Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ЛИТЕРАТУРА » М. Войлошников "Декабрист"


М. Войлошников "Декабрист"

Сообщений 41 страница 50 из 67

41

Глава 41

Ненцы

     
…Очнулся Петр оттого, что какой-то человек тормошил его и откапывал из-под снега. На человеке была цельноделанная из оленьей шкуры рубаха с капюшоном, мехом внутрь, — малица. На поясе висели большой нож в ножнах из мамонтового бивня, рог для пороха и курительная трубка в чехле. Лицо человека, в первую секунду смутное, затем обрисовавшееся четко, было не то что совсем азиатским, но высокие скулы и жесткий черный волос, выбившийся из-под капюшона, объяснили Ломоносову, что перед ним самоед [19], то есть ненец. Метель уже, судя по всему, прекратилась — судя по цвету неба, было уже утро.
— Ты кто? — с трудом разлепляя застывшие губы и ломая сосульки, намерзшие на усах, спросил майор.
— Вауле Ненянг меня зовут. Ты хорошо, что живой лючи. Кто ты? Зачем ты здесь?
Перед лицом смерти Петр решил не кривить душой:
— Я Ломоносов, мятежник… Мы бежали от жандармов. Нас восемнадцать…
— Я тоже не люблю полицейских и урядников, — ответил ненец и куда-то потащил Петра за плечи по рыхлому снегу. Впрочем, недалеко. Он взвалил его на нарты и привязал. Судя по возгласам его товарищей, которые слышал теперь Ломоносов, нашли и других беглецов. Ненец стал растирать его лицо и мазать чем-то. Потом он исчез. Прошло некоторое время, и нарты тронулись, заскрипел снег, фыркали олени. Постепенно Петр заснул…
Вновь он очнулся оттого, что кто-то растирал его тело. Открыв глаза, он увидел сужающийся низкий свод, и ноздри его уловили вонь прогорклого жира и еще чего-то. Петр приподнял голову: он лежал на полу чума, на шкуре, нагой, и пожилая самоедка в оленьем платье, застегивающемся спереди, — такое называется паница, — растирала его каким-то жиром. Еще несколько своих товарищей он увидел рядом. В центре чума чадил очаг на железном противне. Над ним на шесте висел чайник.
— Спасибо! — сказал он.
Старуха что-то проворчала в ответ.
— Сколько нас? — спросил он.
В это время в чум, откинув шкуру, вошел тот человек, который откапывал его из снега — он был необычно высок и крепок для ненца.
— Ты живой, однако, — заметил он, не без юмора, отбрасывая капюшон малицы.
— Сколько нас? — повторил вопрос Ломоносов.
— Десять и восемь, — сказал человек и для верности показал короткие крепкие пальцы.
— Все, — облегченно откинулся Ломоносов.
— Быстро нашли вас. Не успели замерзнуть. Мои собачки нашли. Последняя вьюга, наверное. Зима вас хотела забрать с собой. Лошадок почти всех впрягла в свои нарты. Только пять уцелело.
— Вауле, — вспомнил имя спасителя Ломоносов, — скажи, ты кто?
— Я? Я простой ненец.
— Ты не простой ненец, — сказал Петр. — По-русски хорошо говоришь.
— Я не богатый человек, но я делаю так, чтобы и нищие ненцы имели малицу и оленей. Я добиваюсь справедливости. Русские приказчики грабят ненцев, за водку забирают шкуры. А полицейские их покрывают. Богатый ненец бедного в черном теле держит. А как жить ненцу, у которого на шее нет серебряной царской медали? Я прихожу к богатому, говорю: дай пастуху малицу, дай оленей. Он дает.
— Значит, ты благородный разбойник.
Услышав неслыханное определение, ненец засмеялся.
— Да, они говорят: ты разбойник, Вауле! А я говорю: у меня есть что-то твое? И они молчат, нечего сказать [20].
Ломоносов приподнялся на локте:
— Думаю, новый царь посторается дотянуться до каждого угла — дай срок. Смотри — до меня он почти дотянулся… Чем можно отблагодарить тебя за спасение?
Вауле присел, предложил русскому трубку. Когда Петр отказался, он сказал:
— У тебя ружей много, зачем тебе столько? Отдай половину мне. Мне будет чем отбиваться от полиции.
— Хорошо, Вауле, я отдам тебе часть ружей, — сказал Петр. — Ты прав, у нас их немало. Но нам надо выручить из тюрьмы наших товарищей. А когда надо спасать друзей, которых охраняет немалая стража, надо стрелять быстро, и для этого необходимо много оружия. Поэтому я не смогу отдать много. И если кто-нибудь спросит, откуда у тебя это оружие, скажи, что нашел мертвых русских — там, где нашел нас. И похоронил их на месте, а место — забыл.
— Хорошо, — ответил Ненянг.
— Еще у меня есть серебро, и я хотел бы часть дать тебе в благодарность, чтобы ты мог купить на него нужные тебе вещи, оружие, а часть — взамен на продовольствие и шкуры для палаток, — продолжил Ломоносов.
— Ты собираешься кочевать, лючи? — захихикал ненец.
— Я хочу, чтобы ты помог мне забраться на Канин Нос.
— А!.. — тут Вауле произнес какое-то слово, которого Петр не разобрал — вероятно, обозначавшее ненецкое название полуострова. — А что ты там будешь делать? Это тундра и голые холмы. Может, лучше вернешься в парму? В тайге много живет лючи, которые не любят полицию.
— Мне надо быть летом на Канином Носу, на самом его краю.
— Хорошо, лючи. Я помогу тебе. Лучше это сделать скоро, пока снег не начал таять и тундра не превратилась в болота, — согласно кивнул ненецкий Робин Гуд.
Через день Петр почувствовал себя достаточно сильным, чтобы выбраться наружу. Темные чумы из двойной оленьей шкуры, точно стога сена, стояли среди ослепительно белой бескрайней равнины. Над верхушками их вился дым очагов. Поодаль паслись олени, копытами выбивая ягель из-под снега. Ненецкое стойбище состояло из двух десятков чумов, принадлежавших родичам Вауле, или тем, кто пристал к нему. Возле чумов возились несколько детей постарше — малышей из чума на холод не выпускали.
Быстро оправились и остальные товарищи Ломоносова — благодаря тому, что ненцы задушили оленя [21] и накормили русских свежим мясом с кровью и горячей похлебкой. Из-за того, что их быстро нашли и растерли тюленьим жиром, на всю группу оказалось лишь несколько отмороженных пальцев.
Через несколько дней, когда все беглецы окрепли, Вауле решил выполнить обещание и отвезти русских на север, на полуостров Канин Нос. Расположенный между Мезенской и Чешской губой, вытянувшийся в море на двести с лишним верст, он ограничивает с востока вход в Белое море. Никто из мореплавателей, идущих на восток, не минет его. Очертание его острого мыса знакомо каждому зверопромышленнику-помору. Он находится на западном краю Малоземельской тундры, переходящей в Большеземельскую к востоку от реки Печоры.
С раннего утра ненцы при помощи собак стали загонять пасшихся в стороне от стоянки низкорослых полудиких оленей. Нарты поставили поездом из семи штук, — в передние запрягли веером четыре оленя, в последующие шесть нарт — по два, которых поводом привязывали к задку идущей впереди нарты. Таких поездов создалось два. На передние нарты сел ненец-проводник, а на последующие — русские, по двое или по одному, и уложили свой скудный багаж. На последние нарты положили колья и оленьи шкуры для чума. Погода была холодной, поездка — дальней, и поверх своих малиц ненцы надели совики — меховые безрукавки с капюшонами, мехом наружу. Русские тоже утеплились — кто не надел малицу, тот вскоре пожалел: холод пробирался и под тулуп. Однако у всех на ногах теперь были теплые коты из оленьего камуса. Проводники сели на нарты слева, держа в левой руке вожжи, тянущиеся к морде передового (крайнего слева) оленя, в правой руке — длинную палку-хорей, которой слегка тыкали остальных оленей. На прощание вышли и женщины, по случаю отбытия гостей одетые нарядно — в паницах и расшитых бисером шапках. Проводники прикрикнули на оленей, нарты тронулись, снег заскрипел под полозьями. Вскоре санные поезда набрали ход, и русским приходилось крепко держаться за копылья нарт, чтобы не слететь в снег.
Поездка продолжалась несколько дней. Иногда, по вечерам, на полуночной стороне неба беззвучно раскатывалась опалесцирующая полоса света — северное сияние. Оно продолжалось иной раз по многу часов. Небесный огонь завораживал людей. Обычный хруст снега в эту минуту казался звучанием небесных сфер… Наконец они достигли возвышенных холмов на конце полуострова. Береговой откос приподнимался над узкой прибрежной полоской на десять, а то и двадцать сажен. Бескрайней казалась белая равнина замерзшего моря внизу. Здесь Вауле оставил их, возле полуразвалившейся избы промышленников, с достаточным количеством припасов. Они попрощались, и ненец уехал.
— Мы должны пожить здесь до лета. — Ломоносов был лаконичен с товарищами. С ним согласились, не требуя других объяснений. Путешественники, как могли, утеплили избу, установили чум (ненцы показали им, как это делается) и стали ждать прихода тепла…
Время шло, а лето не приходило. Пронзительные ледяные ветры задували с моря. Продовольствие все ощутимее подходило к концу. У них родилась шутка, что лета на севере не бывает. Долгая северная ночь, когда только призрачное пламя жирового светильника рассекает тьму, изрядно действовала на нервы людям, привыкшим к активной жизни. Спасал только строгий распорядок, установленный Ломоносовым и Чижовым. Чудо, что в этих условиях никто серьезно не заболел, тем более лекарств не было никаких, кроме жира. Чтобы занять себя, занялись починкой спасенных седел и сбруи, смазали их и уложили на хранение. Чистили оружие и набивали патроны, точили клинки. У кого-то были карты — в них стали играть на щелчки. Карты за эту бесконечную весну совсем затерлись.
Между тем время шло, день становился все длинее, и снег растаял, зазвенели тысячи ручьев, земля стала зыбкой, и болота у основания полуострова почти отрезали их от материка. Затем наступило лето, тундра зазеленела, а потом быстро приобрела обычный бурый цвет. Летом в тундре людям досаждает бесчисленный гнус, от которого спасают лишь частые пронзительные ветры с моря, а в безветренные дни выручал лишь дым от костров из плавника, собираемого на берегу. В море попадались еще отдельные льдины. Впрочем, в материковой тундре было еще хуже, и на Канин прикочевали несколько оленеводов, пасших свои стада южнее. С русскими они не общались, хотя и знали об их существовании.
Русские охотились на многочисленных гусей и уток. Охота уменьшала запасы пороха и свинца, но надеялись на будущее. Ловили рыбу, нельму и муксуна в речках. С наступлением лета Ломоносов часто уходил к берегу и смотрел вдаль, нередко затянутую дымкой. Компанию ему составлял и Чижов.
Так прошло около четырех месяцев. Отрезанные от мира люди с каждым днем все больше теряли терпение и веру. Все чаще задавались вопросы:
— Чего ждем? Время идет, мы сидим. К тому же и припасы подходят к концу!
Скука — это ужасное бедствие неподвижного лагеря, все больше отягощала усилия Ломоносова удержать людей от непродуманных действий. Даже его непререкаемый авторитет, установившийся среди этих людей в борьбе с врагом, а затем негостеприимным окружением, начинал давать трещину. Только необходимость борьбы за выживание отвлекала их. Выручало и отсутствие спиртного — вместо него велись долгие задушевные беседы у костра. Люди опьянялись воспоминаниями о службе и доме. Один Ломоносов с Чижовым по-прежнему невозмутимо ждали чего-то, прохаживаясь по берегу и в подзорную трубу высматривая нечто в море. Возле лагеря они навалили целую кучу плавника, сложив большой костер.
Наконец, день настал. Чижов в волнении прибежал в лагерь и крикнул Ломоносову:
— Идут!
— Поджигай сигнальный костер! — крикнул Петр. Заранее наваленную кучу плавника облили водой и подожгли. Черный столб дыма устремился в небо.

