармских дивизионов Москвы и Петербурга и жандармских команд в губернских и портовых городах прямо выполнять повеления государя и непосредственно извещать его обо всех подозрительных проявлениях, минуя местные полицейские власти.
— Отличный проект! — отозвался Николай, ознакомившись с этими бумагами.
— Полагаю в качестве III Отделения включить эту политическую полицию в состав Личной императорской канцелярии. Набирайте кадры из преданных офицеров, только дворянского происхождения… В настоящее время меня более всего беспокоит осиное гнездо вокруг великого князя Константина. Попробуйте проредить его. По моим сведениям, одной из главных пружин клики Константина является гвардии полковник Лунин… Он держит в руках всю переписку великого князя со сторонниками мятежников, постоянно ссылается со Второй армией. Словом — это жало, которое надо вырвать.
— А я, ваше величество, признаться, наслышан о нем. Говорят, редкий храбрец — уцелел в самом пекле Бородина. Ему мало опасности — ходит с ножом на медведя. Кажется, он выполнял весьма щекотливые и опасные поручения покойного государя во Франции. Это человек гораздо опаснее Пестеля, — заметил Бенкендорф. — И к тому же, зная секретные парижские пружины, он способен заручиться поддержкой короля Карла X для великого князя Константина.
— Так попробуйте выковырять его из Варшавы. Действуйте немедленно. Лучше всего займитесь Луниным лично…
Бенкендорфу, хотя был он отличным наездником, пришлось пересесть в коляску, чтобы на почтовых срочно домчаться до Могилева… А вскоре оттуда к цесаревичу Константину приехал посланец брата Николая, который предложил послать доверенных людей в Могилев для переговоров.
— …Погляди, что пишет братец, — обратился Константин, пригласив в кабинет своего адъютанта Лунина.
— Предлагает оставить мне пожизненное наместничество в Польше, с невмешательством в дела из Петербурга. Условием этого он ставит отвод войск от границы. Для переговоров предлагает послать доверенных людей в Могилев. Однако я опасаюсь, что это ловушка… Впрочем, от Второй армии свежих вестей нет, только приходят смутные известия о каких-то сражениях под Белой Церковью…
— Давайте я поеду, государь, — предложил Лунин. — Ежели не свершим дела, по крайней мере, в штабе Первой армии узнаю верные сведения. Боюсь, что дело и вправду дурно — прибывший с чужим паспортом флотский лейтенант Вильгельм Кюхельбекер, сын царскосельского управляющего, доложил о провале наших сторонников в Петербурге. Разгром полный.
— Да, я уже знаю, спасибо, Михаил. — Цесаревич наклонил голову. — Пожалуй, поезжай на границу. Возьми с собой охраны побольше…
— Я ничего не боюсь, государь, вы знаете, — ответил Лунин.
Вскоре он выехал с ответными предложениями к императору Николаю.
Сопровождаемый десятком гродненских гусар он прибыл на русскую границу. Здесь его ожидал генерал-адъютант Александр Христофорович Бенкендорф, на челе взвода лейб-гвардейских улан.
— Добрый день, ваше сиятельство! — поприветствовал его Лунин.
— Вы арестованы, господин полковник! Сдайте саблю, — ответил генерал-адъютант.
Михаил Лунин хладнокровно огляделся — тридцать пистолетных дул было направлено на него и его товарищей. Из рощицы появились драгуны, отрезая путь назад.
— Сдаюсь вашему благородству, генерал, — сказал он, швыряя саблю наземь.
Через неделю он был уже в Петропавловской крепости.
Цесаревичу Константину Николай Павлович послал немного издевательское письмо о том, что благодарен ему за принятие предложенных условий и считает посланного к нему Лунина заложником.

