Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ЛИТЕРАТУРА » М. Войлошников "Декабрист"


М. Войлошников "Декабрист"

Сообщений 51 страница 60 из 67

51

Глава 51

Агент

     
— Эдуард! — Николай Павлович, облаченный в измайловский мундир, повернулся к генерал-адъютанту Адлербергу. — Ко мне обратился лейб-медик Виллие: он напомнил о том, что в Шлиссельбургской крепости уже четырнадцать лет сидит английский агент Медокс. Надо бы его выпустить и пристроить к делу. Скажи Бенкендорфу, чтобы занялся. Потом доложишь мне…
…По прошествии нескольких дней Александр Христофорович Бенкендорф разглядывал стоящего перед ним человека, лет тридцати пяти на вид. Тот был среднего роста, крепкий, продолговатое бледное лицо (а кто не побледнеет, проведя полтора десятилетия за решеткой), типично английское, венчала рыжеватая шевелюра. Глаза этого человека были очень подвижны и любопытны. Что же знал о нем начальник Третьего отделения?
…В конце 1812 года, когда русская армия уже выгнала Бонапарта за отечественные пределы, на Кавказской линии появился двадцатилетний конногвардейский поручик Соковнин, имевший при себе документы адъютанта министра полиции Александра Дмитриевича Балашова. В тамошнем административном центре, Георгиевске, он прибег к содействию командующего, генерала Портнягина, и, получив от губернатора Врангеля казенные средства, весьма споро принялся за дело. Дело же заключалось в том, что он принялся активно вербовать во «вспомогательные войска» узденей, то есть кавказских дворян из окружения горных князьков, чьи земли лежали вдоль линии. Объехав всю линию, он навербовал уже войско в несколько тысяч, но тут выяснилось, что идет афера. Оказалось, что у министра Балашова, впрочем, известного своей продажностью, нет никакого адьютанта Соковнина! Главнокомандующий в столице, генерал Сергей Вязьмитинов, принял меры к арестованию проходимца. Тот при всей ловкости не сумел выскользнуть и был доставлен.
На следствии выяснилось, что это никакой не Соковнин, а сын натурализовавшегося в России англичанина Роман Медокс. Отец с ним дела не имел, но замечено было в истории покровительство лейб-медика Виллие, которое быстро замяли. Самозванец утверждал, что, видя, как варварски Наполеон обошелся с русским сердцем — Москвой, он воспылал гневом. Тотчас решился действовать, собрав тысячи кавказцев, известных своей воинственностью, для вящего усиления русской армии. Но откуда же у него взялось хорошее знание Кавказа? В том он не сознался.
…Кавказская война тогда еще не разгорелась. Но у императора Александра на памяти было восстание Шейх-Мансура, этого принявшего ислам итальянца, очень деятельного и воспламенившего весь Кавказ в конце прошлого века. Оно немало попортило крови царственной бабушке императора — Екатерине II.
До сей поры память Шейх-Мансура, начинавшего свою карьеру на Востоке в качестве пламенного католического миссионера, пользуется у мусульман Кавказа глубоким почтением. Восстание, поднятое им, являлось своеобразной уздой, накинутой на воинственную императрицу многоопытными британцами. Ну а новоявленное кавказское «вспомогательное войско», и особенно — та легкость, с которой была собрана эта воинственная орда, по всей вероятности, долженствовала послужить предостережением для Александра, если бы он замедлил натиск на Бонапарта, решив с ним сговориться. Ничего не стоило воспламенить Кавказ и отнять его у России. Государь всегда мог опасаться того, что и случилось несколькими годами позднее вследствие роковых случайностей (а может, и не только случайностей) во взаимоотношениях русских военных властей с кавказцами. Многолетней Кавказской войны, истощающей силы государства. От этой мысли император — победитель Наполеона — пришел в ярость. Первой его мыслью было расстрелять несостоявшегося «Шейх-Мансура», но затем, как обычно, он решил не обострять отношений с англичанами. Медокса было велено упрятать под замок и выбросить ключ…
— Господин Медокс, — начал свою речь генерал-адъютант, не приглашая собеседника присесть. — По мнению государя, вы, наконец, искупили грех своей молодости многолетним пребыванием в крепости.
— Премного благодарю великого счастьетворца, государя-императора! — Медокс прослезился, вытирая глаза рукой.
— Ну полно, Роман, — утешил его Бенкендорф. — Государь доверяет тебе послужить нашей матушке-России.
— Все, что угодно! — с пылом подался вперед освобожденный узник.
— Слышно, что ты сблизился кое с кем из осужденных по делу 14 декабря, кого отправили в Шлиссельбургскую крепость?
— Точно так, ваше высокопревосходительство!
— Вот и тебе предстоить служить во глубине российских земель — отправишься в Иркутск. — При этом сообщении по лицу Медокса пробежала тень, но он достаточно владел собой, чтобы не выказать разочарования наружно.
— Полковник Кельчевский, иркутский жандармский начальник, как мне докладывают, больше на охоте, с певчими, с шампанским, словом, настоящий кавалерийский командир! Поэтому мне нужен человек при нем, который деятельно бы собирал всякие сведения в обществе, не готовится ли чего для побега ссыльных по 14 декабря. Ты человек верткий, надеюсь, справишься.
— Покорнейше прошу присвоить мне самый нижний чин, поскольку человек без оного — никто в великом нашем государстве и не имеет никаких способов.
— Государь об этом позаботился, он дает тебе чин… рядового. — При этом известии лицо Медокса вытянулось еще более.
— Чтобы ты, часом, не сбежал никуда. В Иркутске представишь бумаги командиру 13-го линейного Сибирского батальона, подполковнику Казанцеву. Лишнего ему знать не надобно. Однако генерал-губернатор Лавинский будет в курсе твоего поручения и изымет тебя от службы. Ты ведь израдно рисуешь, мне говорили?
— Так точно, ваше сиятельство!
— Вот этим и прикроешься, как заработком и занятием. Деньги тебе будут переводить регулярно. Будешь слать донесения. На месте связывайся с Кельчевским или, в случае особой важности, с генерал-губернатором. Все понял?
— Так точно!
— Вот тебе подорожная и восемьсот рублей на первый случай. Подорожная на фельдъегеря, он тебя отвезет в Иркутск. Он ждет тебя у подъезда. Ступай!