0

42

Глава 42

Экспедиция

     
Выбежав на холм, все увидели вдалеке двухмачтовое судно, идущее под прямыми корабельными парусами.
— Бриг, — сказал лейтенант Окулов.
— Бриг «Новая Земля» под командой капитана третьего ранга Федора Литке! — поправил его лейтенант Чижов.
Бриг приближался. Теперь за ним было видно гораздо меньшее судно, шедшее на буксире. На расстоянии полумили от берега бриг замедлил ход и стал, так как в этих местах высокие приливы. Видны были задраенные пушечные порты. Сердца людей невольно замерли — что принес этот корабль: надежду или погибель? Только Чижов и Ломоносов, казалось, не знали сомнений и пребывали в приподнятом настроении.
Вскоре от судна отделилась шлюпка и через четверть часа подошла к берегу. Из шлюпки на берег чертиком выскочил молодой светловолосый моряк в лейтенантском мундире. Он слегка подозрительно глядел на группу людей в поношенных, заплатанных офицерских платьях.
— День добрый, господа. Разрешите представиться — лейтенант Василий Кротов. Кто вы? — спросил он.
Все представились. Услышав фамилию Ломоносова, Кротов удивленно приподнял брови, а при имени Чижова воскликнул:
— Это вы, Николай Алексеевич?! Помните меня, я ходил мичманом у лейтенанта Рейнеке на Белом море?
— А где Рейнеке сейчас?
— А он нынче Кольское побережье обследует.
— Да, теперь я вспоминаю вас, — ответил Чижов, внешность которого и вправду сильно изменили прошедшие полгода тягот и лишений, и только человек, хорошо знавший его, мог теперь опознать в нем некогда блестящего флотского лейтенанта.
— Что вы здесь делаете, господа? — спросил Кротов.
— Мы можем сказать это только капитану, на борту судна, — ответил Ломоносов.
— Хорошо, прошу в шлюпку.
Приглашением лейтенанта немедленно воспользовались Ломоносов, Чижов и Окулов. Остальные, не отрывая глаз от судна, пошли, как им велел Петр, собирать зимовку.
Вскоре шлюпка стукнулась о борт покачивающегося на волнах брига. Поднявшись на судно, оказавшееся не столь большим, Ломоносов оказался лицом к лицу с невысоким худощавым человеком в капитанской форме, узкое лицо которого украшали горбатый нос и разбойничьи усы. Они поздоровались как незнакомые друг с другом люди.
— Федор Петрович! — воскликнул Чижов, поднявшийся следом за Петром.
— Николаша, дай обниму тебя, бродяга! — раскрыл ему объятья капитан. Это был Федор Литке, полярный исследователь, с которым Чижов проделал несколько трудных плаваний к берегам архипелага Новая Земля.
— Петр Ломоносов! — представился предводитель беглецов, пожимая небольшую крепкую руку исследователя.
Литке окинул великана оценивающим взглядом.
— Добро пожаловать на борт, господа… Звероловная экспедиция!
Вскоре несколькими рейсами шлюпки люди Ломоносова со всем их багажом, включая запас оленьих шкур, были переброшены на судно. На «Новой Земле», экипаж которой увеличился почти на треть, сразу сделалось теснее. Предупрежденные Петром заранее, беглецы усердно изображали частную зверобойно-исследовательскую экспедицию, попавшую в трудные обстоятельства.
Подняв людей на борт, моряки времени зря тратить не стали — ведь северная навигация так коротка, дорог каждый день! Бриг сразу снялся с якоря и двинулся в море. За ним на буксире болталась небольшая двухмачтовая шхуна, на борту которой можно было прочесть слово: «Енисей». Экспедиция Литке в очередной, пятый [22] раз отправлялась на Новую Землю.
Федор Литке, бывший парой лет моложе Ломоносова, начинал в 1812 году гардемарином под началом мужа своей сестры кавторанга Сульменева (в будущем — адмирала). Он проявил отменную храбрость в деле под Данцигом. Затем в качестве гидрографа плавал в знаменитую кругосветку на шлюпе «Камчатка» под началом будущего адмирала Головнина в 1817–1819 годах. А с 1821 года на шестнадцатипушечном бриге «Новая Земля» занимался исследованием сурового полярного архипелага, состоящего всего из двух островов, протянувшихся почти на тысячу верст к северу.
Когда суда удалились от берега на безопасное расстояние, Федор Петрович пригласил в свою каюту на обед нескольких офицеров из числа гостей. Под видом обеда у них прошло совещание в отсутствие лишних ушей. В маленькой каютке сидели, едва ли не на коленях друг у друга: сам Литке, Ломоносов, лейтенанты Кротов, Чижов, Окулов и поручик Лихарев.
— …Когда вскоре после Нового года Коля Чижов пришел ко мне с предложением подхватить вас на борт и переправить в устье Оби, меня чуть «кондратий» не хватил. Однако потом, во время дороги из Санкт-Петербурга в Архангельск, я все обдумал и нашел ваш план вполне исполнимым — при определенной доле везения, конечно. И разумеется, при полной конспирации — я пустил среди матросов историю о контрабандной операции, и они отнеслись с полным пониманием, — рассказывал Литке. — Хорошо, что с вами едет опытный зверобой — это укрепит вашу глупую легенду о поиздержавшихся офицерах, которые решили поправить свои дела охотой на морского зверя.
— Как там, на Большой земле? — поинтересовался Ломоносов. — Нас ищут, или перестали?
— Вы, господа, однако, и наделали шуму — по дороге на Архангельск стояло несколько жандармских кордонов, — я, конечно, догадался, что они по вашу душу. Порт Соломбалу трясли немилосердно, сколько контрабанды пострадало! К счастью, давно прекратили.
— К счастью, мы их перехитрили, — заметил Чижов. — Что там, в Санкт-Петербурге?
— Шестого марта привезли покойного государя, семнадцатого должны были хоронить. Столпотворение у гроба! О взрыве Петропавловки почти перестали говорить. Ходит весьма основательный слух, что видели арестованными князя Шаховского, Муханова и капитан-лейтенанта Бестужева.
— Слава богу, они живы! — воскликнули все.
— Не знаю, надолго ли… — покачал головой Литке. — Да, между прочим, вы в курсе? В начале мая скончалась супруга последнего государя, Елизавета Алексеевна! Все были просто поражены — нестарая еще дама… Правда, болела…
— Да? — удивился Ломоносов. — Она и правда тяжко болела… Но я знаю также, что за нее многие высказывались, как за преемницу покойного императора…
Наступило молчание на несколько секунд. Затем Литке слегка наклонил голову:
— Что случилось, того не изменить, господа… — Он разлил по маленьким стаканчикам немного водки. Все выпили.
— Однако закончу рассказ: ситуация с экспедицией была критической. Лишь в последний момент Николай Петрович Румянцев, отставной канцлер, уже больной, сумел выделить средства. Все держалось лишь на его преданности науке. Увы, но великий старик недавно скончался, и что будет с северными исследованиями далее, я не знаю. Пока же единственная наша надежда на будущее — нужды Российско-Американской компании, в которой состоят и августейшие особы… Однако интересы компании простираются больше на восточные пределы нашей страны… К счастью, наши регулярные экспедиции к Новой Земле возбудили надежды и в Архангельске. Советник северного округа корабельных лесов Павел Иванович Клоков составил проект о возобновлении плавания из Архангельска в Сибирь. Его поддержал средствами крупнейший судостроитель, сахарозаводчик и купец Вильгельм Бранд. Два эти человека снабдили экспедицию шхуной «Енисей», которая должна проникнуть в Карское море и пройти к устью Оби. Таким образом, ваши интересы и интересы экспедиции сошлись. Ну, правду говоря, я пошел к Бранду и сказал, что, по всей видимости, нынче последний раз иду на Новую Землю и это последний в обозримом будущем шанс пройти в Карское море…
— Федор Петрович, почему же море, лежащее у самых русских земель, оставалось столь долго не обследованным? — спросил заинтересованно Ломоносов.
— Вам известно, господа, что русские плавали в устье Оби еще во второй половине XVI века? — ответил Литке. — На реке Таз, впадающей в Обскую губу, стоял торговый город Мангазея, построенный по приказу Бориса Годунова, куда со всей Сибири везли пушнину. Именно там разбогател устюжанин Ерофей Хабаров, двинувший потом на Амур и почти завоевавший для России эту великую реку.
— Но, видно, в Смутное время отечественные мореходы приохотились беспошлинно торговать мехами с иноземцами, приплывавшими на наш север. И первые, еще слабые Романовы предпочли в 1620-е годы запретить плавать морем в Сибирь. Двести лет назад была совершена эта глупость. Северная торговля прекратилась.
— Однако еще и в прошлом веке мезенские зверобои плавали на Новую Землю. Но затем похолодание и ухудшение ледовой обстановки привели к прекращению и этих плаваний. И только с двадцатых годов начали мы вновь исследовать и обживать эти края, десятилетиями, а то и веками до нас пройденные поморами! И конечно, моряками великой Северной экспедиции прошлого века, во времена Анны Иоанновны, перед которыми снимем шляпы!
— Господа, давайте, однако, вернемся к нашим делам! — вмешался в беседу Окулов.
— Вы правы! — тут же переключился Литке. — Итак, если Господь нам благоволит, то несколько дней спустя мы дойдем до Карских ворот, отделяющих Новую Землю от материка. Ежели ледовая обстановка будет благоприятна, я посажу вас на шхуну «Енисей», которая под командой лейтенанта Кротова пойдет в Обскую губу.
— А если неблагоприятна?
— Тогда вам придется, высадившись где-нибудь в Югорской тундре, отправиться за Урал, на Обь, с риском попасть в руки властей. Надеюсь, однако, Господь будет к нам милостив…
Ветер был попутный и резво гнал судно по свинцовым волнам Баренцева моря. Заметно покачивало.
— Судно все-таки слегка узковато, для северного моря надо строить немного остойчивей, — заметил Чижов товарищам, несведущим в морском деле, покидая капитанскую каюту.
Морякам пришлось подвинуться, и гостям нашлось место в тесноте судовых кубриков и на орудийной палубе.
Через сутки за островом Колгуевым они неудачно заштилели на пару дней, и судно переваливалось на редких мрачных валах, пришедших откуда-то из-под ледовой границы, где гуляли ветра.
— Полуношник там балует, кабы до нас не добрался! — мрачно говорили матросы. Они и вправду ощутили ледяное дыхание борея, но вскоре, сменив румб, свежий фордевинд погнал их прямо на восток.
— Шелоник молодец, да не быть бы штормяге. — Радость моряков была настороженной, но, хорошо посвежев, ветер так и не разошелся… Спустя неделю они увидели на северо-западе, подобные низколежащим тучам, низкие берега южного острова Новой Земли.

0

43

Глава 43

Сибирь

     
Утром Литке вызвал предводителей беглецов на бак корабля. Он протянул руку вперед, в сторону пролива, и сказал:
— Смотрите, господа, — Карское море чисто, до горизонта ни льдинки. Бог вам помогает и западный ветер. Я отдаю приказ Кротову — отплывать немедля.
Начался аврал. Суда установили борт-о-борт. На шхуну перенесли некоторые припасы (основной груз был уложен заранее), на борт перебрался лейтенант Кротов с десятком людей, составлявших его команду, и Ломоносов со своими товарищами. Маленькая шхуна была совсем не то, что бриг, — на ней было тесно трем десяткам людей. А еще с палубы брига на шхуну перегрузили морской баркас, якобы для исследований, — но на самом деле Литке отдал его людям Ломоносова для плавания по реке Оби. Шхуна отчалила, направившись на восток, в Карский пролив. К вечеру даже с «вороньего гнезда» на мачте «Новой Земли» не стало видно парусов «Енисея».
Бриг пошел к северу, чтобы предпринять еще одну попытатку обогнуть архипелаг, что одному или двум поморам удалось в прошлом веке. Но и в этот раз судьба была к «Новой Земле» неблагосклонна, и они уперлись во льды, не дойдя до северного мыса архипелага.
Ветер продолжал быть попутным для «Енисея», море чистым, а белые полярные ночи позволяли продолжать плавание круглые сутки, не опасаясь напороться в темноте на пловучие льды. Последующие дни море было свободно. Затем им пришлось идти на север, чтобы обогнуть огромный, протяженностью в триста миль полуостров Ямал. В старое время поморы пересекали Ямал у его основания, по тундровым речкам и волоку между ними. Но к началу XIX века этот маршрут позабыли. На шхуне много разговоров велось о знаменитой Северной экспедиции, шлюпы которой прошли здесь в 1737 году. Значительная часть сведений со времен Мангазейского хода была к той поре утеряна, поэтому то, давнее, плавание люди с «Енисея» находили настоящим подвигом отечественных моряков. С той героической поры русские мореходы не видали этих мест уже девяносто лет, что заставляло их чувствовать себя первопроходцами.
В Обскую губу они вошли утром, при легком тумане, опустившемся на воду. Сквозь дымку видны были низменные берега полуострова, вдоль которых еще сохранялся лед. На другой стороне, вдалеке, виделась желтая полоска песчаниковых обрывов. Внезапно раздалось улюлюканье: матросы увидели плывущего через пролив белого медведя. Зверь медленно удалялся к берегу…
Плавание по Обской губе продолжалось еще неделю: залив протянулся на восемьсот верст. Редко когда показывались на берегу темные чумы оленеводов. Наконец, берега сблизились, и стало видно устье Оби.
— Господа, дальше я идти не могу: при впадении Оби, по лоции, бар — я посажу судно на банку, — объявил Кротов своим пассажирам.
— Спасибо вам за все! — обнял его Ломоносов. Они спустили на воду баркас со снятым килем, сгрузили туда пожитки и припасы и сошли туда сами. Кротов и его команда прощально помахали руками отходящим, то же сделали Ломоносов и его товарищи.
— Поднять парус! — приказал Чижов, взявший на себя роль капитана суденышка. Оба судна удалялись друг от друга. «Енисей» постепенно исчезал вдали. Никто из людей ни на шхуне, ни на баркасе не знал, что «Енисей» никогда не вернется назад. Он исчез бесследно. Лишь в 1832 году полярный исследователь Петр Кузьмич Пахтусов обнаружил в проливе Маточкин Шар, разделяющем Северный и Южный острова Новой Земли, обломки, безусловно принадлежащие «Енисею» [23]. Вероятно, Кротов решил пройти этим узким проливом и исследовать его. Но льды, внезапно надвинувшиеся с севера, не дали шхуне и ее храброму капитану ни единого шанса на спасение…
Обь в низовьях разлилась на три-четыре версты — противоположные берега еле виднелись. Течение было медленным, и лодка ходко шла вверх под попутным ветром, делая три-четыре узла в час. Коренные берега реки украшали лишь одинокие лиственницы. На следующее утро река свернула на юг и за крутым мысом, на левом берегу, показались церковная колокольня и темные шалашики домов.
— Обдорск [24], — сказал Чижов.
Войдя в устье притока, они причалили к подгнившей пристани. Обдорск, центр обширного Обдорского округа, преставлял собой село из нескольких десятков почернелых изб и амбаров. Двести тридцать лет назад казаки основали острог. Теперь это был центр, откуда управлялись ненецкие земли. Тут проживал ненецкий князь Иван Тайшин и находился земский заседатель. Летом через Обдорск проходили в Обскую губу рыбацкие артели. И лишь зимой, под Рождество, со всей округи съезжались ненцы, расставляя свои чумы, приезжали сибирские купцы, и шел знаменитый торг.
Мореходный баркас, полный людей, привлек к себе внимание немногочисленных местных жителей. Заросший бородой Ломоносов в сопровождении рослых Окулова и Андреева быстро поднялся по косогору. Впереди виднелись избы и длинные бараки продовольственных магазинов [25]. Попавшегося казака он спросил, где начальство. Тот указал большую избу.
…Нил Федорович Монахов был обдорским заседателем последние восемь лет. Был он небогат, и продвижение по службе ему не светило, поскольку поборы с купцов не могли доставить ему сумму, необходимую для перевода на юг или же для досрочного получения следующего, девятого класса чина — капитан-исправника. Он сидел за столом и скучал. После вчерашней водки голова была какая-то несвежая, мысли ворочались тяжело.
В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, согнувшись под притолокой, вошел высокий бородатый мужчина в туземном платье.
«Должно быть, промышленник», — подумал Монахов, размышляя, сколько можно стрясти с визитера.
— Господин исправник! — повысил его в чине пришедший.
— Я земский заседатель, — исправник в уездном Березове, в трехстах верстах выше по Оби, — поправил заседатель.
— Мы с товарищами — зверопромышленники и хотели бы поверстаться в торговые люди. Нельзя ли у вас, господин заседатель, получить для того бумаги обдорских мещан торговцев?
— Да разве же не знаешь, что для паспорта нужно письменное разрешение схода, затем исправник выдает письменный паспорт, и с ним лишь только в губернском правлении выдадут печатный паспорт с печатью? Руки у тебя не крестьянские — не беглый ты? Сейчас велю задержать, для разъяснения!
Пришедший весело засмеялся:
— Куда вам с урядником и четырьмя казаками, господин заседатель! Нас почти два десятка человек, все люди бывалые. Скажите лучше, кто может выписать нам паспорта, чтобы не беспокоить губернскую канцелярию? Паспорта нам нужны — дойти до Кяхты в Забайкалье: наймемся чаем торговать.
— Ну-у… — протянул Монахов, — господин Скорняков, березовский исправник мог бы вам помочь, да только найдутся ли у вас такие деньги? И потом, неизвестных людей он не примет…
— Так напишите нам ручательство для господина исправника, в том, что мы люди надежные. Вот здесь сто рублей, — пришедший выложил на стол увесистый мешочек, в котором что-то приятно звякнуло. — Не знаю, серебром ли вы получаете ваше годовое жалованье или ассигнациями?
Развязав мешочек и заглянув внутрь, заседатель тут же окончательно протрезвел.
— Гришка! — заорал он своему письмоводителю. — Перо мне, чернила и гербовой бумаги! Как, говоришь, ваши имена? — Он быстро написал бумагу, в которой были перечислены вымышленные имена восемнадцати обдорских мещан, которые вверялись им березовскому исправнику как люди совершенно благонадежные.
Через несколько часов, пополнив припасы из местной лавки, баркас отвалил от берега.
На следующий день долина Оби расширилась и они вошли в Малую Обь, отделившуюся справа от главного русла… Тайга по берегам становилась все гуще.
По дороге вышел спор:
— Зачем нам вступать в сношения с полицейскими властями — это может для нас плохо кончиться, — говорили Андреев, Окулов и Шимков.
— Господа, вы уже не офицеры и не можете предъявить свои дворянские грамоты и, следовательно, пользоваться привилегией свободного перемещения, — отвечал им Ломоносов. — Уверяю вас, как только мы попадем в более людные места, на сибирские тракты, у нас могут возникнуть большие сложности.
Бывшие солдаты и матросы молча кивали в поддержку своего Нестора [26]. Они не понаслышке знали стеснительную систему российского полицейского учета.
На четвертый день они вошли в устье Северной Сосьвы, и к полудню подплыли к Березову. Березов, с его двухглавым собором и острогом, стоял на холмистом берегу, зажатый между Сосьвой и озером. Вдалеке синели Уральские горы, с которых сбегала река — по ней шел с Печоры Усть-Цилемский тракт.
Березов был одним из первых русских городов «за камнем» [27], в конце XVI — начале XVII века Сибирь только завоевывалась, и немало тревожных лет он пережил, прежде чем стал глухоманью и местом ссылки опальных приближенных почившего Петра Первого. Сначала сюда попал некогда всемогущий Александр Данилович Меншиков, нашедший тут конец, затем — его противники — князья Долгорукие.
Петр в сопровождении нескольких товарищей отправился в город. В Березове присутственное место находилось в представительном каменном здании. Петр и Лихарев вошли внутрь и спросили господина капитан-исправника.
— Господин исправник сейчас будут! — сказал им стражник в темном кафтане. И действительно, минут через десять появился бравый господин, лет тридцати пяти, в капитанском мундире Отдельного сибирского корпуса, представлявшего собой, в сущности, Двадцать седьмую пехотную дивизию. Капитан Иван Иванович Скорняков вышел в земские исправники из Тобольского гарнизонного батальона и имел намерение достигнуть чина не менее как восьмого класса. В таком захолустье для этого, в первую очередь, нужны были деньги.
— Позвольте обратиться, господин капитан-исправник, — подошел Петр.
— Ну, что тебе, — исправник окинул его оценивающим взглядом.
— Я обдорский обыватель, приехал по поводу паспорта.
— Ты должен обратиться к канцеляристу.
— Лучше я прямо к вам, такое дело…
— Пройди, — исправник вошел в свою комнату в присутствии.
— Господин исправник, вот ручательство на обдорских мещан, — протянул Ломоносов ему бумагу. — Нуждаемся в паспортах для отлучки по торговой надобности.
Исправник схватил бумагу и прочел.
— Да что это он пишет, Монахов этот?! В Обдорске всего полсотни обитателей — это, выходит, больше трети уехать хотят?! Да и имена-то все незнакомые. К тому же — откуда мне взять паспорта? А?! — проницательно и грозно глянул капитан исправник на визитера. — Говори, кто таков на самом деле! Не то кликну людей, в холодную закатаю!
Однако в ответ на грозный взгляд получил исправник лишь легкую усмешку.
— Господин капитан-исправник! — сказал Ломоносов прищурясь. — Знаю, вы человек бравый и решительный. А было ли у вас, чтобы стояли вы по колени в крови своих мертвых товарищей и надвигалась на вас сияющая стена вражьих багинетов?
— Это ты к чему? — насторожился Скорняков.
— Чем напугать хотите? — Петр пожал плечом. — Вам, конечно, волость собирает жалованье, потому как на государственное прожить невозможно. Однако деньги не бывают лишними. Вот тысяча рублей серебром, — брякнул Ломоносов на стол тяжелый полотняный мешочек. — То есть пять тысяч ассигнациями. Знаю, у вас есть бланки с губернской печатью для особых случаев. Сейчас восемнадцать таких случаев. Хотим на китайский рубеж податься, в чайной торговле подвизаться.
Капитан-исправник собрался было что-то сказать, да передумал. Это было его двухлетнее жалованье.
— А ежели я сейчас деньги возьму, да кликну казаков? — спросил он спокойно. — И деньги мои, и ты в цепях.
— Вы человек умный, господин исправник. Казаки народ ненадежный, а мы тут вам трупы десятками положим, если дело разгорится, — спокойно ответил гость, показывая из-под полы рукоять пистолета. Исправник обратил внимание, что оружие в хорошем состоянии, — значит, действительно визитер из бывших военных. Да это и по осанке видно. И разговаривает хоть и просто, а видать, что из образованных.
— Ну ладно, это я так, спросил… — Скорняков чувствовал себя глупо. Сколько разбойников, почитай, голыми руками брал. А тут, в его собственном кабинете, пришел этот и грозит спокойно. Однако капитан-исправник нюхом почуял — это не простой головорез, не беглый с каторги, — а должно из тех, кто участвовал в борьбе, разразившейся в европейской России и о которой дошли вести и сюда. А если дать паспорта, да потом донести? Правда, и выдача паспортов без уведомления губернии дело подсудное…
— Опасно, господин исправник, — сказал вдруг гость. — Не дай бог, дознаются, кто паспорта выдал государственным преступникам. Не дай бог, и другие узнают, кто донес… Головы ведь не сносить.
«А если казаков послать следом, да по-тихому всех прикончить?»
— Ежли казаков следом пошлете — из засады ни один не вернется, — сказал проницательный визитер.
«Черт! Да что он, мои мысли читает!»
— Ладно, только вы тихо мне! — сказал капитан-исправник. Он решительно закрыл дверь на щеколду, достал из железного ящика бланки печатных паспортов, снабженные печатью и подписью действующего губернатора Дмитрия Николаевича Бантыш-Каменского. Бог знает, была эта подпись подлинной или, что скорее, поддельной. Сев за стол, Скорняков обмакнул перо в чернильницу и, высунув язык от усердия, принялся заполнять бланки…
… — Ф-фу! — через два часа откинулся, наконец, он на спинку стула, присыпав песком последний паспорт. — За такую работу десяти тысяч мало! Вот тебе паспорта, — протянул он заполненные бланки Ломоносову. — Но не вздумай их в Березове показывать. Сгорите, мою руку знают! Сей же час убирайтесь подальше отсюдова! Коли поймают — так валите все на Тобольскую канцелярию, я вам ничего такого не давал!
— Спасибо, господин исправник. Вы о нас больше не услышите… — Ломоносов отодвинул задвижку и вышел. Через час они отплыли из Березова вниз по реке, в сторону главного русла Оби…