0

35

Глава 35

Нападение

     
Поздним безлунным вечером по Провиантской улице, в сторону набережной, двигались с шуршащим скрипом запряженные парой тяжело груженные сани. С ними шло несколько человек. Будочник, привлеченный неурочным движением, высунулся из будки, пытаясь разглядеть при слабом свете фонаря, кого черт принес.
— Кто таковы, почему шляетесь? — спросил он громко, чая запоздалых торговцев, с которых можно взять мзду.
— Молчать! — прорычал в ответ чей-то бас, и неодолимая сила тут же опрокинула будку дверью вниз, безвыходно заключив несчастного будочника в его полосатой конуре. Снизу послышались приглушенные проклятья, и Петр Ломоносов удовлетворенно похлопал руками, стряхивая снег.
Улица вывела сани к реке, там, где Нева делилась на Малую и Большую мысом Васильевского острова. Возле схода к Малой Неве сани остановились, к ним подошла еще одна большая группа — десятка полтора людей. Они сноровисто, в полном молчании, принялись таскать из больших саней бочонки и укладывать их на маленькие детские салазки, стоявшие в ряд на речном льду. Когда разгрузка была окончена, один из пришедших с санями тотчас погнал их прочь. Остальные в это время, облачившись в белые балахоны, сошли на лед и двинулись вверх по реке, в сторону смутно темневшей Петропавловской крепости. Вскоре они растворились на смутно-белой поверхности скованной льдом реки…
Небольшая группа из двух с половиной десятков людей в белых балахонах двигалась по неровному льду Невы, таща за собою тяжелые салазки. Благодаря хорошо смазанным полозьям, санки двигались легко и почти бесшумно, с легким шорохом, который можно было принять за естественное потрескивание льда. Ориентиром им служили фонари и факелы, горящие на стенах крепости. Еще далее, на левом берегу реки, светились огоньки Зимнего дворца. По мере продвижения темная громада крепости заслоняла собой все большую часть горизонта. Днем с ее бастионов можно просматривать Неву на достаточно большом протяжении. Однако в безлунную ночь облаченные в белое силуэты мудрено было заметить, даже на отражающем малейший отсвет льду. Поэтому, чтобы оставаться незамеченным вблизи ее стен, следовало просто держаться в стороне от желтоватых пятен света, бросаемых на лед редкими крепостными фонарями.
Достигнув западной оконечности острова, группа разделилась пополам — одна часть поволокла салазки дальше и, миновав выступающий тюремный Трубецкой бастион, вдоль Екатерининской куртины, обогнула в отдалении бастион Нарышкинский и приблизилась к середине Невской куртины. Здесь темнела пристань, к которой вели Невские ворота. Тут группа разделилась вновь: восемь человек повернули обратно, пятеро остались собственниками всех притащенных салазок.
— Надо минировать, — хриплый шепот выдал Николая Бестужева.
— Сейчас, вашбродь, погодьте, — в ответ прохрипел коренастый бомбардир Федор Черняков, единственный флотский в его группе. Остальные матросы пошли с отрядом Ломоносова, где были нужнее из-за выработанного у них навыка лазанья по канатам.
— Фонарь… — действительно, фонарь со стены озарял тусклым светом подходы к воротам.
— Силантий, доставай рогатку, — повернулся Бестужев ко второй, закутанной в белое фигуре. Гренадер Рыпкин добыл из-за пазухи большую рогатку, изготовленную из упругого китового уса. Он заложил туда пулю и метко пустил ее с расстояния двадцати шагов. Раздался звон, фонарь буквально взорвался, и фитиль тут же потух, задутый ветром. Слышно было, как матерится солдат наверху: до следующей смены караула он оставался в темноте.
Воспользовавшись этим, люди Бестужева в полном молчании, осторожно, стараясь не издать звука, перетаскали полтора десятка бочонков с порохом к воротам. Однако некоторого шороха избегнуть не удалось — сверху раздался несколько раз тревожный окрик часового. В ответ послышались вой и скулеж.
— Чертовы собаки! — выругался часовой.
Бомбардир Черняков между тем сноровисто приладил запал и протянул шнур.
— Теперь уходите! — шепотом приказал капитан-лейтенант. Когда его товарищи исчезли в темноте, он приготовил огниво. Однако в этот момент наверху послышались голоса и показался приближающийся свет. Смена караула могла обнаружить мину, и, пожалуй, кто-нибудь успел бы загасить фитиль. Бестужев решился в одно мгновение. Он сделал несколько стремительных шагов в сторону мины и ударом кортика отсек половину шнура, почти обрекая себя. Затем он щелкнул огнивом — звук прозвучал резко в ночи — и поджег отрезанный фитиль. Убедившись, что красное пламя резво побежало к бочонкам, он бросился прочь со всех ног.
— Стой! — закричали со стены. Грохнул выстрел. Бестужев успел пробежать шагов двести, когда небо раскололось яркой огненной вспышкой и затем, с чудовищным грохотом, обрушилось на него…
Между тем Петр Ломоносов приказал своим людям приготовить «кошки» и притаиться среди низкого кустарника, покрывавшего мыс Заячьего острова напротив Алексеевского равелина. Все они были вооружены двумя или тремя пистолетами, кортиками и саблями, несколькими карабинами и кавалерийскими мушкетонами со стволом, расширенным воронкой для удобства засыпки заряда. В руках самого Ломоносова было длинное ружье с массивным прикладом. В этом месте на стене горели факелы, которые из рогатки было не затушить. Время тянулось томительно, нервы у всех были напряжены.
— Что это за ружье у вас? — шепотом спросил Муханов, нервно поглаживая рукоять пистолета.
— Это воздушное ружье сенатора Вадковского. Его передал мне Бестужев. Из него Оболенский предлагал застрелить Николая, но мы решили не совершать подлости. Вероятно, зря… Тише! — Кивер часового, двигавшийся за парапетом, замер на месте, точно солдат прислушивался. В темноте почудилось движение, и действительно, к заговорщикам тихо присоединились восемь человек, оставивших Бестужева.
— С минуты на минуту, — доложил Петру Федор Шаховской.
— Ждем, — согласно кивнул тот.
В этот момент небо позади равелина озарилось яркой вспышкой и прогрохотал оглушительный взрыв. Петр быстро перекрестился, прицелился в часового и нажал на спуск. Мощный поршень бесшумно вытолкнул пулю, которая ударила часового в висок. Солдат повалился без стона. Миг — и по знаку Петра двадцать человек неслись к стене. Десять «кошек» взлетели вверх и, звякая, зацепились крючьями за край стены. За взрывом и суматохой, поднявшейся в крепости, этого никто и не заметил.