— Благодарю, ваше высокопревосходительство! — И Роман Медокс с некоторым разочарованием удалился.
Будучи доставлен в Иркутск, он приступил к возложенной на него миссии. Городничим, то есть, по-современному говоря, полицмейстером Иркутска, в это время был назначен отставной полковник Главного штаба Александр Николаевич Муравьев. Он отправился в Сибирь за свой длинный язык, поскольку имел обширные связи в военной среде. С другой стороны, городничий был приманкой, подброшенной возможным организаторам побега ссыльных мятежников. В большую семью Муравьева и внедрился в качестве учителя рисования рядовой Роман Медокс. Он не скрывал своей печальной истории и сумел завоевать всеобщее сочувствие. Правда, Александр Муравьев сразу его раскусил, но делал вид, будто ничего не подозревает.
Некоторое время Медокс вынужден был вращаться в дамском обществе, так как только женщины, близкие арестантам, могли безнаказанно приближаться к узилищу осужденных и служить связными. Для того чтобы стать своим, он сделал вид, что безнадежно влюблен в княжну Варвару Шаховскую, свояченицу Муравьева: ее сестра Прасковья была муравьевской женой.
Роману не хотелось провести остаток жизни в Сибири, но для того следовало выслужиться. Однажды весной, зайдя к Муравьевым под предлогом одолжиться, он обнаружил не только Вареньку Шаховскую, но и молодого человека, явно непривычного к сюртуку.
Прасковья представила незнакомца:
— Познакомьтесь, Роман, — это наш верхнеудинский знакомый, купеческий сын первой гильдии, Григорий Шевелев. И вы, Григорий, знакомьтесь: это друг нашей семьи, сосланный в солдаты Роман Медокс.
Не будучи искушен в тайных делах, молодой купец, уже угощенный хозяином несколькими рюмками мадеры, был горд вниманием образованных людей, в круг которых страстно стремился войти. Речь его лилась свободно. Среди прочего он с многозначительным видом сообщил, что этой осенью через Верхнеудинск, в охране каравана, проезжал небольшой отряд, десятка полтора людей, даже по сибирским меркам крепко вооруженных, и предводителя его, богатырски сложенного человека, очень интересовало, куда повезли ссыльных по 14 декабря… — При этом Шевелев заговорщицки всем подмигнул. Варвара Шаховская страшно на него поглядела, но он не заметил и продолжил:
— Одеты оне были по-простому, но побьюсь об заклад, что среди них были бывшие военные…
Разговор продолжался, но, поняв, что более ничего не узнает, Роман под благовидным предлогом удалился. Трепеща в предвкушении долгожданной награды, он отправился к генерал-губернатору.
Когда Лавинский выслушал сообщение Медокса, он приказал немедленно изложить это в письменном виде. Письмо было запечатано генерал-губернаторской печатью и немедленно отправлено с фельдъегерем лично Александру Христофоровичу Бенкендорфу.
Затем он сказал Медоксу:
— Ты, Роман, сейчас соберешься и поедешь в Забайкалье, в сторону Нерчинска, и разведаешь, в чем там дело, — сказал Лавинский. — Я дам тебе письма к коменданту рудников генералу Лепарскому и к начальнику Нерчинских рудников Бурнашеву. Они окажут тебе содействие в пресечении злодейств. Держи меня постоянно в курсе новостей. С тобой отправлю сопровождающего — грамотного казачьего пятидесятника Алексея Ядрихинского, который служит при губернской канцелярии. Все, пошел!
Новый, 1827 год начинался в целом удачно. Прошлой осенью пришло с Кавказа известие от генерал-адъютанта Паскевича о победе над персами. Теперь можно избавиться от прежнего наместника, родственника Раевского, генерала Ермолова. Отправить в пожизненную ссылку в его поместье.
Однако были и новости, портившие настроение новому императору.
…Когда Бенкендорф явился с полученным от Лавинского и Медокса письмом к Николаю Павловичу, тот медленно прочел его и после этого слегка побледнел, точно его душил воротник преображенского мундира. Он повертел головой и расстегнул тугую застежку. Настроение у него явно испортилось.
— Ладожского майора Терехова ко мне, живо! — рявкнул император. — Ежели пьян, — мочить, пока не станет как стеклышко!
— Слушаюсь! — Адъютант пулей вылетел за дверь.
— Ну, что скажете, Александр Христофорович? — повернулся император к Бенкендорфу.
— Теряюсь в догадках, ваше величество, — но весьма тревожно…
— А мне кажется, что это те самые люди, взорвавшие ворота Петропавловской крепости, о гибели которых нам так удачно доложил Терехов… — проницательно заметил Николай Павлович.
— Обычно так и бывает, что дело о котором доложили как о свершенном, покончено лишь наполовину.
Когда майор явился пред светлые очи государя, он был трезв как стеклышко. Недавно он женился на невесте с приданым. И решил пока приберечь это состояние, а не прогуливать его, с чем справился бы довольно успешно.
— Терехов… — ласково протянул Николай Павлович.
— Сл-лу! — рявкнул тот, отдавая честь.
— Терехов, ты ведь говорил, что видел злоумышленников мертвыми, за которыми тебе было велено гнаться о прошлом годе? — Так точ…
— На, почитай-ка, что пишут из Иркутска… — подвинул Николай письмо послушно приблизившемуся майору.
Тот вчитался.
— Ваше ве… Бес попутал! — На майора жалко было смотреть. — Пурга смертная кружила, все замерзнуть должны были — я и своих людей едва не потерял, а они и глубже в тундру вошли! И после пурги из тундры никто не вышел. Не должны были они живые остаться! Не те это люди, наверняка не те! — Он упал на колени, ловя монаршую руку. Слезы раскаяния полились из его глаз.
— Вот что, Терехов, встань-ка и слушай. — Император слегка брезгливо глядел на своего подручного, тот послушно поднялся и вытянулся в струнку. — Лучше б ты всех тогда потерял, но каждого из этих негодяев добил пулей в ухо. Сей же день езжай с фельдъегерем в Иркутск. Наделяю тебя полномочиями брать солдат и казаков. Господин Медокс к твоему приезду должен разведать это дело. Если вправду они — да и кто угодно — без их голов тебе живым лучше не возвращаться. Если кого случайно живым возьмешь, — передай для следствия генералу Лепарскому, он их после и расстреляет. Вот тебе мой наказ. Кругом! Шагом марш! — не сдержался напоследок прежде кротко говоривший Николай Павлович.
Как не спешил фельдъегерь, менее чем в две недели до Иркутска нельзя было доскакать, да и еще неделя до Нерчинска…