0

44

Глава 44

Суд и расправа

     
В мае в Тульчин, вместе с возвратившимся из Санкт-Петербурга генералом Киселевым, приехали жандармы. Как и договаривались с графом Воронцовым, командиры военных частей остались неприкосновенны. Однако Николай приказал «вырвать ядовитые зубы у гада». Поэтому были взяты люди, которые занимались разведывательной работой, имели опыт и способность организовать заговор. Прежде всего — возглавлявший молдавско-валашское и турецкое направление генерал-интендант Второй армии Алексей Петрович Юшневский, которому в предыдущее царствование именно за успехи в тайной работе был присвоен 4-й классный чин (генерал-майор). Был арестован подполковник Петр Фаленберг, старший адъютант Главного штаба Второй армии, через которого шла вся секретная информация. Взяли адъютантов Витгенштейна, развозивших сигналы о подъеме войск, — чтобы напомнить командующему таким унизительным образом о его уязвимости: смуглолицего гвардейского штаб-ротмистра, князя Александра Барятинского, потомка Черниговских князей-Рюриковичей; кавалергардского ротмистра Василия Ивашева, а также кавалергардского поручика Александра Крюкова и его брата Николая, квартирмейстерского поручика, состоявшего для поручений при генерале Юшневском. Арестовали и поручика Николая Басаргина, адъютанта генерала Киселева.
В середине мая арестованных перестали вызывать на допросы. Следственная комиссия закончила работу. В начале июня Николай Павлович утвердил состав Верховного уголовного суда, состоявшего из членов Государственного совета, правительствующего Сената, святейшего Синода и еще из пятнадцати человек — большей частью, генералов, поддержавших нового императора. Всего судей было восемьдесят человек. С середины месяца суд начал заседать в Сенате под председательством князя Лопухина и за две недели все покончил. Путем голосования большинством, судьями были вынесены приговоры. Большей частью они основывались на законах времен Петра Великого, где предусматривалось и четвертование, и колесование, и простое обезглавливание…
Просмотрев их на следующий день, Николай Павлович слегка даже оторопел: конечно, он с охотой бы расстрелял всех своих дерзких противников, однако четвертовать дворян и тянуть из них жилы ему представлялось некоторым анахронизмом. К тому же иностранные державы — Франция в лице графа ле Фероннэ и Великобритания устами двуличного Веллингтона, приехавшего в феврале подписывать протокол по Греции, просили о снисхождении к побежденным. Да и многие сенаторы, члены Государственного совета, в суде голосовавшие против бесчеловечных приговоров, рекомендовали новому государю показать свое милосердие. Не исключено, что приговоры были намеренно жестоки, дабы оттенить последующую милость.
Николай Павлович смягчил большинство приговоров, присудив каторгу или крепость, а повесить теперь должны были всего пятерых: Павла Пестеля — за то, что слишком многое знал и еще о большем догадывался; Сергея Муравьева-Апостола — потомка последнего украинского гетмана, — за военный мятеж, а больше — за призыв крепостных к бунту; Михаила Бестужева-Рюмина, потомка елизаветинского канцлера, — как ближайшего сподвижника предыдущего; Петра Каховского — за убийство полковника Стюрлера, а также и убитого не им Милорадовича; Кондратия Рылеева — за то, что много знал, и потому, что так было обещано англичанам. Зато смягчив приговоры большинству офицеров, он отыгрался на рядовых и разжалованных. Многих из наиболее «виновных» забили насмерть на плацу.
В ночь на двенадцатое июля те из заключенных, кто сидел напротив Кронверкского вала, услышали стук топоров и увидели на валу работающих плотников. Это готовили виселицу. Днем, часам к четырем, в комнаты комендантского дома собрали более сотни заключенных в тюремных халатах. С радостью они обнимали товарищей, сидевших в камерах рядом, но которых они не видели уже полгода, проведенные за решеткой. Однако поводов для радости было не так много — предстояло объявление приговоров. Всех разделили по двенадцати разрядам — и, начиная с самых тяжелых, через анфиладу комнат вводили группами в присутственную залу. Там, за большими столами, выставленными в виде буквы «П», сияли эполетами, орденами и золотой вышивкой высшие вельможи страны. В середине находились митрополит с несколькими архиереями; по правую руку густо ворсились генеральские эполеты; по левую сидели сенаторы и князья в красных вицмундирах, многие из которых с любопытством лорнировали подсудимых. Князь Лобанов-Ростовский, министр юстиции, стоял перед пюпитром с громадной книгой, откуда стоящий об руку с ним худой обер-секретарь сената Журавлев громким голосом зачитывал приговоры. Говорить подсудимым не давали, часовые и тюремные служители тотчас после объявления приговора выводили их прочь. Большинство было приговорено к сибирской каторге и ссылке, некоторые к крепости, другие только к ссылке.
Всех разместили по новым камерам. Июльские ночи светлые, долго не смеркалось, и многие узники тщетно пытались уснуть перед наступающим завтра роковым днем.
К приговоренным к смерти допустили проститься родных. Сестра Сергея Муравьева так кричала, обнимая ноги брата, что у присутствующих мороз шел по коже. Ее отнесли в повозку обеспамятавшую…
До рассвета всех, кроме смертников, вывели на крепостной плац, где выстроилось каре из гвардейцев-павловцев и артиллеристов крепости. За линией солдат прохаживались генерал-адъютанты Бенкендорф и Левашев. Наконец, прискакал Чернышев в орденской ленте, осмотрел всех в лорнет и отъехал.
Всех стали делить на группы — по гвардейским дивизиям, армейской или статской службе. Моряков повезли на закрытых катерах в Кронштадт. Остальных повели на Кронверкский вал, где уже стояла виселица, с которой свисали петли и горели костры. Отделения приговоренных поставили друг от друга поодаль, возле костров, у каждого из которых стоял палач, а по гласису между ними и построенным напротив войском разъезжал Чернышев. Построены были два сводных гвардейских батальона и два эскадрона, при полудюжине орудий. Здесь же был санкт-петербургский губернатор Голенищев-Кутузов.
Фурлейты принесли заранее надпиленные шпаги. По старшинству разрядов осужденных вызывали вперед, каждый должен был стать на колени; палач ломал шпагу над головою, сдирал мундир и бросал его в пылающий костер.
Все это продолжалось час, затем на осужденных надели полосатые халаты и повели обратно в крепость. Уходя, все оглядывались и крестились на виселицу, где должны были погибнуть их товарищи.
Приговор над моряками был исполнен на борту линейного корабля «Князь Владимир», сорванные мундиры брошены в море.
Когда все осужденные на каторгу были уведены по казематам, из церкви вывели пятерых смертников в белых саванах, с черными завязками, опоясанных кожаными поясами, на которых большими буквами было написано: «государственный преступник». Бенкендорф медлил, по-видимому все еще ожидая курьера с помилованием из Царского Села. Однако никого не было. Приговоренные взошли на помост, обнялись и стали на скамейку под петли. Кутузов-Голенищев отпустил какую-то остроту. Чернышев гарцевал вокруг виселиц, разглядывая приговоренных в лорнет, и засмеялся шутке. Бенкендорф, сидя верхом, склонился лицом на гриву. Скамейку вытолкнули, но повисли только двое — Муравьев, Бестужев-Рюмин и Рылеев сорвались и упали на ребро скамейки.
— И этого не умеют сделать, — прохрипел Муравьев-Апостол, ворочаясь в саване.
Разъяренный Чернышев подскакал и крикнул нерасторопным финским [28] палачам:
— Живо, тащите еще веревку, мать вашу!
Через четверть часа сорвавшихся казненных снова повесили. Они провисели до сумерек, когда трупы сняли, тайком перевезли в лодке на Голодаев остров и закопали.

0

45

Глава 45

На каторгу

     
— Эдуард, вызовите мне восточно-сибирского генерал-губернатора Лавинского! — сказал Николай Павлович Адлербергу. Вскоре Александр Степанович Лавинский, рослый господин лет около пятидесяти, с открытым лицом, имевшим слегка встревоженное выражение, стоял навытяжку перед новым императором. Незадолго до этого он был вызван в Санкт-Петербург по сибирским делам. Лавинский являлся внебрачным сыном гофмаршала Станислава Сергеевича Ланского и графини Головиной, и, таким образом, по происхождению принадлежал к высшей придворной знати. Он был назначенцем прежнего государя и мог опасаться за свою должность — поэтому он и был встревожен. Однако разговор коснулся совсем другой темы:
— Александр Степанович, я отправлю в твою губернию на каторгу своих врагов. Ты за них будешь в ответе. Как бы ты посоветовал их там держать, чтобы не было побегов или попыток бунта. Может быть, распылить их по разным рудникам, чтобы не сговорились?
— Никак нет, ваше величество, с рудников всегда бегут. Лучше держать их всех вместе, так будет проще за ними наблюдать!
— Хорошо, я поступлю, как ты советуешь, — это согласуется и с моим мнением. Вверю их тебе и новоназначенному коменданту Нерчинских рудников. Кстати, смотри, чтобы не делать послаблений твоему родственнику, рифмоплету Александру Одоевскому! — погрозил пальцем генерал-губернатору Николай Павлович.
— Никак нет, ваше величество! — слегка побледнел Лавинский. Он как раз об Одоевском-то и подумал.
— Между прочим, — продолжил император, — скажи, какое место на Нерчинских рудниках у вас считается самым гиблым?
— Я много слыхивал про Акатуйский рудник. Это место считается самым нездоровым.
— Отлично, там и начинайте строить новую тюрьму. Я велю Канкрину выделить средства немедля…
Через пару дней император вызвал к себе семидесятилетнего, только что произведенного в генерал-майоры бывалого вояку Станислава Романовича Лепарского, поляка из киевских дворян. Лицо его, не блещущее интеллектом, выражало непоколебимость и преданность. Сорок лет прослужил он в русской кавалерии и с 1800 года командовал Северским Конно-егерским полком Первой Конно-егерской дивизии, шефом которого считался сам Николай Павлович. Эта близость, а также то, что он в свое время, треть века назад, при Екатерине Второй, возил пленных польских конфедератов в Сибирь и никого не упустил, определили выбор императора.
Он выглядел суровым и сказал Лепарскому, бывшему старше его более чем вдвое:
— С этого дня назначаю тебя комендантом Нерчинских рудников, где будут содержаться на каторге мои враги. Дело это важное и ответственное. Смотри, Лепарский, будь осторожен, за малейший беспорядок ты мне строго ответишь, и я не посмотрю на твою сорокалетнюю службу. Я назначил тебе хорошее содержание, которое тебя обеспечит в будущем. Инструкции по обращению с арестантами ты получил. Прощай, с богом!
Помимо того что Лепарский был человек надежный и светский в обращении, у него было еще одно качество, ценное с точки зрения Николая Павловича. Лепарскому довелось проводить экзекуции после подавления бунта в Чугуевском военном поселении. И он не проявил там жалости. В случае чего, расстреляет всех подопечных без сантиментов.
В конце июля месяца двадцать [29] осужденных по первой категории отправили на восток. В каждой коляске сидело двое закованных по рукам и ногам арестантов, жандарм и ямщик. Ехали на перекладных быстро — две ночи не останавливаясь, на третью ночевали. Везли князей Сергея Волконского, Сергея Трубецкого, Евгения Оболенского и Александра Барятинского, везли Василия Давыдова, Артамона Муравьева, Александра Якубовича, Александра Сутгофа, Ивана Якушкина, артиллеристов братьев Борисовых, Андрея и Петра, братьев Крюковых, Александра и Николая, капитана Алексея Тютчева, поручика Петра Громницкого [30], артиллерийских поручика Якова Андреевича, подпоручиков Александра Пестова и Ивана Горбачевского, прапорщика Владимира Бечасного, флотского лейтенанта Антона Арбузова. Везли небольшими группами.
К концу августа они добрались до города Иркутска, лежащего на излучине быстрой и полноводной Ангары. Из столицы Восточной Сибири ссыльных повезли уже казаки, надежнейшие конвоиры! За Байкалом еще почти неделю пришлось ехать дикими краями, прежде чем в отрогах Нерчинского хребта, на самой китайской границе, они достигли Нерчинских рудников. Рудники эти находились в двухстах семидесяти верстах за самим Нерчинском. Это была главная русская каторга.
…Именно нерчинское серебро было первопричиной русско-китайских приграничных столкновений в конце XVII века, знаменитой двойной осады Албазина, когда горстка русских людей дважды проявила чудеса героизма, ценою жизни отстояв самую восточную крепость Московии. Хотя Албазин по договору был все-таки снесен, среброносные горы остались-таки в русских пределах.
Еще в крутые петровские времена в существовавший на месте старых копей Алгачинский рудник отправляли ссыльных, а восемьдесят пять лет тому назад, на закате правления Анны Иоанновны, в Горном Зерентуе была выстроена уже специальная каторжная тюрьма. С тех пор хозяйство Нерчинского горного округа расширилось и разветвилось: в Кадаинской тюрьме работали еще ссыльные пугачевцы; Нерчинский завод, Акатуй, Благодатский — вот имена тех мест, где со времен Александра Благословенного жили и умирали сотни и тысячи ссыльных злодеев и мучеников. Всего в те времена здесь было двадцать рудников. Этот суровый край населяли жестокосердые люди.
В Нерчинском заводе ссыльные попали в руки начальника рудников Тимофея Степановича Бурнашева. Бурнашев вышел из низов, прошел суровую жизненную школу на Колывано-Воскресенских заводах на Алтае, знал горное производство и на закате екатерининского правления выполнял тайные поручения в Бухаре и Ташкенте. Словом, был он человек твердый и уже несколько лет немилосердно управлял тысячами нерчинских каторжан. И добавление двадцати человек в эту массу ничего не изменяло. Вновь привезенных отправили в Екатерино-Благодатский рудник, расположенный в восьми верстах от завода, близ деревни, со всех сторон окруженной горами. Рудник был открыт здесь около сорока лет тому назад. Это была безрадостная голая местность — леса на десятки верст были вырублены для заводских нужд.