— Вперед! — Первые десять людей проворно полезли вверх по веревкам с узлами. Добравшись до верха, они перевалили через парапет. За ними последовал второй десяток.
Со стены во двор равелина полетели другие веревки, по которым соскользнули вниз штурмующие. Одним из первых на плиты двора спрыгнул Петр. Внизу оказалось полтора десятка человек, а еще четверо людей, с дюжиной ружей, остались наверху для поддержки атакующих.
Прямо перед ними мрачно возвышался «секретный дом», предназначенный для наиболее тайных узников Империи и отстроенный из гранита во времена Павла I. Дом имел трехугольную форму, повторяя очертания равелина, от валганга которого отстоял всего в двенадцати шагах. Внутри него располагался крохотный внутренний дворик, на котором росли несколько чахлых кустов и стоял крест на могиле погибшей здесь княжны Таракановой… Набатно зазвонил колокол собора, от которого виднелся над стеной освещенный пожаром конец шпиля, с ангелом на нем. Озаренный факелами полувзвод солдат перебегал по узкому мостику из равелина в саму крепость, к месту взрыва. На темные фигуры, точно с неба явившиеся, остолбенело смотрел часовой, стоящий перед дверью в секретное узилище. Петр одним прыжком подскочил к солдату, инстинктивно загородившемуся ружьем, и нанес ему удар палашом, чтобы он не успел упредить внутреннюю охрану дома. Несчастный упал с хрипом. Петр рванул на себя окованную железом дверь — но она была крепко заперта изнутри. Тогда майор кивнул Чижову — тот подал ему ручную кулеврину, едва ли не петровского времени. Петр прижал ее ложем к бедру и выстрелил в дверь. Почтенное орудие издало грохот, от его мощной отдачи богатырски сложенный Ломоносов едва устоял на ногах. Но старинная ручница не подвела — пуля, калибром в два раза превосходящая ружейную, вышибла замок, и дверь криво повисла на петлях.
Петр отдал орудие матросу и, взведя пистолеты, ворвался внутрь, за ним матрос Афанасьев и лейтенант Окулов.
В караульне было четверо солдат под командой унтер-офицера. Один из солдат лежал на полу, попав под выстрел кулеврины. Солдаты вскинули ружья, с обеих сторон прогремели выстрелы, и комната окуталась дымом. Застонал, падая, Афанасьев. Впрочем, нападавшие стреляли точнее — Петр и Окулов разрядили пистолеты, и трое из четверых противников легли на месте. Устоявший унтер-офицер направил штык в грудь Петра, но тот отбил удар палашом и тут же зарубил противника. Затем он подскочил ко внутренней двери и ударил ее ногой — однако она также была заперта.
Но Ломоносова это не остановило — ему опять подали перезаряженную кулеврину, и он выстрелил в новый замок. В закрытом помещении грохот ручницы всех оглушил. Дверь распахнулась, и заговорщики ворвались наконец в коридор.
Поперек коридора стоял, скрестив руки, капитан Измайловского полка. Двери, ведшие в казематы, были распахнуты, а коридоры пусты.
«Неужели мы обмануты и это — ловушка?» — мелькнуло в голове Петра. Однако все обстояло еще хуже.
— Господа, вы не слыхали историю Мировича, который хотел освободить царевича Ивана? — спокойно спросил капитан. — Она случилась шестьдесят лет тому назад.
— Чего ради, господин капитан? — спросил Ломоносов, держа в руке пистолет.
— Как и у царевича, сейчас в каждой камере находится часовой, приставивший штык к груди арестанта. Одно мое слово — и эти господа мертвы. Так же, если вы попробуете войти в камеры. Государь милостив, многих помилует, — а так вы их все равно, что сами казните.
— Господа, это верно, что здесь говорится? У вас солдаты? — крикнул громко Ломоносов, не сводя пистолета с предоставившего себя своей участи капитана.
— Все верно, — раздался приглушенный камнем голос, — я подполковник Сергей Муравьев. — Я был взят на мятеже, поэтому милости себе не жду. Однако здесь находятся еще генерал Волконский, майор Лорер, подполковник Аврамов и другие, которые только выполняли приказы начальства. К тому же и князей на Руси уже давненько не казнили. Поэтому и, правда, вы можете погубить тех, кому еще осталась надежда.
— Я понял. Прощайте, господа! — громко крикнул Ломоносов.
— Прощайте! — раздались глухие голоса из ближайших дверей.
Ломоносов и его товарищи попятились из дверей наружу. И вовремя! Из прохода, ведшего к мосткам через ров, показался взвод солдат с ружьями наперевес, возглавляемых плац-адьютантом в оранжевом воротнике.
— Отступаем, господа, ничего не вышло, иначе их всех убьют! — сказал Петр тем, кто остался снаружи. Между тем солдаты приблизились на расстояние десятка шагов, и нужно было отогнать их, прежде чем отступить. Петр приказал:
— Пали! — и сам подал пример, подняв пистолеты, и двумя выстрелами свалил плац-адъютанта и унтер-офицера. Поднялась адская стрельба, солдаты ответили расстроенным залпом. Но пришельцы были метче. Однако пошатнулся и упал бездыханным на плиты двора отставной преображенский штабс-капитан Дмитрий Зыков. Рядом повалился матрос Шабанов. Но солдат упало более десятка, и остальные дрогнули. Со стены по служивым ударил залп из нескольких ружей.
— Вперед! — крикнул товарищам Ломоносов, бросив разряженное оружие, выхватил свой палаш правой рукой и, взведя очередной пистолет левой, устремился на солдат. За ним, кто с абордажной саблей, кто с поднятым солдатским ружьем, громко крича, устремились его товарищи. Солдаты, потеряв начальство и видя перед собою не людей, а яростно воющих бесов, позорно ретировались.
Тогда нападавшие повернули к стене и начали подниматься по веревкам. Когда большая часть уже взобралась и начала спуск с обратной стороны, снова показались солдаты, открывшие беспорядочную пальбу. Уже почти взобравшийся Федор Шаховской получил в плечо солдатскую пулю. Он рухнул на землю с высоты полутора сажен и громко вскрикнул. Солдат же встретили новым залпом со стены, и они опять отошли.
— Что с вами, Федор? — наклонился к князю Ломоносов.
— По-моему, сломал ногу. Бросьте меня и отходите — авось князя не приколют. Вот деньги — Шаховской, сунув руку за пазуху, подал бумажник Петру. Тот взял их, пожал князю руку на прощанье и последним влез на стену. Тем временем наверху послышались новые выстрелы — солдаты попытались атаковать по стене, но, встреченные залпом кулеврины, заряженой картечью, и метким огнем моряков, отступили и здесь. Сбросив все кошки со стены наружу, Ломоносов и Чижов скатились вниз. Сдернув оставшиеся крючья, они бросились бежать следом за товарищами.