0

46

Глава 46

По своей воле

     
Между тем Ломоносов и его люди поднимались вверх по Оби: где под парусом, где нанимали лошадей, тянувших по берегу «купеческую ладью», как упорно именовали они свое суденышко перед чужими. Благо деньги позволяли им ускорить свое продвижение. Каждый день, чтобы не затекали мышцы, все по очереди брались за весла и гребли по нескольку часов, точно ватага Стеньки Разина, поднимающаяся вверх по Волге. Тогда тишину над рекой нарушали исполняемые слаженым хором дикие и протяжные песни русских матросов, бурлаков и разбойников. От весел руки офицеров загрубели, но зато эта совместная работа спаивала команду Ломоносова воедино.
Медленно проплывали мимо берега: западный — равнинный, пересеченный протоками, расстилался зеленью до горизонта, а восточный — высокий, с желтыми стенами обрывов, наверху иссеченных корнями и увенчанных бесконечными кронами тайги. Навстречу попадались ладьи и барки, а некоторые поднимались, и их они обгоняли. В низовья подрядчики везли казенные запасы зерна и водки. Снизу доставляли в большие сибирские города рыбу, оленьи и тюленьи шкуры.
На баркасе устроили навес от дождя и очажок для приготовления еды и отпугивания дымом вездесущей мошки. Впрочем, на реке она почти не досаждала. Над водой ее сдувал ветер, а вот на суше — как повезет. Останавливаясь на ночь, они сразу разводили костры, чтобы отгонять мошку, в безветрие налетавшую тучами и доводящую до исступления.
День тянулся за днем в работе и разговорах. Благодаря медленному течению Оби, парусу и лошадям иногда в сутки проходили вверх по реке по пятьдесят верст.
Из рассказов спускавшихся навстречу купцов, им стало известно о казни пятерых своих товарищей и о том, что еще сотня или более осуждены на каторгу. Вслед за этим на лодке состоялась любопытная беседа. Вопрос поднял Иван Шимков:
— Что мы будем делать, когда наших друзей повезут Сибирским трактом? — спросил он товарищей. — Каким образом мы попытаемся их выручить?
— Очень просто. Надо организовать засаду и перехватить их, когда повезут на каторгу, — ответил, не думая, подпоручик Лихарев.
— Наверняка их повезут мелкими партиями, — остудил пыл друзей Ломоносов. — Если перехватим одну, — другие партии задержат. Нам надо добраться туда, где их соберут всех. А там — или устроим им побег, или взбунтуем каторжных и опять же устроим побег.
— А куда их повезут, как вы думаете, господа? — задумчиво спросил московский унтер Александр Луцкий.
— Скорее всего, на Нерчинскую каторгу, во глубину сибирских руд. Ну а мы с вами, господа, туда отправимся сами, без принуждения…
Тут же они узнали и о начале очередной русско-персидской войны. В Закавказье вторглась стотысячная армия персов. Эта весть слегка смутила Ломоносова и его товарищей — они чувствовали себя невольными дезертирами, в то время как их прежние друзья могли проливать кровь. Но они успокоили себя тем, что Персия не может считаться достойной противницей и будет разгромлена кавказскими войсками…
…В конце сентября они вошли в устье Томи, и на следующие сутки впереди завиднелись пристани и набережные Томска — последнего на восток крупного города Тобольской губернии…
…В начале XVII века Борис Годунов послал сургутского казачьего голову Гаврилу Писемского и тобольского стрелецкого голову Василия Тыркова основать острог на реке Томи, в татарских землях, для покорения этих земель и защиты населения от кочевых киргиз. Как ужились два этих орла в одной норе, история скупо сообщает, но острог исправно послужил целое столетие. С учреждением Сибирского тракта, указом о котором ознаменовалось начало петровского правления (дорога, правда, обустроена была лишь во времена Анны Иоанновны), город приобрел важное транспортное значение. Несмотря на то что во времена императора Александра тракт сместился к югу, на Омск и Красноярск, Томск сохранил узловое значение. Но с тех пор как на новой дороге возникли значительные ямские сообщества, основная часть грузов транспортировалась сухим путем. Протяженные обветшавшие пристани выдавали прежнюю значительность этого перевалочного пункта. Однако подгнившие причалы, немногочисленные пришвартовавшиеся суда свидетельствовали о давнем упадке речного пути.
В это время здесь проживало почти одиннадцать тысяч жителей. Председателем Томского губернского правления был отставной военный Игнатий Иванович Соколовский, до того губернатор, ставленник Сперанского. Он издавна приобрел репутацию заступника бедных и сирот. Но при Николае не слишком долго удержался у власти.
Сразу, как только пристали к берегу, путешественники подверглись нападению стражника, который пожелал немедля увидеть их паспорта. Полицейский надеялся на поживу с темных мужиков, но, увидев законным образом оформленные документы, понял, что придраться не к чему, и потерял к приезжим всякий интерес.
Между тем насущной заботой приезжих было сбыть с рук баркас и купить лошадей для сухопутного путешествия. Глубокая и вместительная лодка, в которой спокойно разместились два десятка человек со всеми припасами и упряжью для такого же количества лошадей, представляла немалую ценность на глубокой реке.
И в это время, как на заказ, на пристани показалась группа представительных людей, спустившихся с горы на колясках. Среди подъехавших выделялся довольно рослый пожилой мужчина с твердым правильным лицом, в атласной поддевке и сюртуке с шелковым жилетом. На ногах его блестели лаковые сапоги. Это был знаменитый томский купец Федот Иванович Попов.
Федот Иванович был самым дельным из четырех братьев — Ивановичей. Поповы была верхотурьинская купеческая семья, патриархом которой являлся дядя Ивановичей, Андрей Яковлевич. Вышли они из горного дела, а ничто, кроме войны, так не вырабатывает твердый характер, как рудник. Поднимались Поповы винными откупами — оплачивая государству будущий доход от виноторговли и торгуя хлебным вином, которое сами и выкуривали, — дело это было прибыльное, хотя и довольно темное…
С начала века Поповы брали крупные подряды на поставку соли и хлеба в казенные магазины Западной Сибири. В общем, благодаря подрядам величина капиталов, бывших у них в обороте, была сопоставима с размахом знаменитых иркутских купцов Сибиряковых, предводительствуемых Михаилом Васильевичем, гремевшим еще с екатерининского времени. Разумеется, все монопольные подряды на сотни тысяч рублей, иногда достигавшие и миллиона, причем часто — с поставкой по завышенным расценкам, — были возможны только в доле с губернаторами. Одни подрядчики входили в губернаторский фавор, другие выходили — но надежные Поповы всегда оставались в цене. Однако налаженное дело подпортил Сперанский. Появившись в Сибири, он предложил меры по раздроблению крупных подрядов, которые и были приняты. Цены упали. Ведомства, занимавшиеся снабжением солью и зерном, в значительной мере перешли на казенных подрядчиков. Из-за всего этого Поповым пришлось даже отдать в казну свою обскую транспортную флотилию. Брат Федота, Степан, ушел в рудное дело в Усть-Каменогорске, где был успешен… Сам же Федот Иванович занялся чайной кяхтинской торговлей, соперничая с Ксенофонтом Михайловичем Сибиряковым и перевозя тысячи пудов товара в оба конца: с китайской границы в Нижний Новгород и обратно. Кроме того, наметилось такое выгодное и ответственное дело, как поставки казенного свинца с кабинетских [31] заводов в Нерчинске в Санкт-Петербургский Арсенал.
Недавно же старик Андрей Яковлевич прибыл из одного из своих долгих пребываний в Петербурге и привез высочайшее разрешение на поиски и добычу в Сибири золота. В случае удачи обещаны были значительные льготы [32] …
Сейчас Федот Иванович, окруженный своими приказчиками, шел смотреть доставленный на судне из Тобольска товар, предназначенный для кяхтинского промена, и заодно собрался заказать себе катер для речных поездок. Товару было почти на миллион рублей, и оставлять его до зимы в Томске не хотелось. Между тем шедший рядом главный его приказчик Иван Дмитриевич Асташев, бывший чиновник, жаловался, что, на зиму глядя, трудно набрать людей для сопровождения груза в Забайкалье. (Впоследствии благодаря ловкости Асташев выбился в миллионщики, заняв в Томске место давно покойных к тому времени старших Поповых.)
В это время гордые обводы морского баркаса привлекли к себе внимание Попова. Один из младших приказчиков, получив указание, мигом подбежал к людям Ломоносова.
— Кто таковы будете? — спросил он, не здороваясь.
— Обдорски обыватели, — степенно отвечал Павел Куроптев. — А што?
— Счас бегите к хозяину, Федоту Ивановичу, да поклонитеся — и он вам сделает великую милость и всякое ободренье.
— Да кто ж он таков? — встрял Ломоносов.
— Наипервейший купец сибирской! — был ответ.
Слегка заинтригованные такой характеристикой, Ломоносов с Куроптевым подошли к группе, окружавшей томского воротилу.
— Поморы, стало? — утвердительно спросил Попов, разглядывая с прищуром вновь прибывших.
— Точно так, ваша милость, — не кланяясь, отвечал Петр.
Не был бы Федот Иванович купцом такого размаха, если бы за свою долгую жизнь не изучил досконально человека. Вот и здесь он привычно всмотрелся в людей.
В Ломоносове, помимо поморского типа внешности, доставшейся от предков, сразу угадал он военного человека — отставного или беглого, не предполагая, конечно, что перед ним целый майор.
— Хочу вашу лодку купить. — И тут же назвал предлагаемую цену — даже и по сибирской дешевизне невысокую. Впрочем, дороже, коль скоро лед должен был появиться на реках, сейчас все равно никто бы не дал.
— Идет, — ответил Петр, не торгуясь.
— Ну я вижу, ты решаешь все быстро. Это мне по нраву. Эй, Васька, давай деньги и сладь купчую! — махнул Попов приказчику.
— Тебя как зовут, человек? — вновь обратился он к Петру.
— Петр, — ответил он спокойно, так как в паспортах поменяны были только фамилии.
— Сказывал Васька, что обдорские вы?
— Точно так, с обских низовий.
— Не беглые? Паспорта у вас в порядке?
— Точно так, твоя милость, — ответил Ломоносов, уверенно глядя в глаза Попову.
— Так. И куда путь держите?
— Заработку ищем. Хотим к торговлишке кяхтинской пристроиться. Люди мы честные, работящие.
— И есть с чем?
— Капиталов ищще нету.
— Ну, так я вижу, рожи у вас честные, а потому предлагаю: мне двенадцать еще человек нужны с приказчиком, товар на Кяхту везти. От разбойничков беречь. И матросами на судне на Байкале поработать — там людей недостача. Оплата сдельная. Ну, решаешь?
— Нас восемнадцать, твоя милость.
— Мне двенадцать надобны.
— Так пушшай. Остальные тоды на своем кошту поедут.
— Ну, тогда пущай, мне не в убыток. Сладили?
— Сладили.
— Ну, тоды собирайтеся с богом, молодцы. С Василием идите, приказчиком, — он вас пристроит, наставит, как ехать с обозом. Подпишите с ним условие на год, что поступаете на мою службу. Паспорта свои, как положено, ему отдадите. Ступай.