0

36

Глава 36

Бегство

     
Они нагнали своих людей быстро — двое помогали идти раненному в ногу Анкудину Васильеву. К счастью, благодаря белым балахонам, группа довольно скоро потерялась на заснеженных просторах оледеневшей реки. По предложению Ломоносова, раненого понесли на скрещенных ружьях — так дело пошло быстрее.
Через пятнадцать минут они добрались до устья Малой Невы, где их ждали приготовленные кони и сани-пошевни.
В это время с реки, неподалеку, послышались заливистый лай, перешедший в скулеж и вой. Они насторожились, но через пару минут к ним присоединились четверо людей Бестужева во главе с бомбардиром Черняковым.
— Собачек за вами пустили, да на нас они натолкнулись! — заметил Черняков, вытирая окровавленную абордажную саблю.
— Где Бестужев? — спросил Петр.
— Господин штабс-капитан, полагаю, погибли! — ответил бомбардир, незаметно вытирая угол глаза. Итак, их оставалось двадцать человек и им предстояло бежать.
Коней было двадцать и пять пошевней, запряженных по одной лошади и предназначавшихся для освобожденных узников. Коней забрали всех, часть в качестве заводных, а пошевней заняли только двое — на одних разместился раненый матрос Васильев, на других — Муханов с кулевриной, заряженной крупнокалиберной пулей.
В этот момент со стены крепости ударили выстрелы пушек.
— Поднята тревога по гарнизону! — сказал Чижов.
— Вперед, к Финляндской заставе! — приказал Ломоносов. И кавалькада вихрем помчалась в ночи. Слабо падал снег.
Беспрепятственно они добрались до заставы. Но здесь дорога была загорожена рогатками и снаружи караульни стояли несколько солдат, возглавляемых офицером в полушубке.
— Стой! — крикнул офицер, выхватив саблю, когда первые всадники показались из-за завесы слабой поземки. Но к нему не прислушались. Всадники продолжали скакать прямо на караульных.
— На руку! — скомандовал офицер, солдатские ружья опустились. — Целься! — Но в ответ из темноты полыхнуло пламя, и фунтовая пуля с грохотом ударила над головами солдат в стену караульни: Муханов не стал ждать залпа. Солдаты, среди которых много было молодых, подались в стороны. Всадники промчались мимо них, с разбега перескочив рогатки. Несколько из них, замедлив, нагнувшись прямо с коней, растащили рогатки для проезда саней. Первые пошевни сумели проехать. В это время солдаты собрались и дали жидкий залп. Он не причинил большого урона, кроме как убил лошадь на тех санях, где ехал Муханов. Пошевни перевернулись, и штабс-капитан оказался в снегу.
Поджио, скакавший последним, хотел вернуться за товарищем. Но Муханов, силясь вылезти из под саней, крикнул:
— Бегите, прощайте друзья! — А к нему уже подбегали солдаты. Из караульни выскакивали другие, стрельба по беглецам усилилась. Ломоносов приказал уходить.
— Я, наверное, буду следующим, — сказал Поджио, подъехав к Петру спустя несколько минут.
Когда беглецы достаточно удалились от петербургских окраин, Ломоносов, возглавлявший отряд, остановился и, дождался пока подъедут остальные.
— Мы поворачиваем на восток.
— Почему туда? — Этот вопрос был задан несколькими офицерами одновременно.
— Финляндская граница хорошо прикрыта, а если мы туда и проскочим, у финнов нет причин не выдать нас генерал-губернатору Закревскому. Насколько же все мы знаем Арсения Андреевича, он не упустит случая выслужиться перед новым императором. Поэтому мы поедем в противоположную сторону. Сейчас снег засыплет наши следы, это собъет преследователей с толка, и мы выиграем время.
— Но мы рискуем попасться, объезжая озеро с юга!
— Лед на Ладоге крепкий, мы переправимся через Невский залив. Потом обогнем озера и двинемся на север.
— И далее куда?
— Далее надо за Урал. Лучше уйти туда самому, чем ждать, пока повезут. А на сибирских раздольях — пускай ищут!
Следы заметала слабая поземка и к утру скрыла их совсем. Небольшой отряд свернул к востоку, и к рассвету перед ними расстилалась ровная ледяная равнина [18].
Здесь несколько минут они потратили, пока Поджио удалил пулю из ноги Васильева. Моряк операцию перенес молча, только дико сжимая в кулаках две ружейные пули. Рану прижгли порохом.
Наконец небольшая кавалькада спустилась на лед и гуськом двинулась вперед. Противоположный низкий берег не был виден, но Чижов вел по компасу. Спустя несколько часов всадники вновь выехали на берег, примерно там, где позднее выросла станция Кобона. Позади них осталось все: служба, квартиры, женщины, балы, друзья, верность присяге. Только борьба за свою свободу и жизнь еще осталась у них.
…На третьи сутки, страдая от недосыпа, они миновали южное побережье великих озер Ладоги и Онеги, обрамленное Мариинской системой каналов, и двинулись дальше, на восток — в сторону Каргополя, старинного места ссылки и казни опальных и бунтарей…
Выезжая на дорогу, они заслышали трезвон колокольцев — это проскочил вперед них фельдъегерь. Что за вести вез он в Архангельск?
— Мне кажется, мы слишком уклоняемся к северу, — заметил один из офицеров.
— Я продумал маршрут заранее, — ответил Петр. — Мы пересечем по льду Северную Двину в районе Усть-Ваги и уйдем в глухие, болотистые пинежские и мезенские леса. Там, при Петре Первом, староверы до-олго укрывались. Никто нас там не найдет! Оттуда и двинемся дальше.
— Как бы нам насовсем в тамошних болотах не потеряться, — заметил Поджио.
— Ничего, найдемся, — ответил Ломоносов.

0

37

Глава 37

Погоня

     
Император был разбужен чудовищным грохотом взрыва. Он вскочил со своей кровати и выглянул в окно. Над Петропавловкой воздымалось зарево — горели взорванные Невские ворота.
— Черт возьми! Перовский! — заорал он.
В комнату вбежал полковник Василий Перовский.
— Что происходит?! — Николай указал на угасающее зарево за окном.
— Полагаю, нападение или несчастный случай!
— Нападение на крепость, у меня под носом, когда все мятежники переловлены?!
— Я узнаю, ваше величество…
— Стоять! Бэзил, Бенкендорфа немедленно ко мне. Роту саперов и батальон преображенцев — для поддержки в крепость. Две роты саперов — ко дворцу! И найдите этого идиота Терехова, в любом виде, и чтобы быстро! Выполнять!
— Слушаюсь, ваше величество! — флигель-адъютант вытянулся и через мгновение шмыгнул в дверь.
Некоторое время император в нетерпении расхаживал возле окна, прислушиваясь к доносящимся звукам перестрелки и тревожному набату, затем он подумал, что если захвачена часть крепости, то его могут обстрелять из пушек. Поэтому он вышел из своих покоев и спустился вниз. Его сопровождали двое часовых-саперов. По коридорам туда-сюда спешили проснувшиеся лакеи, придворные, офицеры. Все успевали поклониться или приветствовать императора. Хотя некоторые со сна ничего не понимали и пытались просто проскочить мимо. Тогда император приводил их в чувство, этим отвлекая себя от тревоги.
Здесь его и застал Адлерберг.
— Что там происходит, Эдуард? — повернулся он к флигель-адъютанту, отчитав очередного растяпу.
— Какие-то неизвестные напали на Алексеевский равелин, взрыв речных ворот, видимо, имел значение отвлекающей диверсии. В настоящее время все нападавшие, с потерями, вытеснены из крепости.
— Всех изловить! Что с арестантами?
— Кажется, все они на месте.
— Что значит «кажется»?!
— Точных данных пока еще нет.
— Так добудьте!
Через несколько минут во дворец прискакал генерал-адъютант Бенкендорф.
— Александр Христофорович, как это происходит?! Кто возглавляет мою тайную полицию?!
— Ваше величество, все не может предусмотреть даже Господь! Мерзавцы были в ничтожном числе, их помощником стала неожиданность.
— А откуда они взяли порох в таких количествах?
— Должно быть, выкрали откуда-то во время неразберихи четырнадцатого декабря…
— Так вы же тогда весь город обшарили! Или нет? Найти мне тех, кто это устроил! Сам повешу всех мерзавцев!
— Все меры будут приняты!
— Хорошо. Действуйте, — отпустил он заведующего Третьим отделением.
Выйдя вскоре ненадолго на набережную, император убедился, что пожар в крепости угас, бой затих.
Через час в Зимний доставили пленных: привели капитан-лейтенанта Николая Бестужева и на носилках принесли майора Федора Шаховского. Лицо моряка потемнело от пороховой гари, точно у арапа, в то время как князь Шаховской был бледен и щегольские усики казались темной полоской на листе бумаги. От их сопровождающих Николай Павлович с облегчением узнал, что никто из арестантов не спасся.
Шатавшийся после контузии Бестужев глухим голосом сказал, что после взрыва ничего не помнит и перечислить, с кем был, не может. Шаховской же, бледно улыбаясь, пожелал его величеству успешно править, коли уж он сумел захватить власть. Николай от такого пожелания почти сравнялся цветом лица с допрашиваемым и, казалось, борется с искушением его ударить. Пленных, поняв, что от них ничего не добиться, удалили прочь.
Из опросов офицеров и солдат, участвовавших в стычке, вскоре выяснилось, что в нападении участвовало всего два десятка людей, переодетых военных и моряков. Особо отметили гиганта, который орудовал ручной бомбардой как обычным ружьем. Николай сразу вспомнил рассказ Засса о великане, который спешил его четырнадцатого декабря.
— Должно быть, чертов Ломоносов! — высказал он соображения присутствовавшему Адлербергу.
Вскоре привезли и штабс-капитана Петра Муханова. Он держал себя с достоинством, назвал имя и пояснил, что горд, приняв участие в попытке освободить пленных товарищей.
— Каков злодей, и ни в чем не раскаивается! — возмутился Николай Павлович, обращаясь к Бенкендорфу, только что возвратившемуся из города.
— Кто, кроме Ломоносова, был среди вас? — спросил он Муханова.
— Я давал слово не предавать товарищей. Вы сами офицер, ваше величество, и должны меня понять, — ответил штабс-капитан.
— Куда двинулись твои приятели?
— Не знаю.
— Ты не офицер, а мятежник, и я позабочусь, чтобы ты понес соответствующую кару! — зарычал император.
— В крепость его!
Когда увели и этого допрашиваемого, он оборотился к генерал-адъютанту:
— Что выяснилось?
— Мятежники в числе примерно двух десятков прорвались через Финляндскую заставу. К счастью, Финляндская граница надежно прикрыта, и канцелярия генерал-губернатора давно предупреждена о розыске бежавших бунтовщиков.
— Ты уверен, что они не двинутся в ином направлении? Фамилия Ломоносова имеет родственные связи на севере, они могли двинуть туда.
— Мы пошлем преследователей по всем направлениям.
— Выяснишь, в какую сторону они бежали, и пошлешь за ними эскадрон жандармов. Начальником отряда будет штабс-капитан Терехов, я пришлю его.
Бенкендорф поморщился.
— Я дам ему поручение привезти живьем только главаря. У тебя ведь не многим можно дать такое поручение, не так ли? — заметил Николай.
— Пожалуй.
В это время пришел Василий Перовский, с ним двое измайловских солдат тащили опухшего от пьянства Терехова.
— В-в-а-ш-ш-е-е в-в-е-л-и-и-ик! — ч-е-е-с-ст-во! — Подняв голову с всклокоченными усами, Терехов попытался принять положение смирно, но голова не выдержала и упала на грудь, а ноги бессильно подкосились.
— Почему в таком виде?! — разъяренно гаркнул Николай Павлович, обратив горящий взор на Перовского.
— Найден в кабаке, ваше величество! Вы сами приказали, в любом состоянии!
— Привесть в себя! — рявкнул император и кивнул на туалетную комнату. Солдаты потащили туда слабо сопротивляющегося пьяного штабс-капитана. Следом пошел Перовский. Солдат он выгнал: незачем им смотреть, как один офицер вытрезвляет другого. Послышались глухие удары по чьей-то роже, затем плеск воды, бульканье захлебывающегося человека, слабые звуки попыток борьбы и протяжные вздохи. Наконец, из комнаты появился, покачиваясь на ногах, Терехов — с мокрой головой, ужасными фонарями под обоими глазами, кровоподтеками на скулах и безумным выражением очей. Дрожащими руками он пытался застегнуть оторванный воротник. Следом вышел, утирая пот с лица, полковник Перовский.
— Чем вы там занимались? — подозрительно повернулся к Перовскому император. — У вас штаны забрызганы.
— Ваше величество, как можно! Слегка рожу ему начистил, всего лишь… — обиделся флигель-адъютант.
— П-прошу простить, ваше величество! — вытянулся перед Николаем штабс-капитан.
— Что же ты, Тереша, загулял? — «ласково» взглянул на него император.
— В-все враги вашего величества повержены! Праздновал вашу победу! — браво ответствовал воин.
— Не все, не все, Тереша, — протянул Николай. — Слушай меня внимательно. Какие-то негодяи решили напасть на мою крепость и выкрасть моих арестантов. Успеха не достигли, но бежали почти невредимые. Их возглавляет майор Ломоносов, прихвостень братца Константина. Я пошлю за ними эскадрон жандармов. Они будут под твоим началом. Возьмешь с собою моего егеря, Филькина. Он хорошо читает следы и метко стреляет. Привези мне их головы — живым мне нужен кто-нибудь один, лучше всего их главарь — Ломоносов. Без них лучше не возвращайся. Понял?
— Так точно, все понял! Все исполню, ваше величество! — Терехов преданно пучил глаза. Оба собеседника прекрасно понимали, что это театр, своего рода извинение за непотребный вид штабс-капитана.
Отряженная сразу по следам беглецов жандармская команда никого не настигла, доехав до секретов на финляндской границе. С рассветом выехала основная погоня, возглавляемая не до конца еще протрезвевшим Тереховым. С ним отправилось около сотни жандармов, возглавляемых ротмистром фон Борком. Впереди всех ехал Филькин на мохнатой лошаденке, его зверское лицо было наморщено: он пытался читать следы на снегу. Однако ему это не удавалось. Наконец, покрутившись около часа, он подъехал к жандармам и сказал, что, судя по всему, беглецы свернули на восток.
— Поехали! — махнул Терехов, и колонна двинулась за ним. Фон Борк был весьма недоволен, что командовать им поставили полупьяного русака, которого совсем недавно били по роже. Однако что-то подсказывало храброму потомку орденских рыцарей не спорить с этим человеком.