0

47

Глава 47

Обоз

     
Когда Попов уехал, путешественники стали разгружать свое имущество и переносить его в сарай, куда отвел их хлопотливый молодой Василий. Здесь настелили в одной половине свежей соломы, так что спать можно было с отличным комфортом.
Затем ловкий Василий повел новоприобретенных работников на конский базар, расположенный на городской окраине. С ним пошли пятеро: впереди громадный Ломоносов, за ним светлоусый Лихарев, Андреев, бывшие гренадеры Рыпкин и Стрелков. Предполагалось, что четверо или пятеро «обдорцев» поедут верхом, а остальные — на дрогах. Базар нынче был людным: тут и окрестные мужики, и казаки, и староверы, «семейские», из дальних поселений, основанных тут при Екатерине, и сибирские татары. Все торгуются, предлагают и выбирают коней — кому смирную лошаденку, кому — скакового коня. Но приказчик сразу привел «мужиков» к знакомому барышнику и щедро предложил выбирать из стоящих у коновязи кляч. Однако Ломоносов, только глянув мельком на предлагаемых одров, сказал, что еще до Нижнеудинска им придется поменяться занятием с ними и тащить все на себе. И вместе с товарищами невозмутимо двинулся дальше по рядам. Он внимательно оглядывал бабки и копыта выставленных лошадей — нет ли тренщин и гнойников, осматривал спины и холки — нет ли где потертостей, заглядывал в зубы и смотрел репицы — словом, «поморы» нежданно для приказчика Василия показали себя знатоками конских статей. Цены на коней были приемлемые для тех, у кого была в заначке мошна с серебром, и они выбрали целую дюжину лошадей: восемь под седло и еще четырех — под упряжь для двух повозок, на которых должны были двигаться остальные десятеро товарищей. Коней сторговали удачно. Большая часть их была неприхотливыми сибирскими лошадками, хотя Ломоносову и пришлось подобрать коня покрупнее, себе по росту, чтобы ноги по земле не волочились.
От приобретения сбруи они отказались, чем вконец разочаровали Василия. Он-то намеревался хотя бы некудышнюю упряжь подсунуть им у знакомого шорника. С купленными конями в поводу отправились обратно.
Когда разобрались с транспортом, Василий попытался соблюсти хотя бы хозяйский интерес. Он повел новых работников в амбар со всяким хламом и, вывалив перед ними груду проржавелых пик, сабель и несколько фузей петровского времени, сказал:
— Вооружайтеся, господа обдорски. Дороги неспокойны — за хозяйско добро постоять, может, придется. А расплатиться за оружье потом можно, из платы вычесть.
Петр с ленцой вытянул ржавый сержантский протазан, современник Полтавской битвы, и, осмотрев критически, сделал едкое замечание:
— Что же его, хоть бы к воцарению государя Александра почистили… — Чем вызвал дружный счастливый смех своих товарищей. Это немного обидело приказчика.
— Мы люди промышленные, зверя добывали — у нас все свое есть, чужого нам не надо, — ответили они Василию уклончиво, с чем амбар и покинули.
Перед дорогой, по русскому обычаю, следовало хорошо попариться в бане. Новые работники не приминули это сделать. Василий увязался с ними и под соленые шутки и прибаутки, через густой пар внимательно разглядел спины всех обдорцев. На них он не нашел никаких следов телесного наказания — а значит, верно — не беглые каторжные. Но зато разглядел глазастый приказчик кое у кого шрамы, оставленные пулями и саблями — а значит, не мирные это были рыбари, а люди воинские в прошлом…
Вечером у Попова в гостиной в удобных креслах сидели Федот Иванович с Иваном Дмитриевичем Асташевым в одних жилетках, за столом, украшенным графинчиком коньяка, тарелками с балыком, хрустальными стаканами, и несколькими свежими, всего двухнедельной давности санкт-петербургскими газетами. И вели они степенную беседу о делах купеческих и о жизни политической в богоспасаемом отечестве. Тут и прибежал взъерошеный Василий, нарушив хозяйский досуг и оборвав хозяев на полуслове.
— Новые! Работники! Которые!
— Ты что, как заполошный, Васька? Говори дело! — рявкнул Попов, оставляя хрустальную рюмку.
Василий чуть попритих и живописал сначала покупку лошадей, а затем и то, как хотел выдать обдорцам несколько ржавых пик, за которые пришлось бы им тоже заплатить. Они же отказались, свазав: «У нас свое есть, этого не надобно».
И как после, проследив за ними, увидел, что они достают из своей клади вычищенные военные и охотничьи ружья и наточенные сабли с кортиками.
— Боязно за дело, Федот Иванович! С такими-то людьми! А их главный — только глянул на меня, как я понял — сущий ухорез! — голосил Василий. — Я с ними в бане мылся — чем только не колоты, не рублены, не стреляны!
— Ну, что скажешь, Иван Дмитриевич, — повернулся Попов к Асташеву.
— А не вышел у тебя навар с них, Васька, — вот ты и кляузничаешь на них, и только! — сказал главный приказчик. — Что же до людей, Федот Иванович, — то тебе решать.
И поразмыслив чуть, добавил:
— Я скажу тебе, что поморски мужики — они люди твердые и что обещали, то — сполнят. Правда и то, что ежели ты их надуешь в чем и они в своей простоте о том-таки доведаются, то здесь, даже не знаю, не хуже ли будет, чем с кавказскими абреками: чистые викинги и варвары делаются, когда освирипеют. Но ты ведь их надувать не собираешься, Федот Иваныч? — Он выразительно посмотрел на свего патрона, за которым водилось, что мог и работникам не заплатить. — А что оружные, значит, народ сурьезный, — дак тебе таких и надо. Стреляные-рубленые — значит бывали в переделках. В солдатах служили (Попов кивнул), да со службы ушли. Так здесь, чай, Сибирь! А только лишь пришедши, с местными-то варнаками не успели они сговориться, верное дело! Проследи, чтобы и не сговорились — Васька-от на что? Люди же тверезые — а такие, находясь на жалованье, в разбой не идут… Думаю, можно им доверить твое имущество.
— Ну, иди тоды, Василий, — завтра с утрева позовешь ко мне ихнего голову, — сказал Попов, отправляя приказчика. — Ну а ты, Иваныч, договаривай, что хотел сказать? — обратился он к собеседнику, когда Василий вышел.
— Если это все простые солдаты, то на двадцать человек хоть кого-то сквозь строй гоняли, стало быть, следы у него должны остаться. А я полагаю: сейчас, после известной замятни рассейской, за корону, много появилось тверезых людей, и совсем не рядовых солдат, которым подалее от Петербурха с Москвой надобно держаться. И время сейчас такое, что инда лучше и татем [33] быть, нежели на подозрении у властей, Федот Иваныч, — задумчиво протянул Асташев.
— Ты рассуди, — ответил купец. — Ежели какой человек да по своей воле в Сибирь двинул, значит, что? На власть он не умышляет. Коли так — да какое мне дело до каждого из работников? Вон, у меня их — сотни, а может, и тыщи! Если всех, кого по закону положено, в острог тащить, — в Сибири работать некому будет! Но ухо с ними ты, Иваныч, все равно востро держи — это стоило бы…
— Само собой…
Утром пораньше Ломоносов, в сопровождении бывшего бомбардира Чернякова (уговорились ходить по нескольку человек, чтобы нельзя было захватить поодиночке), пришел в городской дом Попова.
— Здравствуй, мил человек! — Несмотря на рань, купец был уже при полном параде.
— Слыхал я, что и в конях до тонкости понимаешь и оружие у вас хорошее. Видно, много ты повидал, человек.
— Есть такое дело. В конях разбираюсь, а хорошее оружие — что красна девка, славного молодца красит. Но на меня ты можешь положиться, господин купец, — прямо поглядел он в глаза Попову.
— Это хорошо. Понравился ты мне, человек, — согласно кивнул Федот Иванович. — Мне твое прошлое не надоть. Сибирь — она все счистит. Главное — мне верен будь. Ты мое добро сохрани, а я тебя прикрою.
— А что — пошаливают на тракте?
— Да вестимо дело — варнаки беглые в шайки сбиваются. Да и семейские, староверы, Катькой сосланные, тоже крепко озорничают по ночам… Беречься надо. Да если оружие будет — отобъетесь!
— Вестимо, отобъемся, — уверенно сказал Ломоносов.
— Ну, то-то… — похлопал его купец по плечу. — Отправляйтеся, молодцы, и будьте в надеже — за Поповым награда не встанет…
Караван вышел на слудующее утро. Его составляли шестдесят телег с тюками и ящиками товара. За ними двигались еще двое дрог, на которых сидело по пять новозавербованых «обдорцев», и еще одна — с общей поклажей каравана — котлами, запасной упряжью и прочим хламом. Впереди каравана ехали восемь верховых «обдорцев» и четверо доверенных людей Попова. В коляске с удобством катил за ними господин Асташев и с ним Василий, сидевший на облучке рядом с кучером. Замыкали караван десять нанятых казаков во главе с урядником. Вся эта орда двигалась неспешно, со скрипом и гомоном. Но, не делая дневных остановок, они проходили до пятидесяти-шестидесяти верст в сутки. Асташев торопился до конца октября дойти в Иркутск и застать навигацию. Не то пришлось бы ждать, пока установится верный лед, или тащиться по лесным трущобам вокруг Байкала.
В неделю они прошли шестьсот верст до Красноярска. Город у стрелки Енисея и реки Качи в начале XVII века построили казаки, как крепость против енисейских тюрок. А развиваться Красноярск начал с открытием все того же Сибирского тракта. Пожар, в екатерининское время уничтоживший старый город, дал возможность распланировать новый — упорядоченный, по образчику Санкт-Петербурга. Нынче здесь правил гражданский губернатор, Александр Петрович Степанов, бывший военный, некогда ходивший с Суворовым через перевал Сен-Готард и дравшийся на Чертовом мосту.
Здесь Асташев в обществе известного подрядчика Михаила Коростелева пообедал и выпил рюмку-другую, а обозники получили выходной.
…Еще в Томске Петр вызнал, что нескольких тщательно охраняемых арестантов с фельдъегерями уже провезли на восток. В Красноярске из застольных бесед выяснилось, что провезенных каторжников было примерно два десятка, и это точно были мятежники.
Наутро, приведя в трезвое состояние похмельных ямщиков, обозные двинулись в сторону Нижнеудинска. Ночи становились все холоднее.
На полдороге к Нижнеудинску случилось происшествие. Здесь дорога шла через пересеченную местность.
…Из лесу раздался дружный вой, и со всех сторон сразу высыпало из-за деревьев человек восемьдесят. Все с замазанными или закутанными лицами, вооруженные ружьями, косами, рогатинами. Несколько главарей были верхами.
— А ну, стой, — не то всех побъем! — закричал их предводитель, человек громадного роста, сидевший на настоящем битюге. Раздались несколько выстрелов — с козел упал один из ямщиков, задело кого-то из казаков. Лощади, везшие астаховскую коляску, заржали и поднялись на дыбы. Коляска перевернулась. Наступил миг, предыдущий перед паникой. Казаки, казалось, оробели при виде такого многочисленного противника. Ямщики тоже не были готовы жертвовать собой за хозяйское добро. Они кинули вожжи и бросились с козел в лес.
— Отряд, стройся в линию! — В этот миг прогремел над трактом голос Ломоносова. Его люди, с ружьями в руках, соскочили с дрог и образовали линию. Сам он, взяв коня в повод и сняв со спины ружье, стал с фланга. Засада была устроена грамотно: чтобы бежавшие не подняли тревоги, позади каравана тоже выскочили человек двадцать. Именно против них и выстроились защитники.
— Целься! — рявкнул Петр. — Огонь! — Протрещал залп, пять или шесть разбойников упали, остальные, не ожидавшие такого отпора, пустились наутек в лес.
— Перезарядить! Черняков, командуешь за меня! Казаки! За мной, марш! — Петр птицей взлетел на коня и погнал в голову растянувшегося на четверть версты каравана. По пути они сшибали с ног разбойничков, до времени бросившихся поживиться товаром с подвод.
Находившийся в голове колонны десяток всадников под командой Лихарева тоже собрался в шеренгу и дал залп прямо из седел по наступающему противнику. Затем, выхватив сабли и абордажные клинки, всадники атаковали разбойников. Прорвавшись, они сразу же развернулись и снова пошли в атаку. Однако в голове каравана было почти полсотни нападавших. Поэтому немногочисленных защитников каравана легко окружили, и двое людей Попова заплатили уже за храбрость своими головами, Лихарев был ранен в руку, а Чижову распороли ногу, и он сползал с седла. Остальных разбойники собирались вытащить из седел и зарезать. Чудо, что никто из «обдорцев» еще не был убит, продолжая отбиваться от наседающих грабителей. В это время с тылу на разбойников налетел Ломоносов.
— Паберегись! — заревел он, выстрелив сразу из двух пистолетов, бывших у него за поясом, и со своим неразлучным палашом обрушился на разбойников, раздавая разящие удары направо и налево. Не весьма вооруженные, грабители разлетались от него как кегли. На секунду оглянувшись, он увидал, что за ним следуют только шестеро казаков. Остальные, как видно, «растерялись». Тем не менее этот маленький отряд разметал часть разбойников и объединился с окруженными товарищами.
— Бей их, их мало! — закричал главарь, до того державшийся немного в стороне, и во главе нескольких всадников, с саблей в руке налетая на Ломоносова. Он понимал, что этот человек — центр всей обороны. По тому, как главарь раздавал тяжелые удары и, походя, свалил одного из казаков, Петр понял, что перед ним достойный противник. Они схватились — окружающие даже расчистили пространство для единоборства богатырей. Предводитель разбойников сражался как опытный кавалерист, нанося саблей быстрые, точные и сокрушительные удары. Однако Ломоносов отразил их, а затем перешел в наступление, и прежде чем его противник перестроился, зарубил его страшным ударом.
— Фрола убили! — закричали разбойники. — Бежим!
Тут на них с последними силами обрушились защитники обоза, и грабители бросились в лес. В это время из хвоста, наконец, подбежали пешие, предводительствуемые Черняковым, и дали нестройный залп — разбойники бросились врассыпную. Тут выяснилось, что бывший бомбардир присоединил к своему отряду еще трех «растерявшихся» казаков при помощи известного метода — кулаком в ухо. Еще один казак был убит на месте, а другой слишком быстро направился в сторону Красноярска, чтобы его можно было догнать.
— Семья у него большая — кто кормильцем-то будет? — объяснил это урядник безо всякого смущения.
Петр, спешившись, остановился над сраженным главарем и снял с него маску. Это был не старый еще мужчина, обросший русой бородой. Лицо его, уже мертвое, отличалось некоторым зверством, но, как отметил для себя Петр, не большим, чем у многих военных, которых он знал. Почему этот русский молодец должен был умереть как собака на большой дороге, и еще два десятка других вместе с ним? Сдвинув низко нависший надо лбом убитого чуб, Петр увидел клейменую надпись «вор», которую пытались вывести. Значит, это был беглый каторжник, варнак, как их называли сибиряки. Должно быть, в его шайке было немало беглых — варнаков, среди которых, наверное, встречались и бывшие солдаты. Кстати, Петр отметил, что по лошадям разбойники старались не стрелять, чтобы захватить их, ибо лошадь в Сибири — большая ценность.
Тем временем из-за перевернутой коляски появился прихрамывающий Асташев, коричневый сюртук которого приобрел пыльный оттенок, с разряженными пистолетами в руках. Со слезами на глазах он обнял Ломоносова и поблагодарил остальных героев за свое спасение.
Коляску поставили на колеса. Кучер ее пострадал, но Василий отделался одними синяками. Приведя обоз в порядок, то есть, убрав с дороги трупы разбойников, погрузив на дроги своих убитых и раненых и созвав сбежавших возниц, часа через полтора они двинулись вперед. Одни из дрог отдали раненым, кто-то пересел на освободившихся лошадей, другие — на оставшуюся повозку.