0

38

Глава 38

Огонь и лед

     
Анкудину Васильеву сделалось хуже. Гренадер Рыпкин пересел в пошевни, чтобы управлять ими, и движение замедлилось. Кругом тянулись густые олонецкие леса, время от времени прерывавшиеся старинными селами и заснеженными пашнями. К вечеру отряд Ломоносова подъехал к одинокой крестьянской усадьбе, стоявшей в лесу. Дом был поставлен по-северному, на высокой подклети, чтоб охранить своих обитателей от студеной земли. Спешившись, путники постучались. Отворили не сразу, вышел рослый мужик с кудлатой бородой, статью походивший на Ломоносова.
— Кто такие будете? Откедова? — без всякой робости он оглядел офицеров.
— Товарищ наш сильно поранился, надобно ему отлежаться, — сказал Ломоносов.
Хозяин дома, накинув тулуп, спустился с крыльца, подошел к пошевням, всмотрелся в бледное лицо солдата с пятнами румянца на скулах.
— Лихоманка начинается. Ну, дак заносите! — показал он внутрь дома.
Бывшие матросы и гренадер внесли Анкудина на шинели. Ломоносов удержал мужика за плечо:
— Постой. За нами погоня. Нельзя, чтобы его нашли полицейские.
— Не разбойнички ли вы? Да нет, вроде господа, — пристально всмотрелся в него мужик. — Правда, смутное время нонче. Говорят, и господа супротив царя двинули. А не то, царь оказался подменный…
— Есть у нас с законом кой-какие нелады, — не стал углубляться в подробности Петр.
— Дак, быват… — заметил хозяин дома.
— Вот сто рублей серебром, позаботься о нем как следует, — протянул ему Ломоносов звякнувший мешочек.
— Добро, — кивнул мужик. — Хорошая денежка. В повети его положу, в сено зарою — никто его не сыщет.
— Ладно. Главное, чтоб не помер у тебя…
— Знамо дело…
Ломоносов заглянул в дом и, увидя лежащего на широкой лавке Васильева, вокруг которого хлопотали бабы, подошел к нему.
— Бывай, Анкудин! Авось когда еще свидимся, — пожал он руку матросу.
— Дай вам бог, барин, больше удачи, чем господину штабс-капитану Бестужеву! Езжайте с богом, обо мне плохо не думайте!
— Прощай!
— И вы прощайте!
У крестьянина удалось разжиться несколькими мешками овса для лошадей.
— Ну бывай, хозяин! Береги нашего товарища! — отъезжая, повторил Петр мужику. У Ломоносова с собой была открытая подорожная, подписанная генералом Бистромом. Таким образом, они могли путешествовать легально, пока их не разоблачат.
Наутро они выехали на вологодский тракт, ведший в Архангельск… К следующему полудню они въезжали в городок Емца. Впереди отряда, на удалении в четверть версты, двигались Поджио и сопровождавший его подпоручик Андреев, составлявшие авангард. Подъехав к стоявшему у дороги трактиру, Поджио спешился. Андреев, как и всегда в подобном случае, оставался на коне. Майора слегка насторожило отсутствие лошадей и людей перед трактиром.
Войдя внутрь, Поджио увидел перед собой около тридцати жандармов, и на него мгновенно направились тридцать стволов. Командовавший засадой жандармский ротмистр многозначительно поднес палец к губам. Черноглазый майор расцвел очаровательной итальянской улыбкой и громко крикнул:
— Андреев, засада, спасайтесь!
Жандармы шатнулись к нему, схватив за руки, но майорский мундир уберег Поджио от более решительного с ним обхождения.
Услышав предостерегающий крик Поджио, Андреев пришпорил коня и ударил с места в карьер, в сторону приближающихся товарищей. За ним из трактира и из соседних амбаров выбежали жандармы и открыли беспорядочную стрельбу. Сам подпоручик не был задет, но едва он поравнялся с ехавшим впереди Ломоносовым, как его конь повалился, и Андреев еле успел соскочить на снег.
— Поджио взят! — крикнул он командиру.
— Вижу! — ответил Петр. К юноше подскакал поручик Лихарев, ведя заседланного запасного коня. Андреев еле успел достать пистолеты и снять тороки. Вскочив на коня, подпоручик поскакал вслед за товарищами, свернувшими в лес.
Теперь их кони разбрасывали снег на лесной дороге, ведшей на восток, к Северной Двине.
Через несколько часов в Емцу прискакал эскадрон петербургских жандармов, возглавляемый ротмистром и армейским штабс-капитаном.
Увидя мирно сидящего в трактире Поджио и команду архангельских жандармов в полном составе, Терехов пришел в ярость:
— Ты что, затычка пинежская, тут делаешь?! Где государственные преступники?!
— Прошу вас не тыкать мне, господин штабс-капитан! — оскорбился ротмистр.
— Да я тебя в крепость устрою! — рявкнул штабс-капитан.
Ротмистр фон Борк незаметно кивнул коллеге: «устроит».
— Я с фельдъегерем получил извещение о беглых преступниках и тотчас выехал со всеми людьми и устроил тут засаду. Взят пленный, но остальные были им предупреждены и ускользнули. Мной посланы трое людей, которым поручено вести наблюдение за беглецами, — поспешно исправился жандарм.
— Ты! Какие планы у твоих приятелей? — повернулся Терехов к пленному.
— Не тыкайте мне, господин хороший. Я чином старше вас, — ответил Поджио, не собираясь подниматься.
— Ты просто государственный преступник, без чина. Советую рассказать все, что тебе известно. Куда направляются твои сообщники?
— Пока воздержусь говорить что либо.
— Есть способы развязать тебе язык… — Терехов с угрозой поглядел на пленного.
— Угрожаете пыткой дворянину и офицеру? При жандармах?
— Жаль, что нам с тобой нельзя остаться наедине… — прошипел Терехов, еле сдерживаясь.
— Вот это действительно жаль… — многозначительно поддержал его майор.
— Обещаю, что, когда возьму Ломоносова, ты погибнешь при попытке к бегству, — задушенно прохрипел порученец императора. Затем он отвернулся и выбежал наружу.
— За мной! — крикнул он, вскакивая в седло и сворачивая с тракта по следам беглецов.
Эскадрон жандармов последовал за ним.
…К вечеру следующих суток измотанные беглецы выехали из тайги на крутояр. Перед семнадцатью уцелевшими путешественниками расстилалась обширная, верст пяти в ширину, речная долина, среди которой белой полосой около версты в поперечнике выделялась заледеневшая Северная Двина. На взгорке виднелось село, выше по течению блестели на заходящем солнце церковный купол и крест на погосте.
— Вперед! — скомандовал Ломоносов.
— Не могу… — прошептал полтавский прапорщик Шимков, склонив голову и опускаясь на конскую гриву.
— Крепитесь. — Квартирмейстерский поручик Лихарев взял в повод шимковского коня, и группа начала спуск по заснеженной тропе в долину.
Внезапно до чуткого слуха замыкавшего колонну Окулова долетел из лесу звук, который он безошибочно определил как топот отдаленной погони:
— Господа, кажется, нас нагоняют. Живее! — негромко сказал он. Движение немного ускорилось. Оставив позади заросли обледеневшей ивы, они выехали на лед Двины. Шел уже март месяц, но по-прежнему лед был крепок. Однако кое-где в нем были затянувшиеся полыньи или проруби — такие предательские места выдавал голубоватый цвет ледяной поверхности.
Темная цепочка преследователей уже показалась из лесу и спустилась в долину. Беглецы, не решаясь торопиться на льду, тем не менее уже одолели почти половину реки. В этот момент на береговом валу показалось несколько самых ретивых врагов. Это были Терехов, Филькин и с ними несколько жандармов.
— Филькин, подстрели мне кого нибудь! — повернулся майор к егерю. Тот с сомнением покачал головой, спешившись, скинул штуцер, приложился подольше и выстрелил. Через секунду вскрикнул и пошатнулся в седле Андреев — пуля скользнула ему по боку и, как выяснилось позднее, сломала ребро.
Ломоносов обернулся на выстрел, соскочил с коня и сдернул со спины единственный штуцер, которым они располагали — почтенный трофей 12-го года. Противники, неподвижно стоявшие на береговом валу, были отличной мишенью. Он взвел курок, приложился на секунду и нажал спуск. Выстрел усиленного заряда громко пронесся над рекой. Через секунду Филькин вдруг дернулся и схватился за грудь — в середине ее по полушубку расплывалось багровое пятно.
— С… с… с… — только успел сказать егерь. Что это было: «Суки», «Сволочи», или «Служу государю!» — уже не дано было узнать, потому что, совершив на земле несколько конвульсивных движений, он оставил грешный мир.
— Ах, черт! — сказал Терехов, пораженный не столько гибелью соратника, сколько меткостью противника. Про себя он решил не соваться слишком близко к этому стрелку, пока он не будет надежно связан.
— Штуцер у покойника забери! — приказал он сопровождавшему его унтер-офицеру.
В это время Ломоносов, увидев, что цель поражена, вскочил в седло и присоединился к товарищам.
Первая группа преследователей, человек тридцать, наконец, спустилась на лед и последовала за беглецами. Но не успели они проехать сотню саженей по реке, как вдруг над нею раздался пушечный гром и в нескольких шагах перед ними через лед прошла трещина, протянувшаяся в обе стороны, насколько хватит взгляда. Лед, ослабленный непрерывным солнечным излучением в течение дня, не выдержал напряжения и, лопнув, просел. Возможно, выстрел Ломоносова на реке сыграл роль последней соломинки, надломившей спину верблюду. Кони жандармов, заржав, попятились, стремясь возвратиться на берег. Напротив, кони преследуемых в минуту домчали их до твердой суши.
— Что за черт, трещина узкая, вперед! — скомандовал раздраженный Терехов.
— Воля ваша, вашбродь, — а лед ослаб, ежели пойдем верхами, может еще треснуть — как раз окунемся, — сказал архангелогородский жандармский фельдфебель. Он выполнял роль проводника — благодаря ему и удалось Терехову так быстро настичь Ломоносова.
— Ты почем знаешь?! — рывком обернулся к нему штабс-капитан.
— Пинежский я, оттого знаю. Я Двину-матушку знаю!
— И как?
— Завтра с утрева, как подморозит, — пройдем!
— Хорошо. Вы, — палец майора указал на двоих невезучих служивых, — закопать покойника! Эскадрон! К ближайшей деревне — марш! — И цепочка всадников потянулась по берегу к близлежащему селу. В это время преследуемые уже исчезали в зарослях на противоположном берегу. При виде спокойно уходящих беглецов предводитель жандармов разразился цветистой бранью.
— Я вас! — думал злобно Терехов, глядя на уменьшающиеся точки за рекой.

0

39

Глава 39

Пурга

     
Увидя, что преследователи наткнулись на препятствие, беглецы остановились перевести дух. Андреева осмотрел матрос Ян Стефансон, опытный в борьбе с переломами костей, часто случавшимися на корабельных учениях. Раненому сделали лубяную повязку. Не прошло и часа, как они снова двинулись вперед. Им следовало поторопиться, воспользовавшись задержкой преследователей, неожиданно их настигнувших. Тем более что трех коней они уже загнали насмерть и у них осталось всего три заводных лошади.
Вел их Окулов, бывавший на Пинеге в юности. Шли по зимнику по безлюдному водоразделу, затем попали в долину Кокшеньги, где иногда лишь заснеженное поле разделяло соседние деревни. Это облегчало им пополнение припасов. Избы здесь стояли на высоких подклетях, и в них вели приподнятые крыльца, а амбары высились на курьих ножках, отделяющих их от мерзлой земли и грызунов.
Через два дня вышли к реке Пинеге — на другой стороне виднелось большое старое село, рядом с ним — монастырь. Село называлось Карпогоры — до этого места в любую межень можно было подняться по реке из уездного городка Пинеги. Поэтому здесь происходил известный осенний торг. В селе они заночевали, используя свою подорожную. Купили в лавке разных необходимых припасов и пару охотничьих ружей, отсутствовавших у них при всем разнообразии их вооружения. Здесь же к ним присоединился и нанятый за хорошую плату проводник Павел Куроптев. Куроптев — бывалый молодой мужик, летом ходил на зверобойный промысел на море, а зимой занимался охотой. Мало что связывало его с родным селом. Он легко согласился помочь беглецам, сразу догадавшись, несмотря на наличие подорожной, кто средь зимы явился в пинежскую деревню. Этот парень, с кривым носом и синими глазами, быстро завоевал доверие бывших матросов, да и всех остальных.
— Знаешь, Павлуша, нам надобно пересидеть до лета где-нибудь в тайге, чтобы жандармам надоело нас искать, — не скрываясь, сказал ему Ломоносов. Пинежанин, прищурясь, взгляул на Петра и качнул головой.
— Попробуем, господин хороший!
— На нижнюю Мезень можешь тайно провести?
— Есть там охотничьи тропки в обход гиблых болот, кой-где избы промысловые стоят. Можно…
…Шли через еловую тайгу, через замерзшие болота, на север… Петру странно было думать, что где-то на юге, в Харьковской губернии, уже пришла весна и зазвенели весело ручьи, а здесь лежат еще нетронутые, величественные снега. Мертвая тишина стояла в лесу, нарушаемая лишь звяканьем уздечек, храпом лошадей да изредка голосами, быстро замолкавшими. К вечеру Куроптев вывел их к очередной заимке, где стояла пустая изба и амбар на ножках.
— Здесь переночуем.
…Терехов был в ярости. За селом Карпогоры следы преследуемых терялись. Судя по всему, они должны были уйти на восток. Однако следов не было. Тем не менее он отправил в том направлении, в Усть-Цильму, что стоит на излучине Печоры, полуэскадрон из сорока жандармов во главе с поручиком. Санкт-петербургские жандармы весьма нехотя исполнили приказание. Они должны были четыреста верст пробираться через тайгу зимниками и замерзшими реками.
— Припасы и все необходимое получите у местных властей! — сказал он поручику. — Не пропустите мне их, если пойдут на Урал! Не то…
Поручик понял многозначительное молчание.
Но куда пропали беглецы? Если не на восток — то не отправились же они в голую тундру, к самоедам?! Он отправил следопытов в разные стороны. Наконец, через неделю прибыл усталый Федосов, архангельский фельдфебель, который сообщил, что беглецы ушли вниз по Вашке, в низовья Мезени! Безумцы! Сейчас тундра — ледяная пустыня, продуваемая полярными ветрами! Молодец фельдфебель, и никакого Филькина не надо!
— Как обнаружил?
— Есть охотничьи способы, — ухмыльнулся следопыт. — Кони подкованы не по-деревенски. И еще по г…ну.
— Это как?
— Вестимо, господское г…но, оно не такое, как мужик серит!
— Да? — не на шутку заинтересовался Терехов. — Ну надо ж!
— Люди, на конь! — выскакивает он вон из избы, где квартировал. Из ближайших изб выбегают жандармы, трубач, который трубит немедленный сбор. Через полчаса весь отряд устремляется в тайгу, по зимнику на Мезень. Преследуемые, обходя села, потеряли много времени.
— Мы их нагоним! — ревет Терехов, подгоняя людей. С ними несколько охотничьих собак, приобретенных в Карпогорах.
Между тем беглые декабристы — будем называть их так, коль уж история прилепила это прозвище целой плеяде самых разных людей, — нашли прибежище в суровой северной тайге на самом краю Малоземельской тундры. С большими трудами пробрались они через тайгу. Здесь, в глухих безлюдных местах, надеялись они найти прибежище на несколько месяцев, до начала короткого северного лета.
Не прошло и нескольких дней с тех пор, как они начали обустраиваться. Полусгнившая заброшенная промысловая избенка могла вместить только нескольких из беглецов. Искривленные ветрами ели пошли на шесты и настил для шалашей, накрытых попонами и шкурами, купленными в Карпогорах. В одно утро, когда все были заняты приготовлением завтрака или подготовкой к охоте, в скудный бивак внезапно ворвался поручик Владимир Лихарев. Он стоял на карауле, подальше в лесу, и сейчас его красивое узкое породистое лицо с отпущенными русыми бачками исказилось волнением:
— Господа! Я слышал несколько собак! Я охотник, и не мог ошибиться! До них не более двух верст! Это погоня!
— Друзья! Немедленно все собрать, оседлать коней, навьючить! Мы все успеем! — Ломоносов взвился пружиной, перевернул котел, залив костер, и мгновенно перетянулся подхваченной амуницией. Люди ринулись сворачивать лагерь, и в пять минут одни силуэты шалашей сиротливо выдавали место, где стоял бивак. Все поспешно седлали и вьючили коней, отдохнувших за эти дни и потому могших дать некоторую фору усталым лошадям преследователей.
— Хорошо бы дров и кольев захватить, в тундре с этим гибель! — заметил Куроптев.
— Господа, каждый берет в седло по паре лесин! — распорядился майор, и все офицеры, моряки и солдаты, ворча, разобрали шалаши по седлам. Наконец, сели по коням. В наступившей тишине, прерываемой лишь пофыркиванием коней, теперь уже все расслышали далекий лай собак.
— С версту, а то и полторы! — сказал Куроптев.
— Марш-марш! — отдал команду Ломоносов, и маленький отряд вновь двинулся на север.
…Преследователи обнаружили брошенный лагерь и рьяно ринулись по следам беглецов. Весь день продолжалась погоня, и люди Петра все время слышали за собой лай собак, то удалявшийся, то приближавшийся. Деревья становились все ниже и все реже. Беглецы перешли по льду какую-то речку — Куроптев сказал, что это Пеза, приток Мезени, — и оказались в бескрайней снежной равнине.
— Тундра… — заметил Чижов глубокомысленно. Но все и так это поняли. По глубокому снегу и беглецы, и погоня двигались чрезвычайно медленно, выбиваясь из сил. Теперь они уже видели друг друга на расстоянии версты, или немногим более. Между тем небо стало совсем белесым. Куроптев поглядел на него и выразительно поцокал языком.
— Что такое?
— Шурга идет. Прятаться надо, иначе конец всем. Заледенеем.
— Пурга? Ну что же, выбор невелик: если нагонят, нам тоже конец.
Между тем Терехова его проводник предупредил о том же. Однако оба отряда продолжали движение, пока резкие порывы северного ветра не принесли первые заряды снега.
— Ваше благородие, помилуйте, надо поворачивать! — уговаривал фельдфебель Федосов Терехова, защищая лицо от снега.
— Нет! Я достану его! — рычал штабс-капитан с белыми от ярости глазами.
Тогда в дело вступил фон Борк, доселе стоически выдерживавший все превратности службы. Он отвел в сторону клапан башлыка, чтобы его речь звучала членораздельно:
— Если вы случайно останетесь живы, как вы тогда объясните государю бессмысленную гибель пятитдесяти его солдат? — Ротмистр глядел Терехову глаза в глаза. Тот понял опасность момента, затем взглянул на серую пелену, в которой исчезли преследуемые, и приказал:
— Разворачиваемся! Мы их на смерть загнали! Трупы разыщем и подберем позднее!
Жандармам, подгоняемым в спину пронзительным ветром, с трудом удалось достичь границ леса и укрыться за редкими деревьями.
Между тем беглецы, скрепившись друг с другом веревкой, продолжали движение навстречу порывам ветра и залпам снега. Наконец сила ветра стала такой, что валила с ног коней. Уже нельзя было видеть своей руки в сплошной ревущей снежной буре. Все почувствовали, что коченеют. Ничто, кроме леса, который выстаивает, теряя в борьбе тысячи сломанных деревьев, не способно выдержать натиск полярного урагана. Люди и кони легли плотной кучей, чтобы согревать друг друга. Кони были принесены в жертву, составив периметр человеческой группы. Однако холод постепенно проникал в глубь тел, присыпаемых снегом. Смерть казалась неизбежной…
— Прощайте, товарищи! — сказал Ломоносов, но даже рядом сидящие едва могли услышать его за ревом бури…