0

48

Глава 48

Славное море

     
Слаженные, умелые, как у воинской команды, боевые действия «обдорцев» сильно укрепили некоторые подозрения господина Асташева, чем слегка подпортили его радость.
Дойдя до Нижнеудинска, Асташев сообщил властям о шайке разбойников, совершившей нападение на обоз. Такая крупная шайка была редкостью в Сибири. Поэтому, несмотря на вероятность того, что с гибелью главаря она рассыпется, тотчас послали нарочного в Красноярск, прося о посылке воинской команды. Нижнеудинский полицмейстер приготовил, со своей стороны, полицейскую команду, куда собрал большинство стражников и добровольцев, и с этим отрядом отправился навстречу красноярцам.
А обоз, передохнув день в Нижнеудинске, двинулся дальше. К нему присоединили еще одну телегу, чтобы вольготно ехалось легкораненым. На переезде через бурливую Уду, только покинувшую высоты Удинского хребта, какой-то пожилой, но еще крепкий человек лет пятидесяти, в мещанской одежде, удочкой ловил рыбу.
Взглянув на него, бывший поручик Пензенского полка Николай Лисовский побледнел и, подъехав к Ломоносову, наклонился к его уху:
— Отстанем!
— Что такое? — спросил его Петр, когда они остались в одиночестве.
— Этот человек на берегу — Флегонт Миронович Башмаков, герой всех войн России, начиная с Итальянского похода Суворова. Бывший полковник Девятой дивизии, разжалованный в рядовые за пропитие полковых денег. Я слышал, что он был осужден военным судом по делу о «мятеже» Черниговского полка.
— Подъедем? — лаконично предложил Петр.
Когда весь обоз миновал переправу, они подъехали к Башмакову. Тот оглянулся.
— День добрый, Флегонт Миронович! — сказал Ломоносов.
— Здорово, братцы! А вы кто такие? Откуда меня знаете? — Выцветшие голубые глаза настороженно перебегали с одного лица на другое.
— Господин полковник! — сказал Ломоносов.
— Я уже никто, — перебил Башмаков.
— Слышно было, что вас, как и других разжалованных, приговорили через строй? — вмешался Лисовский.
— Пока существуют русские войска, полковников, даже разжалованных, никто не посмеет отправить под палки! — Башмаков выпрямился, и глаза его блеснули. — Подержали под замком, да и турнули сюда. Навечно.
— Вы не хотите приобрести свободу и помочь выручить товарищей, попавших на каторгу?
— А кто вы такие, чтобы я с вами говорил на эту тему? — подбоченился Башмаков.
— Бывший майор Ломоносов и бывший поручик Пензенского полка Лисовский, официально мертвые! — представились подъехавшие.
— И много вас?
— Несколько человек. Мы идем к Байкалу с обозом.
— А ежели б я вас взял и выдал? — прищурился разжалованный полковник.
— Не прожили б минуты! — ответил Петр.
— О, вот это я понимаю! — сразу ухмыльнулся Башмаков.
— С такими людьми и ушел бы. Да только, вот, как скрыться так, чтоб не искали? А у нас искать ведь умеют!
— Вот вам одежда. — Ломоносов тут же достал из чресседельной сумки и бросил бывшему полковнику крестьянские штаны и кафтан, которые тот ловко поймал. — А ваше платье бросьте в реку, чтобы застряло в прибрежных ракитах. Решат, что вы утонули. Полиции в городе сейчас почти нет, искать будет некому. Время уйдет. Про вас начальнику обоза скажем, что вы дядя мой, Мирон. Притворитесь больным.
— Ну, племянник, я вижу, ты хитер! — заметил ссыльный. Он быстро переоделся, кинул старую одежду в омут. После этого он вскочил на круп коня позади Лисовского, и все трое исчезли в тайге.
Потом Ломоносов опередил товарищей и, догнав обоз, послал назад Андреева, с лошадью в поводу. Затем, услав под каким-то предлогом казаков в голову каравана, он сделал знак, что можно нагонять. Башмаков подъехал меж двух своих новых товарищей, весь скрюченный, точно тяжело больной. Ломоносов поместил его на шедшую замыкающей телегу с ранеными Лихаревым и Чижовым. На телеге было много сена, и беглеца хорошенько закамуфлировали. Похоже, что никто чужой его не увидел.
Вечером, на стоянке, Петр подошел к Асташеву и сказал ему озабоченно:
— Я тут захватил с нами двоюродного дядю, он в Иркутск едет. Он болен, дохтуру показать надобно в Иркутске.
— А паспорт есть у него?
— Паспорта нет. А разве нужен? Он ненадолго едет.
— Ну…
— Вот я тоже думаю, что и так доедет, — довольно нагло сказал Ломоносов.
Кто будет искать беглого ссыльного в тайге Ангарского кряжа? Тем более что все указывало на то, что он утонул в бурливой Уде. Так и отписали в Санкт-Петербург…
Когда получено было это известие Бенкендорфом, он пришел в бешенство.
— Кто поверит, кроме этих идиотов, что человек, пропивший полковую казну и не застрелившийся от бесчестья, может сам утопиться!
— Но они пишут, что он утонул, а не утопился! — заметил Магнус фон Фок, находившийся тут же.
— Да он плавает как рыба! — взорвался Бенкендорф. — Они при мне с атаманом Платовым сначала напились до состояния риз, а потом на спор переплывали Дунай с трубками в зубах! — Александр Христофорович, впрочем, в данном случае выдавал историю, услышанную где-то, за самим им увиденное.
К концу октября обоз пришел к Байкалу, в Иркутск. Двухстотлетний город располагался на правобережье, в излучине быстрой свинцовой Ангары. В центре его, на высоком берегу над рекой, на месте старого казачьего острога, высились столетние беленые соборы. Неподалеку поднимался выстроенный в начале века в классическом стиле «белый дом», служивший резиденцией генерал-губернатору. Новые каменные и деревянные здания в центре сменялись на окраинах одно-двухэтажными домами из почерневшей от времени лиственницы. Здесь город поднимался на склоны невысоких сопок. Город выглядел довольно чисто, благодаря неусыпному попечительству гражданского губернатора пятидесятилетнему генерал-майору Ивана Богдановича Цейдлера, со скукоженной немецкой мордочкой. Некогда ставленник Сперанского, осторожный Цейдлер был не такой лихоимец, как пестелевский русак Трескин. Здесь их настигла весть о коронации императора Николая I, состоявшейся 6 сентября в Москве.
До ночи устраивали караван на стоянку. Утром Асташев поехал с подарком от Попова к иркутскому губернатору. Потом Асташев направился в иркутское Адмиралтейство, чтобы там выяснить насчет ближайших перспектив переправы через «море», как называли великое озеро Байкал. Несмотря на уже являвшиеся морозы, озеро долго еще должно было оставаться незамерзающим. Однако осенние бури уже не раз прерывали сообщение.
Когда он вернулся, выяснилось следуюшее. Казенные суда возили через озеро по преимуществу людей. А перевозка крупных грузов судами через Байкал, в сущности, находилась в руках двух купцов: Ксенофонта Сибирякова, с которым отношения у Поповых были неважнецкие (ввиду того, что заказ на доставку нерчинского свинца в Санкт-Петербург недавно уплыл в поповские руки), и Ивана Шигаева. У Шигаева судно было, но людей он не давал, кроме одного кормщика.
— Мы люди морские, выручим, не сомневайтесь, Иван Дмитриевич! — обнадежил Ломоносов старшего поповского приказчика. Тот, впрочем, на это и рассчитывал.
— Идем в Лиственичный, там будем грузиться на корабль! — Асташев поднял на ноги своих подчиненных и велел немедленно готовиться к выходу.
Тут хватились Башмакова. Спешно отправленные на поиски «обдорцы» обнаружили того в каком-то кабаке, где он успел уже принять полштофа и угощал случайных собутыльников, среди которых могли свободно быть полицейские ярыжки! Под благовидным предлогом его извлекли из теплой компании и доставили в обоз. Ломоносов проклял себя, что дал разжалованному полковнику деньги.
— Прости, Петя, — сморкался Башмаков в полу Ломоносова. — Чуть не подвел тебя старый пъянчуга!
Обоз направился вдоль быстрой Ангары к Байкалу. По сторонам тянулись порыжелые березы и вечнозеленые сосны. На следующий день миновали глубокое ущелье, постепенно расширявшееся: по нему Ангара, имеющая здесь версту в ширину, стремительным потоком вырывалась из Байкала. В середине потока темнела, едва приподнимаясь над водой, небольшая скала.
— Шаман-камень называется, — сказал старый бородач-ямщик. — Буряты говорят — это обиталище ихних чертей-онгонов [34], которым они приносят умиолостивительные жертвы. Почти в шестидесяти верстах от города, близ скалистого истока Ангары, находился поселок Лиственичный [35], служащий аванпортом Иркутска на Байкале и его же верфью.
…Постепенно расширяясь во весь горизонт, великое озеро предстало наконец перед Ломоносовым и его товарищами во всей своей грозной красе.
Вправо уходил низкий мыс, горы на противоположном берегу скрывала дымка, и озеро казалось бескрайним. Кобальтово-синее в спокойную погоду, нынче оно с шумом перекатывало свинцовые волны с белыми головами. На этом берегу становилось ясно, почему древние монгольские народы обожествляли это грозное место.
— А немалое оно, это «славное море»! — заметил задумчиво моряк Черняков.
По берегу уже виднелась тонкая корочка льда, с пристаней свисали сосульки.
Сопки, нависавшие над Лиственничным, покрывала тайга. Сам Лиственичный теснился на узкой береговой полосе, лишь некоторые его дома взобрались на лесистый крутой склон. Большей частью она состояла из одной улицы с двумя рядами домов, причем ближний к озеру ряд стоял на сваях почти у самой воды. С юга поселок ограничивало пройденное обозом ущелье. С севера же от ветра поселок защищали крутые скалы, почти отвесно спускавшиеся в воду. Именно там, прижатые к скалам, виднелись старая верфь и пристань, куда и направился обоз.
Возле пристани стояло несколько больших байкальских судов, которые также называют большими дощаниками — в отличие от малых, или паузок. Судно, перед которым остановились подводы и стали разгружаться, имело широкий корпус плавных обводов, длиной саженей двенадцать [36]. Оно было плоскодонным, чтобы всегда можно было зайти отстояться в бухту. Короткая мощная мачта, судя по всему, предназначалась лишь для одного прямого паруса, а длинный бушприт мог дать приют сразу трем кливерам, повышавшим маневренность судна при неустойчивом ветре. Чижов и Окулов с жадным интересом рассматривали судно незнакомой конструкции. Чижов сразу определил его грузоподъемность в сто пятьдесят тонн.
— Бушприт такой же длинный, как у гукеров, — заметил Чижов. — Но это не утвержденный адмиралтейством проект.
— Я слышал, что их тут стали строить ссыльные архангелогородские мастера, — ответил его товарищ. — И они ходят по здешним волнам лучше, чем адмиралтейские галиоты.
Погрузка между тем пошла полным ходом. Товары с телег переносили прямо на борт слегка раскачивающегося под волнами судна. Ящики и кули тащили на спине в неглубокий трюм и там складывали. В погрузке участвовали все, включая ямщиков.
Неподалеку стоял, уже без снастей, двухмачтовый галиот, очевидно, построенный по упоминавшемуся адмиралтейскому проекту. Его борта хранили отчетливые следы неблагосклонной стихии. На берег с галиота спустился среднего роста молодой капитан-лейтенант и, подойдя к обозу, поздоровался с Асташевым. Это оказался командир байкальской флотилии Николай Вуколович Головнин. Завидев его, Чижов, тут же узнавший капитан-лейтенанта, натянул шапку на нос и шепнул Ломоносову, что этот моряк учился с ним в Морском корпусе и был на два года старше его по выпуску. За сим он тут же ретировался позади телег.
— Иван Дмитриевич, рад тебя видеть, — сказал моряк Асташеву.
— Никак ты переправу затеял, на зиму глядя?
— Дело требует!
— Зря! Гляди, как баргузин играет — пока вам не выйти! — Он указал на озеро, на котором студеный северо-восточный ветер гонял волны. — Ну, правда барометр падает — глядишь, к завтрему верховик, может, уляжется. Однако сам знаешь, осенние погоды неустойчивые — время штормовое. За сутки, пока плывешь, ветер переменится, а горная [37] ударяет без повестки! У Сибирякова, вон, судно утопло — весь свой чай подмочил. Смотри, на западе облака — это значит, непременно култук грянет. Хоть он и в бейдевинд вашему судну, но разыграться может и не на шутку — ты это знаешь! А то еще, не дай бог, отгонит к северу — сколько еще вертаться будете!
— Ничего, Николай Вуколович, не впервой!
— Ну смотри! К тому же судно-то ведь не новое, ему уже лет пять, если не больше, а век у дощаников не долог!
— Что же, придется рискнуть! И жизнь одна, и фортуна тоже одна. Ставим баш на баш. Товар надо доставить в срок, а ждать, пока санный путь станет — месяца полтора… Хотел тебя спросить — не поможешь ли людьми? У меня есть поморы, с низовий Оби, и я думаю — они справятся, если только будет над ними опытный моряк.
— Дам тебе своего боцмана, больше не могу: сейчас надо казенные суда ставить на зиму до мая — на работы люди нужны. Если б поранее приехал!
— Что ж! Ну и на том спасибо! — поблагодарил Асташев.
— Приходи на обед, Иван Дмитриевич! Жена ждать будет!
Головнин попрощался, сел на лошадь и уехал.
Погрузка продолжилась и на следующий день. Ветер действительно стал падать, и в волнах Байкала все больше стало проглядывать сини. Перегрузив, наконец, товар, Асташев рассчитал ямщиков и отправил их в Иркутск за обратным грузом, чтобы им не ходить в Томск порожняком. Всех лошадей продали, чтобы закупить новых за Байкалом.
На следующее утро, как и предсказывал Николай Головнин, противный ветер стих. Едва рассвело, завиднелся Байкал, стелющийся ртутной гладью. Когда солнце взошло, море приняло изумительно синий цвет, свойственный только глубоким водам. Небольшой бриз задувал с юго-запада, словно обещая недолгое плавание. Горы на противоположном берегу были хорошо видны — до них и было-то только тридцать пять верст по прямой. Однако плыть предстояло на северо-восток, к устью реки Селенги, пересекавшей забайкальский хребет Хамар-Дабан.
Команда судна, которую составили невыспавшиеся «обдорцы», готовилась к отплытию под командой байкальского боцмана. Кормщик проверял рулевые гужи.
Однако горы на той стороне уже скрывала поднявшаяся дымка — верный признак надвигающегося юго-западного ветра, называемого култук. Там, на юго-западе, темнели тучи, притягивавшие время от времени беспокойные взоры боцмана и рулевого, поторапливавших своих новых матросов крепким словцом. Впрочем, опытные моряки, скрывавшиеся под видом мужиков, приятно поразили боцмана сноровкой, с которой ставили паруса. Ломоносова же удивило большое количество погруженных на борт съестных припасов, рассчитанное не менее как на неделю, — хотя к устью Селенги при попутном ветре они могли дойти за пятнадцать — двадцать часов.
— На Байкале против ветру не ходют, отстаиваются. А то занесет на север, и будешь там болтаться, докуда озеро льдом не возьмется! На одной рыбе, быват, месяцы сидели! Так, святому Николаю молись! — ответил ему боцман.
Наконец, часам к семи судно скрипя отвалило от пристани. Асташев стоял на носу с подзорной трубой, поставив ногу на бушприт, как заправский Нельсон.
Ветер нес судно прямиком на северо-восток, к дельте Селенги — торговым воротам в Забайкалье. Первые несколько часов плавания прошли спокойно, судно скользило по озеру: по обоим берегам виднелись темные лесистые горы. Затем надвинулись низкие дождевые тучи с юго-запада, ветер стал свежеть, разводя волну, воздух отсырел и леденил кожу.
— Беда, култук идет! — обеспокоенно обратился боцман к Асташеву. Култуком на Байкале называют ветер с дождем, прорывающийся на Байкал с юго-запада сквозь низменность ангарских ворот. — Надо снасти стропить и идти в отстой, к подветренному берегу! — сказал он главному приказчику.
— Покуда нормально идем — судно не перегружено, может, успеем! — отмахнулся Асташев. Между тем, оставаясь попутным, ветер все свежел. Уже пошли волны, хотя пока только на некоторых из них виднелись небольшие клочки пены. Казаки угрюмо крестились. «Обдорские» же, видавшие морские бури, где волны были размером больше корабля, успокаивали их:
— Не дрожи, земеля — это так, слегка! Ето тебя покуда баюкает!
— Не подрифить ли грот? — спросил Окулов Чижова риторически.
Тот согласно кивнул, прищурясь на потемневшее небо.
— Самое время. Взять грот на рифы! — громко отдал команду бывший лейтенант морякам, игнорируя боцмана. Команда была четко выполнена. И вовремя. Потому что тут же, с шумом, налетел шквал, однако утащить большой парус, уменьшенный наполовину, уже не смог. Но зато мелкий осенний дождь промочил всех до нитки.
— Надо к подветренному берегу! — крикнул теперь уже Асташев.
— Поздно! — ответил боцман, указывая на размашистые волны, белые гребни которых уже достигали планшира. — Повернем — скулу разобъет! Молись!
Судно переваливалось с волны на волну, ветер продолжал усиливаться, переходя в шторм, срывавший пену с волн. Тучи нависли. Корпус судна немилосердно скрипел, мачта трещала.
— Станичники, в трюм — откачивать воду! — приказал Чижов, первым поняв грозящую судну опасность: от качки и ударов волн пазы неминуемо расходились, паклю выбивало, и в трюм начинала поступать вода. Казаки ссыпались вниз. Асташев беззвучно молился, глядя на разбушевавшиеся темные волны, грозившие поглотить судно. Ломоносову тоже было не по себе, но он не давал вида, что в душе его уже поднимается липкий страх, и только силой воли он гонит его прочь.
— Очистить грот! — приказал Чижов. Парус спустили. Теперь судно шло на вытянутых треугольных кливерах [38], однако скорость его почти не уменьшилась. Сейчас надо было следить, чтобы судно не вынесло к наветренному берегу и не разбило о камни, поэтому направление взяли на несколько румбов к северу. От этого волна набегала не прямо с кормы, а слева сзади, и немилосердно раскачивала судно, не имеющее киля.
— Выручи, брат! — вдруг воскликнул умоляюще Асташев, хватая Чижова за руку. Затем, точно устыдясь порыва, отодвинулся, продолжая молиться уже вслух. Его примеру последовали те из его людей, кто был наверху. Рев волн заглушал человеческий голос.
— Молодцом держится суденышко! — наклонился Чижов к уху Петра, чтобы быть услышанным. — Груз хорошо положен, поэтому оно остойчиво. Но бортом волну нам ловить нельзя — может перевернуть! — Судно раскачивалось на волнах, упорно противостоя буре — хрупкая скорлупка бросала вызов могучим силам стихии!
В борьбе со штормом прошло несколько бесконечных часов. Очередной шквал сорвал передний кливер, о чем возвестили взволнованные крики матросов. От этого судно, оставшееся на стакселе и втором кливере, сделалось рыскливее, больше уваливаясь под волну. Однако продолжало держаться на курсе. Затем вдруг култук начал явственно стихать — тучи разредились, ветер уже не срывал пену с череды грозных валов. Вряд ли поменялась погода — скорее, они уже выходили из полосы, в которой дул этот ветер. Наконец, сквозь порывы туч проглянуло солнце.
Буря ускорила их движение, поэтому, когда люди с расшатанного бурей судна, с порванными снастями узрели, как прорвавшееся сквозь тучи алеющее солнце уже цепляет западный край Байкала, на темнеющем восточном берегу блеснула серебристая полоса, вдающаяся в озеро.
— Селенга, слава те господи! — воскликнул боцман, крестясь. Весь путь был пройден за световой день. Как стемнело, несмотря на еще гуляющую волну, они сумели войти в селенгинское устье и пристать к берегу.