0

40

Глава 40

Торжество победителя

     
Спустя примерно три недели отощавший Терехов во главе оставшихся жандармов въезжал в Санкт-Петербург. Он вполне мог чувствовать себя триумфатором. Попытка отыскать замерзшие тела беглецов в заснеженной тундре даже не предпринималась — все было и так очевидно. В тот же день он явился для доклада к императору. Николай, как обычно, принял его в своем кабинете. Присутствовал только генерал-адъютант Бенкендорф.
Войдя чеканным шагом, Терехов вытянулся как по струнке. Он доложил:
— Ваше величество, ваши враги уничтожены, чему свидетелем полсотни ваших жандармов! В плен взят один, майор Поджио. Геройски погиб ваш личный егерь Филькин.
— Царствие ему небесное! — заметил император облегченно, так как гибель людей, способных под носом у него взорвать Петропавловскую крепость, его немного успокоила. Правда, оставалась Вторая армия, авангард которой был ощипан под Белой Церковью, но не побежденная. Однако под началом храброго Раевского, никогда не хватавшего звезд в стратегии, она была куда менее опасна, чем под началом самоустранившегося Витгенштейна. Тот все-таки в 1813 году покомандовал всей русской армией.
— Трупы захоронил?
— Земля была мерзлая. По весне медведи съедят, — на голубом глазу соврал штабс-капитан.
— Хорошо, Терехов, — сказал император. — Представлю тебя к следующему чину. А пока — даю тебе неделю на отдых. Нет, пожалуй, две.
— Служу вашему императорскому величеству! — отчеканил Терехов и, сделав оборот, звеня шпорами, удалился парадным шагом.
— Узнаешь у Поджио имена сих «героев» и озаботься, чтобы в глухих углах Сибири появились их могилы. Дворяне, все ж — без могил неудобно.
— Слушаюсь, ваше величество, — наклонив голову, генерал-адъютант сделал отметку.
— Сейчас надо послать письмо к Раевскому. Он отрезан весенней распутицей в юго-западом крае. Предложить ему почетные условия капитуляции — отставку с мундиром, неприкосновенность жизни его близких и сослуживцев. Мы взяли в плен его сына, не так ли?
— Боюсь, что последний аргумент непригоден. При Бородино он вывел своих сыновей, еще мальчиков, перед войсками, подавшимися под натиском французов. Он сделал это, как другие кидают неодушевленное знамя в ряды вражеских войск, чтобы побудить своих солдат к борьбе во имя чести. Жизнь сыновей для него — ничто по сравнению с долгом, — заметил Бенкендорф.
— Хорошо, что напомнил, Александр Христофорович, — сказал Николай и задумался…
Спустя пару недель, в середине апреля месяца, к дворцу в Тульчине, где находился штаб армии, подъехала коляска. Ее сопровождал небольшой конвой: в нынешнее время, когда всякий темный люд почувствовал ослабление начальства, — вещь не лишняя. Из коляски вышел человек лет сорока, невысокого роста, в статском платье. Лицо его, сухощавое, энергичное и спокойное, скорее походило на лицо англичанина, нежели русского. Рядом с ним спрыгнул наземь сопровождавший его от въезда в Тульчин драгунский подпоручик. Приезжий обратился к часовым, вызвали дежурного офицера. Тот, вежливо поздоровавшись, с немалым удивлением узнал визитера и повел его к начальству.
В зале дворца находились командиры Второй армии — генералы Николай Раевский и Павел Киселев.
— Не чаял вас видеть, Михаил Семенович, — сухо сказал, наклонив свой римский профиль, Раевский.
— Давно не виделись, граф, — добавил Киселев.
— Господа, — сказал наместник Новороссии, граф Михаил Воронцов. — Я приехал к вам как гонец. Точнее будет сказать — принес вам оливковую ветвь мира. Не к чему проливать русскую кровь, ее и так было пролито достаточно.
— От кого вы? — спросил Киселев.
— От государя Николая Павловича, Павел Дмитриевич, — ответил визитер. — Позволите присесть? — И, не дожидаясь приглашения, опустился на стул верхом, чтобы не измять фалды фрака.
— Вы гонец от узурпатора? — заметил Раевский.
— Как ни назовите, он крепко сел в Петербурге. Давече я получил письмо от отца, из Лондона, — вы знаете, хоть он в отставке, но по-прежнему, как и в бытность свою послом, вхож ко двору британского короля. Он сообщил мне, что британский монарх признает только Николая, а такое признание дорогого стоит в Европе.
— Что же он предлагает? — прервал витию Раевский.
— Родные братья, в конце концов примирятся, так или иначе. Польшу он оставит брату. Вам предлагает: Николай Николаевичу, по вашему влиянию в войсках, выйти в отставку с полным удовлетворением, с мундиром, пенсией, почетом; Павлу Дмитриевичу, человеку еще нестарому, — продолжить службу; через несколько лет получить высокую должность при дворе. Нескольких человек возьмут как возмутителей мятежа, с ними поступят мягко — крепость или Кавказ. Так мы спасем тысячи жизней русских солдат, которые с вашей стороны погибнут бесполезно: вы ведь не революционеры какие, господа, для которых чем больше крови, тем лучше.
— А если нет? — спросил Раевский.
— Тогда, на радость туркам, — борьба вашего корпуса и дивизии Орлова против нескольких корпусов, хорошо вооруженных артиллерией. На Сабанеева вы ведь не можете положиться, верно? Мне докладывал об этом Липранди. При всех ваших военных талантах, Николай Николаевич, вам не победить.
— Да, вы правы, — спокойно заметил Раевский. Он на секунду задумался: после пленения дивизии Волконского, из Киева не поступало никаких конкретных обещаний. Генерал Щербатов не претендовал на лавры беззаветного поборника принципов престолонаследия. Блокада николаевскими войсками корпусов союзников Константина с каждым днем становилась все надежнее. Из центральных областей России перебрасывались послушные полки.
— Хочу привести еще один немаловажный аргумент. У всех у нас есть люди, крепостные. Безусловно, подневольные земледельцы — не самое лучшее выражение богатства для просвященного государства. Но отмену его надо готовить постепенно и сверху. Безумный Сергей Муравьев-Апостол бросил зажженную спичку в стог сена! Он призвал крепостных мужиков к восстанию против господ! Весть об этом распространилась. И сейчас то здесь то там полыхают бунты. Если распря продлится, они возрастут, и возможна новая пугачевщина! Это факты. Мы все потеряем.
— Да, как же, Сергей-то Муравьев хорош, чуть не оставил вашу тещу без ее ста тысяч мужиков, Михаил Семенович! — хрипло рассмеялся генерал Раевский.
— При чем здесь графиня Браницкая? Речь идет о принципах власти в России и об угрожающем нам хаосе! — возмутился Воронцов.
— Ну что же, — Раевский медленно поднял свою гордую голову и посмотрел наместнику Новороссии в глаза: — Если необходимо, я уйду в отставку.
— Это хорошо, вы настоящий патриот, Николай Николаевич! — облегченно вздохнул Воронцов.
— Тогда, господа, я предлагаю составить об этом письмо новому государю. Подпишет его старик Витгенштейн, который вообще непричастен к данным событиям по причине своей болезни. А вы, Павел Дмитриевич, — обратился он к Киселеву, — могли бы лично отвезти письмо в Санкт-Петербург и с глазу на глаз объясниться с Николаем Павловичем.
— Мы наслышаны об истории с Луниным, — к месту заметил Раевский.
— Напрасно, Лунин — личный адъютант Константина, человек отчаянный и политически весьма опасный. Павел Дмитриевич же — храбрый генерал, со связями при дворе, известен как человек вполне разумный и не склонный к авантюрам. Мной получены гарантии для вас, Павел Дмитриевич, — лично от государя. Ну же?
— А как командиры дивизий? Полков? — спросил Раевский.
— Для Орлова брат выпросил индульгенцию, а остальные находились в вашей команде, Николай Николаевич. Они ведь не были никуда посылаемы, стояли на месте? В чем их вина? Единственно, пострадает ваш зять, Волконский, — но тут уж ничего нельзя было поделать, он взят с оружием. Авось государь будет милостив, получив ваше прошение об отставке… Разумеется, и сын ваш будет выпущен безо всяких условий…
— Да, вы правы. Наверное, следует поступить так, как вы советуете, — согласился Киселев после минутных раздумий…
Раевский согласно кивнул, как бы завершая историю противостояния…

0


Вы здесь » Декабристы » ЛИТЕРАТУРА » М. Войлошников "Декабрист"