0

49

Глава 49

Забайкалье

     
На следующий день, наняв ямщиков, Асташев перегрузил товар на телеги — это заняло немало времени. Но уже наутро он двинулся на Верхнеудинск [39]. Река Селенга прорывала стену Хамар-Дабана, окружавшую Байкал с юго-запада. Дорога шла вдоль реки, а от Верхнеудинска, вместе с ней, сворачивала на юг, к пограничной Кяхте. Селенга начиналась в Монголии, и начало ей давали коренные монгольские реки Тола и Орхон, на которых лежали развалины древних монгольских столиц.
Асташев ехал теперь в наемном экипаже — его коляска осталась за Байкалом. Он был задумчив. Конечно, он хорошо вознаградил спасших его «обдорцев». Но во время бури они, не стесняясь, употребляли специфическую морскую лексику. Четкость морских команд и грамотность их исполнения совершенно укрепили его в мысли, что «обдорцы» вовсе не те, за кого себя выдают. Однако идея обратиться к казачьему атаману, резиденция которого находилась в Верхнеудинске, если и проскользнула у него, то как дежурная. «Уж если эти люди на него работают, не все ли равно, кто они?» — повторил он вслед за Поповым.
В Верхнеудинск обоз пришел через день. Город, лежавший на слиянии Селенги и Уды, окружала степь. В числе первых острогов в Забайкалье, еще в середине XVII века он был основан казаками и успел выдержать пару монгольских осад в 1680-е годы, во времена правления на Руси царевны Софьи. Но потомкам богдо Чингисхана оказалось не под силу выжить отсюда русских. И русским сильно помогли против монголов местные буряты, еще несколько десятилетий тому назад сами сражавшиеся против пришлых казаков.
…К обозу, как обычно, сбежались любопытные, взрослые и детвора. Быстро разошлась по городку история о том, как дощаник Асташева прошел сквозь бурю. Всех восхищало храброе поведение новичков на Байкале. Местным жителям трудно было поверить в существование еще более грозной стихии — такой как океан, с которым некоторые из этих новичков были хорошо знакомы. В Верхнеудинске обозники сумели отдохнуть и закупили новых лошадей. Припасы пополнили в просторной лавке купеческого сына 1-й гильдии Григория Шевелева, грамотного и любознательного молодого человека, лет не более двадцати пяти от роду.
Ломоносов завел с Шевелевым разговор, охотно им поддержанный и, между прочим, спросил, не проезжали ли недавно через Верхнеудинск знаменитые арестанты?
— Точно, пробегали на почтовых, двадцать человек, еще летась. Бегли на Нерчинск и, сказывают, свезли в Нерчинский завод, — ответил Шевелев и так страшно скосил глаз, что Ломоносов понял: допер умный купчишка — неспроста такие вопросы ему задают. — А я не донесу, не боись, — задорно вдруг сказал Шевелев. — У нас крепостных нетути, чтобы бояться потерять, ежели праведный царь сядет.
Ломоносов хотел ему сказать было, что большинство сторонников Константина не помышляли о немедленной отмене крепостничества, но решил не разочаровывать сибиряка.
Утром в сарай, где ночевали работники Асташева, хозяйка принесла котел с горячим напитком цвета английского кофе с молоком, которое пару раз пробовал Петр. Но это было не кофе. Выпив глоток из большой чашки, он ощутил, что это какой-то жирный суп с явным привкусом чая. Густая болтанка из муки и молока с чаем.
— Что это? — скривился он с непривычки.
— Учись, паря, ты теперяча в Забайкальи. Это монгольский чай — с мукой и молоком иль с маслом — у тех кто подостаточней, — сказала ворчливо женщина. — Ты-то, чай, не барин, штоб байховый чай с сахаром питать? А так и сыт, и напоен. — И она была права: одолев свою порцию, Ломоносов почувствовал себя вполне сытым, будто позавтракал. Так они познакомились с обычным блюдом кочевых народов Азии.
После завтрака обоз вышел из городка на юг, переправившись через быструю Уду. Тут-то хватился урядник двух казаков, но найти не смог — видно, валяются где-то пьяные.
— Ну ужо я им пропишу прописи, ежели не догонят седни же! — погрозился он.
Молодых казаков звали Ерофей Нелюбин и Федор Палица — оба в деле под Нижнеудинском показали себя как люди храбрые. И обоим им подневольная тридцатилетняя казачья служба была в тягость.
День был ясный и холодный. Теперь все люди Ломоносова ехали верхом на невысоких выносливых сибирских лошадках, которых по происхождению правильнее было назвать монгольскими. Они замыкали обоз.
За переправой Петр подъехал к Асташеву.
— Господин Асташев, ну вот, я вынужден попрощаться с вами — нам далее на восток.
— Как это?! Вы же все собирались в Кяхту? — чуть не вывалился из коляски Иван Дмитриевич.
— Мы передумали.
— А как же контракты? Вы обязаны их выполнить! — возмутился Асташев.
— Думаю, свой долг мы отработали под Нижнеудинском и на Байкале.
— Как же вы уедете без паспортов?
— А и верно — хорошо напомнили, не то пришлось бы догонять. Василий! — кивнул он младшему приказчику. — Отдай-ка наши паспорта.
— Это как, да мы к атаману… — начал было Василий, но осекся, глядя на невесть откуда взявшееся пистолетное дуло. Он покорно достал шкатулку и подал кипу паспортов. Ломоносов небрежно сунул их в поморскую коробку с крышкой на пазах, висевшую у него на шее, и поднес два пальца к шапке, на польский манер. Затем развернул коня и сделал знак своим людям следовать за ним.
Все произошло довольно незаметно для ямщиков. Асташев долго смотрел вслед двум десяткам всадников, исчезающим за рекой. Они составляли две трети его людей, и теперь надо было нанимать еще казаков или бурят для сопровождения груза на остающиеся две сотни верст до Кяхты. Ведь не так далеко отсюда находился Петровский завод, откуда часто бежали ссыльные. Асташев чертыхнулся, подозвал урядника.
— Урядник, поезжай-ка в село — приведи десятка полтора казаков, до Кяхты. Скажешь — прежних людей в Нерчинск отправил.
Оставив обоз Попова, отряд Петра, теперь состоящий из двадцати человек, не считая его самого, продолжал движение в сторону Нерчинска. За Нижнеудинском к ним присоединились двое пропавших казаков. Оба они проявили себя как люди храбрые и в то же время явно тяготились своим подневольным положением. Каковое, как и почти для всех россиян, весьма маловероятно было изменить обычным путем.
На семистах верстах до Читы находились лишь три деревни, да бурятские стоянки. Людных мест путники старались избегнуть. Попадались навстречу верховые буряты со всегдашним колчаном у бедра. Бурятам путники говорили, что едут на зимнюю охоту. Ночевали они обычно в лесистых местах, биваком. На мерзлую землю стелили лапник, и посередине бивака поджигали три бревна, положенные домиком. Этот сибирский способ называется нодья — стволы горели всю ночь, давая достаточно тепла, чтобы согреть спящих вокруг людей. С собой у них были запасы муки, овса для лошадей, некоторый запас моченых яблок и клюквы для предотвращения цынги. Куроптев для того же советовал жевать горьковатую хвою.
Пока добрались до Яблонового хребта, речки замерзли. Однако снега в Забайкалье было очень мало. С заиндивевшего лесистого перевала, в долине Ингоды, увидали деревню на холме, состоявшую из двух десятков домов, деревянную церковь с колокольней и старый острог. Это была Чита, основанная казаками. До сей поры, как, впрочем, и позднее, она имела по преимуществу значение перевалочного пункта на дороге от Байкала к рудникам. Опасностью вдруг дохнуло это небольшое село на Ломоносова. По какому-то наитию он повел товарищей вокруг, падями. Хотя он и не знал еще, что с недавнего времени не начальник рудников и не казачий атаман были главными в Чите, но генерал Лепарский со своими плац-адъютантами, еще только прибывшие сюда после коронации в Москве. В Чите уже приготовили составленную из частных домов, обнесенных общим частоколом, временную тюрьму для тех, кого привезут из крепостей на западе империи. Отсюда им предназначалось попасть в новый острог, спешно возводимый на гиблом Акатуе.
…Перевалив в узкую извилистую долину реки Ингоды, стесненную горами, они двинулись в сторону Нерчинска…
…Новые широкие улицы Нерчинска прямы и голы; и весь он своим казенным видом напоминает разросшееся присутственное место. Это новый Нерчинск, расположенный выше старого, снесенного наводнением в 1812 году. Прежний Нерчинск заложен был в степи воеводой Афанасием Пашковым в 1658 году, в завершение трехлетнего похода из Енисейска. Городок стал центром Забайкалья. Нерчинские казаки впоследствии имели не одно столкновение с хоринскими бурятами, которые то откочевывали за Онон, в монгольские пределы, то возвращались обратно. А в 1689 году здесь был подписан известный пограничный договор с Китаем, по которому русские отказывались от земель по Амуру, действовавший неизменно более полутораста лет…
В придорожном трактире Петр осторожно, между делом, выяснил, что «летось» коляски со ссыльными «господами» «пробежали» через Нерчинск, в рудники Нерчинского завода, лежащие в двухстах семидесяти верстах юго-восточнее, в отрогах Нерчинского хребта и нескольких хребтов помельче. Тут же услышал он и новость с запада о том, что персов в Закавказье крепко побили, но война еще не закончена.
…Села, встречавшиеся им по дороге, были по преимуществу крестьяские, хотя к югу, в степной Даурии, названной так по манчжурскому имени тунгусов — дауры, — лежали в основном казачьи станицы, появившиеся тут в суровые времена Петра Первого. Вокруг повсюду расстилались кабинетские земли горнопромышленного округа, принадлежащие императорской фамилии, центром которых и был Нерчинск. Поблизости от каторги следовало соблюдать осторожность. Путники выдавали себя за торговцев и охотников, благо в Иркутске они запаслись небольшим количеством товара. Петр предпочитал, чтобы их заподозрили в нелегальной скупке мехов, нежели в участии в мятеже.
— Господа, а туда ли мы едем — разве нам не надо было свернуть на юг? — спросил вдруг Лихарев, когда они выехали из Нерчинска.
— Да, — заметил Чижов. — Что все-таки мы будем делать? Поедем под видом торговцев прямиком в завод, или рассредоточимся по округе и сначала разведаем обстановку? Я решительно за второй вариант.
— Господа, вам нужно смотреть шире. Ни то ни другое! Тихо! — поднял Ломоносов руку перед зашумевшими товарищами. — Давайте сойдем с лошадей, станем рядом и поговорим о наших планах подробнее.
Петр дождался, пока его сподвижники образуют круг. Тогда сбросил на землю плащ, достал из сумки и расстелил на нем истрепанную карту:
— Итак, в заводах имеются войска из горного батальона. Как показал набег на крепость, налет не является самым эффективным средством для спасения товарищей. Будем учиться на опыте. Надо разработать операцию иного направления. Очень важно проложить маршрут ретирады. Какой смысл кого-то освобождать, если сразу вместе с ними и попадешься? Нет никакого.
— Итак, — продолжил он. — Хотя рудники и находятся рядом с китайской границей, однако земли на том берегу неприветливые, а китайцы нас сразу выдадут. Тогда, предполагаете ли вы, друзья, взбунтовать Забайкальский край против царя?
— Нет, с нашими силами это дело невозможное! — ответил Лихарев. — К тому же все равно нашей задачи мы не решим.
— Тогда нам самим предстоит создать себе возможность ускользнуть от жандармов и казаков, — сказал Петр. — Я думаю, река Амур — это лучшая предпосылка. Я кое-что почитал еще в Петербурге. По имеющимся у меня сведениям, два или три года назад ссыльный Васильев спустился вниз по реке, и манчжуры его выловили только на обратном пути. То есть, возможность уйти вниз по Амуру есть. Но это две с лишним тысячи верст незнакомой рекой. Нужно лишь построить судно, для этого необходима верфь, и она должна располагаться за пределами Российской империи. Поэтому для начала я предлагаю идти на верхний Амур. Там, примерно в пятистах верстах на северо-восток отсюда, на северной излучине Амура, находится удобное место, называемое Албазинским городком. Он был основан в середине XVII века Ерофеем Хабаровым, первопроходцем Амура. А во времена правительницы Софьи, старшей сестры Петра Первого, там дважды держали осаду против манчжурского войска казаки и служилые люди. После договорено было городок разрушить, он оставался за пределами русскими, которые прошли по нижнему течению Шилки. Но манчжуры отказались заселять край по левому берегу Амура, формально им принадлежащий. Это вымороченные земли, редко заселенные дикими народами. Вниз оттуда, если верить имеющейся у нас карте, как я и говорил, до выхода в Охотское море Амур простирается примерно на две тысячи верст. Добавлю кстати, что еще во второй половине XVII века промышленник Федот Лебединой с амурскими вольными казаками побывал на Сахалине и Курильских островах… Эти сведения я почерпнул из очерка подполковника Штейнгеля, побывавшего тут лет двадцать тому назад и уже тогда выдвинувшего идею освоения Амура. И наше счастье, что к нему пока не прислушались… Не то у нас не было бы надежды.
— Мы осядем в Албазине, — продолжил Петр. — Там наши моряки должны выстроить мореходное суденышко, на котором можно уйти по ничейной реке и далее морем — на юг. А мы тем временем запустим щупальца на рудники, узнаем доподлинно, где наши товарищи, а затем к маю — июню, когда вскроется Амур, или устроим им побег, или поднимем бунт и выведем каторжных, сколько сможем. Здесь места на бунт податливые. Вон, в петровские времена, в Нерчинске чуть весь Даурский казачий полк не взбунтовался и не ушел вниз по Амуру на Сахалин…
— Вот это план, я понимаю! — с восторгом вдруг воскликнул Окулов.
Идея Ломоносова была поддержана на ура. Следуя его плану, они продолжали двигаться вниз долиной Шилки, туда, где река, сливаясь с Аргунью, образовывала Амур. Места становились все более глухими, и доставать продовольствие в лежащих по дороге деревнях становилось сложнее. Однако им удалось успешно водить за нос местное начальство, которое, само собой, бдительно следило за теми, кто пытается пересечь рубеж. По дороге, на заимках они завербовали в свой отряд пятерых местных жителей, трое из которых были охотники. Все они согласились поискать лучшей жизни, которую им туманно пообещал Петр. Таким образом, отряд достиг двадцати шести человек.
Они проехали устье Кары, на которую четверть века спустя, после находки там золота, будут перенесены каторжные работы. Но в ту пору, естественно, еще никто об этом не подозревал. Дошли до станицы Горбица на Шилке, по которой проходила граница и где располагалась крепость. Станицу обошли стороной, на встречу попался казачий разъезд — десяток казаков во главе с весьма здоровым урядником. Четверо казаков были русские, остальные — тунгусы. Это был разъезд горбиченской дистанционной команды Троицко-Савской [40] пограничной канцелярии.
Увидев их, Петр широко улыбнулся:
— Здорово живете, господа станишники!
— И тебе здорово! Куда ето вы все направляетеся? А ну, заворачивай! Здеся граница, — прикрикнул казачий предводитель. — Не то, мотри! — Он взялся за саблю.
— Господин урядник, — сказал Ломоносов, — у меня есть предложение. Мы желаем промышлять меха в ничейной земле, за пределами Российской империи…
— Ну, че захотел! Не пройдешь!
— Бросьте, господин урядник! Регулярная война — не ваше ремесло. А как раз наше — во дни былые. От казаков же на войне я большого толку не видел, и тут, боюсь, то же самое очень может случиться! — многозначительно кивнул Петр на своих хорошо вооруженных товарищей.
— Ну, так што? — выжидательно, но более миролюбиво нахмурился казак. — Впереди пустыня, семь грехов, хлеба нет.
— Это не пугает. Но надо же будет обратно пушнину переправлять! Потому вам я предлагаю, чтоб вы глаза закрыли на это, за четверть нашей добычи. Или деньгами — после продажи. — Петр знал, что приграничный народ живет контрабандой, и потому не стеснялся, ведя свои переговоры.
— Половину! — уронил тяжелой челюстью казачина, угрюмо оглядывая более многочисленный отряд чужаков, взявший пограничный разъезд в полукольцо.
— Не по-божески это, господин урядник! Ножки-то мы тереть будем, и порох наш. А вот треть — самое справедливое решение, — как вы считаете, господин урядник?
— Согласен! — Урядник протянул лапу, размерами не уступавшую ладони Ломоносова. Они закрепили соглашение рукопожатием. Петр вручил казакам в качестве аванса сто рублей ассигнациями, и они проехали дальше.
— Мотри, дальше дорога плохая — по долине ветры гуляют, семь грехов отмолишь, пока пройдешь: вам бы там не остаться! — предупредил урядник. Один из тунгусов был отряжен с ними в качестве проводника на пару стоянок вперед.
Действительно, скалистая долина нижней Шилки на двести верст была безлюдна, и искривленные деревья говорили, какой силы достигают в здешних теснинах зимние ветры. Но им повезло, и вот они благополучно минули стрелку на слиянии Шилки и Аргуни… Несколько дней ехали таежными безлюдьями, старой, еле заметной тропой вдоль крутых берегов новорожденного Амура. Река уже покрылась льдом. Лиственная тайга подступала к самому берегу. Наконец, впереди, у высокого берега перед ними показалась ровная местность, поросшая сибирским кедром и лиственницей. На ней выделялся четырехугольник старинного вала, шагов по сто двадцать каждая сторона. Все спешились, и Ломоносов встал перед товарищами:
— Вот он, Албазин! Символ старинной русской доблести!
…В 1650 году сюда, к городку местного даурского правителя, пришел со своим отрядом из Якутска Ерофей Хабаров. Захватив городок, он преввратил его в опорную базу для подчинения земель по верхнему и среднему Амуру. Позднее на Шилке был основан Нерчинск, где сидели воеводы. После отстранения Хабарова Албазин опустел на время. Но потом здесь обосновались вольные, гулящие казаки [41]. И в самый тревожный момент, когда усилились трения с манчжурским Китаем, именно тут расположился центр отдельного Албазинского воеводства, откуда управлялись русские земли по Амуру. В 1685 году двести гулящих казаков (и столько же безоружных крестьян) под командой атамана Ивана Войлошникова и воеводы Толбузина с тремя пушками две недели держались против пятнадцати тысяч манчжуров, обладавших двумястами орудий! Когда порох закончился, оставшиеся в живых сдались на почетных условиях. Часть казаков, во главе с атаманом, была даже зачислена в личную охрану богдыхана.
В 1686–1687 годах вторично держали осаду воевода Толбузин и пруссак полковник Афанасий Бейтон, с семьюстами людей и одиннадцатью пушками. Их окружила восьмитысячная китайская армия, вооруженная несколькими десятками орудий. Но албазинцы держались до последнего; у них были припасы и они выдержали осадную зиму, наполовину опустошившую лагерь осаждающих, — хотя и погиб воевода Толбузин и каждые десять из одиннадцати обороняющихся. Китайцы отступили. Китайское наступление на Забайкалье выдохлось. Амур пришлось отдать, но Нерчинск и земли по Шилке и Аргуни остались за русскими.
Примерно об этом и сказал Ломоносов своим товарищам, закончив так:
— И я надеюсь, что наш приход сюда будет провозвестием возвращения русских людей на реку Амур, на которой некогда стояли они сорок лет. Может быть, здесь получат они ту свободу, которой нет нынче в Отечестве!

0

50

Глава 50

На берегах Амура

     
Наступил конец ноября. Новопоселенцы взялись за топоры и первым делом поставили большие балаганы из коры, чтобы хоть как-то прикрыться от зимней непогоды. Затем поспешно стали рубить зимовье, пока не ударили лютые зимние тридцати-сорокаградусные морозы. Бывшие офицеры работали наравне с бывшими солдатами. За неделю сложили большую избу из сырого леса, истекавшего смолой. Из кирпичей, набранных в руинах Албазина, сложили печку и стали топить круглосуточно, чтобы изба просыхала. Образующиеся трещины тут же затыкали мхом. Охотились и ловили рыбу подо льдом, а еще Петр дал охотникам задание набить пушного зверя, для подкупа пограничной стражи и покупки товаров. Обустройство на новом месте заняло месяц.
Под Рождество, когда среди казаков на караулах стоял один из пяти, а трезвых не было вовсе, Ломоносов ввосьмером со своими людьми поехал через границу в обратную сторону. Старшим на хозяйстве он оставил лейтенанта Окулова. Ужасный ветер в долине нижней Шилки едва не поморозил заговорщиков. Но вот и огни Горбицы! В руках пограничных казаков он оставил мехов на сто рублей (урядник предпочел натуру) и обещал на возвратном пути привезти хлеба и вина.
Через неделю они остановились в станице Сретенской. Основана она была в один год с Нерчинском, под именем Нижнего Острога. Через Сретенскую шли каторжные этапы в Нерчинский завод, и полиция тут караулила беглых. С другой стороны, место было довольно оживленное, и к проезжим людям здесь привыкли, не приглядывались слишком пристально. Занявшись товарами, Петр отправил троих — Лихарева, Лисовского и с ними гренадера Стрелкова — на юг. Они побывали в Газимурском Заводе и еще некоторых местах и вернулись полторы недели спустя. Когда они ввалились с мороза в избу, где квартировал Ломоносов, он напоил их чаем с дороги, накормил, не давая слова сказать. А затем предложил выйти из избы, чтобы покурить трубки. Здесь он и услышал от Лихарева следующий рассказ:
— Двадцать наших товарищей находятся в Благодатском руднике, в горах, в восьми верстах от Нерчинского завода, близ самой китайской границы. В нескольких верстах — рудник Горного Зерентуя. До Китая — верст двенадцать по прямой, въехать туда можно свободно, но места там действительно дикие, гористые — той дорогой не уйти. Тюрьму — это старая казарма, — караулят внутри четверо и снаружи — двенадцать казаков. Половину тюрьмы занимает отделение беглых каторжных, половину — наши, все люди в обоих отделениях закованы. К нашим двоим приехали жены — Екатерина Трубецкая и Мария Волконская.
Кроме того, мы узнали, что в Акатуе, в самом нездоровом месте рудников, петербургскими инженерами строится большая новая тюрьма. Видно, всех наших хотят туда собрать и сгноить.
— Хорошо, вы много узнали, Лихарев. Пожалуй, мне и самому пора съездить и взглянуть своими глазами…
Настала очередь Ломоносова одолеть двести пятьдесят верст по заснеженным дорогам, отделяющим Сретенскую от Нерчинского завода. С ним вместе поехал Лисовский, уже знавший окрестности.
…К Благодатскому руднику лазутчики подобрались со стороны сопок. Одну из них Лихарев присмотрел для наблюдения. Лошадей привязали к кустам по другую сторону склона, наверх полезли пешком. Чтобы не быть замеченными на снегу, с собой у них были накидки из белого полотна, сохраненные с прошлогоднего налета на крепость. Расположившись на склоне, поросшем лишь кустарником, Петр умял неглубокий снег, чтобы удобно было лежать, и принялся разглядыват долину в подзорную трубу. Внизу виднелась деревенька об одной улице, окруженная голой заснеженной пустошью. Поодаль, у подножья горы, дымила трубой старая бревенчатая казарма — ныне каторжная тюрьма. В стороне виднелся загороженный воротами вход в рудничную штольню. От казармы к ней вела протоптанная тропа. Заснеженная дорога уходила в сторону Горного Зерентуя.
Петр задумался, как им организовать побег из этого неприютного места? Но тут, случайно переведя трубу левее по склону, заметил вдруг какого-то человека. Неизвестный, явно скрываясь, занимался тем же самым делом, что и они сами: наблюдал за долиной.
— Кто таков?! — насторожился Ломоносов, жестом показывая неизвестного своему спутнику. Тот еле заметно пожал плечами: раньше этого человека он здесь не примечал. — Ну-ка, подкрадемся, спросим, — прошептал Петр. Не торопясь, примерно полчаса они подбирались к неизвестному. И все же незнакомец оказался достаточно настороже, и когда до него оставалось уже не более двадцати шагов, вдруг вскочил на ноги. Он быстро сунул руку за пазуху, и теперь они стояли друг против друга, обмеряя своего визави недоверчивым взглядом. Ломоносов видел перед собой человека высокого роста и примерно его лет, смуглолицего, и явно не избегшего военной годины, о чем свидетельствовало суровое выражение его глаз, какое видал Ломоносов лишь у людей, не раз побывавших под огнем.
— Вы кто? — спросил он, будучи убежден, что перед ним не местный обыватель.
— Я отставной поручик Сухинов, — ответил он. — Охочусь. А вы кто такой?
— Без ружья охотитесь? — усмехнулся в бороду Петр и, заметив, что рука его собеседника пошевелилась за пазухой, рывком распахнул полушубок и показал свою знаменитую перевязь: — Не у вас одного есть такие штуки.
Сухинов обреченно выпростал руку.
— Сдается мне, фамилию вашу я слышал год назад от господина Муханова, прибывшего в Санкт-Петербург после несчастного дела под Белой Церковью, — сказал Ломоносов. — И вы рискуете, представляясь под своим настоящим именем… Я так полагаю, что вы замышляете устроить кому-нибудь побег? Меня зовут Петр Ломоносов, и я тоже некоторым образом отставлен и помышляю о том же самом, что и вы. Давайте сядем, чтобы нас не увидели. Расскажите, как вы сюда попали. — Петр выжидательно замолчал.
Сухинов от неожиданности открыл рот и машинально сел наземь. Затем заговорил:
— Вы правы, черт возьми, — это был я! Если вы слышали ту несчастную историю, то вот ее продолжение. После того как Черниговский полк был рассеян, я спасся в погребе у мужика, который с меня даже денег не хотел взять. Я прошел всю войну в гусарах. Поэтому мне было не привыкать, я скрывался. Вскоре я узнал о том, что попытки частей Второй армии пробиться к Киеву потерпели крах. Мы не достаточно озверели для гражданской резни, и поэтому наше дело потерпело закономерный крах. Тогда я пошел к брату, чиновнику в Херсонской губернии, который помог сделать паспорт на отставного офицера. В паспорте две последние буквы в моей фамилии были изъяты. С ним я хотел уйти за границу, так как понял, что малые сии не спасутся и станут козлами отпущения.
Я уже стоял на берегу Прута, но затем вспомнил товарищей, Сергея Муравьева, которому я стольким обязан. Я решил сделать для плененных друзей, что смогу. Будучи в России, я услышал о казни пятерых, в числе которых был Сергей, и о том, что сотня товарищей осуждена в Сибирь. Тогда я предпринял все, чтобы попасть сюда. И я готов сделать, что в моих силах, чтобы выручить их… Теперь ваш черед рассказать.
Ломоносов с уважением поглядел на человека, который сумел в одиночку совершить тот же путь, что и они целой группой. Но ответил иначе:
— Нет. Если вас возьмут и будут допрашивать по каторжному обычаю, с пристрастием, вы не должны нас выдать. Скажу, что ваши надежды могут быть обоснованы. Я полагаю, что самый реальный способ побега — это бунт, который даже в случае своего поражения отвлечет администрацию от погони за беглецами.
Сухинов открыл рот, протянув руку в сторону долины.
— Нет, я полагаю, что здесь слишком мало каторжных — едва ли полсотни, — не ожидая вопроса, заметил Ломоносов. — Их сразу подавят, при этом наши товарищи могут быть убиты. К тому же, если вы обоснуетесь здесь, вам сложно будет найти подходящее занятие и вас могут узнать, если среди заключенных есть ваши знакомые, и как следствие — случайно выдать. Более смысла имело бы поднять бунт в Горном Зерентуе, в нескольких верстах отсюда, где, по моим сведениям, имеются сотни каторжных. Это было бы значительное восстание, и оно отвлекло бы внимание, в то время как мы могли бы без помех освободить узников. Чем успешнее будет развиваться это восстание, тем выше наши шансы на удачу!
Глаза Сухинова загорелись. Он протянул свою руку Ломоносову и крепко пожал ладонь собеседника:
— Это отличнейший план, я уверен в успехе! Сотни обездоленных каторжников — это пороховой склад! Я поселюсь в Горном Зерентуе, под видом отставника, изгнанного за неблаговидный поступок из общества, и подготовлю восстание. Один вопрос — когда выступление?
— Примерно поздней весной. К этому времени мы успеем все подготовить. Как у вас с деньгами?
— Увы, я почти на ноле! — Сухинов развел руками.
— Вот вам триста рублей на обзаведение. — Ломоносов достал кошелек с серебром и протянул Сухинову. — Потратьте их с умом. Заводите знакомства, прощупывайте каторжных и обязательно постарайтесь сколотить небольшую группу, которая сможет стать ядром мятежа. Без этого вам не удастся раздуть его пламя. О нас, о нашей цели — ни слова! Связь держать будем через нарочных.
Они крепко пожали друг другу руки на прощание, и каждый разошелся в свою сторону. Все трое отлично понимали, что дело, за которое взялся Сухинов, — это работа смертника.
— Дадим знать своим? — предложил Лисовский, кивнув на дымящую внизу казарму.
— Ни за что. Могут случайно выдать и все кончится плачевно.
…Вернувшись в Сретенскую через несколько дней, они занялись закупками. С трудом раздобыли доски, пригодные для строения судна; купили пилы, топоры, рубанки, молотки, буровы, гвозди, смолу, порох и свинец для охоты. Взяли хлеба, вина, клюквы и квашеной капусты, чтобы предотвратить цингу. Ломоносов приобрел в лавке какую-то подранную старую книгу о Китае, как видно оставшуюся от кого-то из ссыльных. Затем они наняли подводы и со всем этим добром снова двинулись на Амур.
Вновь пересекали границу они уже в феврале. Урядник, всегда лично принимавший мзду и проникшийся некоторым доверием к сообщнику, спросил Ломоносова, не хочет ли он пушки, если на его заимку попробует напасть шайка китайских хунхузов. Он показал в сарае старую трехфунтовую пушку без лафета и попросил за нее пятьдесят рублей. Петр попросил добавить десять ядер, и они сошлись на тридцати. Пушку погрузили на сани, и ее легко везла одна лошадь. …В это время стояли сильные холода, и дорога на Амур была трудной. Наконец усталые, с обмороженными лицами, они добрались в Албазин и в целости привезли все закупленное добро. Увидев среди встречающих новые лица, Петр удивился. Как оказалось, к маленькой русской колонии прибилось еще шестеро — часть промышляла браконъерством, другие — беглые ссыльные, каким-то образом выживавшие в трущобах Приамурья, в то время как их товарищи весной устраивали массовые забеги на запад, к Байкалу. Лица новичков были не самые ласковые, да бывалым солдатам к таким однокотловцам не привыкать.
Выросла уже отдельная кухня — чтобы не подвергать избу опасности пожара. Прибывших товарищей угостили кашей, напоили чудно крепким чаем. На вопрос: «Откуда это лакомство?» — Окулов слегка потупился. Оказалось, остававшиеся в заимке люди раз сходили за обледеневший Амур, в местечко Ляньфу, несколькими верстами выше Албазина, выменяв и купив проса и чая у китайских подданых. А без этого, пожалуй, продовольствия могло и не хватить с учетом прибавившихся едоков.
Прохлаждаться без дела Окулов, впрочем, никому не давал — новых впрягли в работу вместе со всеми. Уже возвели большой навес у берега со стенами из плетенки, чтобы без помех строить судно. Плетенку утеплили снежными кирпичами, на манер эскимосского иглу.
Получив материалы, Чижов, Окулов и семеро других моряков воспряли духом и начали, благословясь, судостроительные работы. Ломоносов провел совещание флотских, на предмет выбора типа судна. Сложность задачи была в том, что вначале надо было спуститься на две тысячи верст по Амуру, славному своими мелями, а затем, на том же судне, идти по морю, известному нередкими тайфунами. Флотские офицеры склонялись к тому, чтобы для плавания по реке и последующего выхода в море построить судно по проекту голландского гукора. Небольшое, с коротким (саженей семь в длину) и широким корпусом, неглубокой (примерно шесть футов) осадкой (надеялись, что в полную воду оно везде пройдет по Амуру), круглым носом и кормой. Гукер имеет две мачты, причем грот стоит посередине палубы, а бизань — на своем месте на корме, так что кажется, будто судно потеряло фок-мачту. Вместо таковой служит длинный бушприт с выдвижным утлегарем, дававший место мощному косому парусному вооружению. От парусов на верхних стеньгах решено было отказаться за скудостью приобретенного такелажа и трудностью подъема высоких мачт. Недостаток парусности должны были восполнить поднимаемые на кормовых гафелях косые трисели. Гукоры, как морские суда, были достаточно хорошо управляемы и обладали замечательной мореходностью. Они и появились у голландцев в средневековье как рыбачьи лодки, а затем выросли в размерах. Чижов быстро составил отличный чертеж на листах бумаги, предусмотрительно доставленной из Сретенской Ломоносовым.
Сподвижникам Петра предстояло повторить подвиг моряков экспедиции Беринга. Разбившись на Командорских островах, те сумели из обломков судна построить гукор, на котором вернулись на Камчатку! Только готовых материалов у людей Ломоносова был не избыток…
Все, кто не занимался охотой, помогали морякам в работе, но рабочих рук все равно не хватало… К сожалению, лучшего судостроительного дерева — дуба, — у них под руками не было. Впрочем, амурский кедр мог служить достойной заменой. Заранее были срублены и притащены кедры на киль и мачты, теперь вытесывали бимсы и гнули на кострах шпангоуты из кривых стволов. Вскоре киль оброс шпангоутами, соединенными поверхку бимсами, точно китовый скелет, затем стали нашивать корпус из досок. Все это было делом тяжелым и долгим. А время подгоняло — на постройку оставалось лишь несколько месяцев.
Между тем суровая их жизнь шла своим чередом. Никому из десятка с лишним новых товарищей решено было не раскрывать подлинной цели, а главным делом объявлялось плавание на Сахалин, где будто бы полно зверя и можно обогатиться, продавая пушнину китайцам. Чтобы никто из участников нападения на Петропавловку не проболтался в пьяном виде, выдачу винных чарок поставили под жесткий флотский контроль, а если кто напьется — обещано было Ломоносовым спустить того в прорубь.
Вручив морякам привезенную пушку, Петр сказал Чернякову:
— Ну, вот тебе и игрушка.
Для судна сделали лафет для орудия на катках. Предусмотрели пушнечные порты в фальшбортах, чтобы можно было перетаскивать легкое орудие и вести огонь с разных курсов. Сколотили для пушки и наземную волокушу, как в старину заведено было у казаков. Сшили из полотна два десятка картузов для зарядов, приготовили и несколько картечных выстрелов. Пушку Черняков любовно вычистил и произвел пробный выстрел ядром на двести сажен, показавший полную пригодность орудия.
К апрелю месяцу судно было обшито, настелили палубу. Корпус стали смолить — приятный запах смолы проникал в заимку.
Пора было готовиться к нанесению удара. Для операции Ломоносов отобрал двенадцать человек — причем Чижов, Окулов, Черняков и половина бывших матросов оставались при судне и для команды новыми людьми. Оставался и полковник Башмаков. Только один местный уроженец, охотник Никодим Зырянов, был взят им в качестве проводника. В середине апреля небольшой отряд выступил из заимки вверх по Амуру.

0


Вы здесь » Декабристы » ЛИТЕРАТУРА » М. Войлошников "Декабрист"