0

52

Глава 52

Сухинов

     
В Забайкалье пришла весна. Зажурчали ручьи, скукоживались и таяли снежники на вершинах сопок. Глаза ссыльных заблестели в предвкушении побегов.
В середине мая в Горный Зерентуй вестником весны добрался разжалованный за что-то в рядовые англичанин Медокс, которого прислали нарисовать пейзажи завода. Подорожная была выписана на сопровождавшего его пятидесятника Ядрихинского. Остановился он у купца Александра Кандинского, сына знаменитого нерчинскозаводского воротилы Христофора Кандинского, вышедшего в первую гильдию из приписных заводских крестьян. Кандинский-младший был на хорошем счету у начальника рудников Бурнашева.
В тот же день купеческий сын отправился в Нерчинский завод, окруженный горами. С запада над заводом возывшалась Крестовая сопка. Именно там, в отрогах Крестовки, сто семьдесят лет назад казаки обнаружили древние копи и следы плавки металла. По преданиям, здесь добывали серебро монгольские ханы. С той-то поры на берегах речки Алгачи выросли громадные горы черно-синего шлака…
Кандинский приехал в правление к Бурнашеву. Он подробно обсказал все, что узнал о подозрительном приезжем. В ответ начальник лишь показал ему письмо от генерал-губернатора и сказал:
— Не про нашу честь, Сашка.
…Наутро следующего дня господин Медокс вышел на улицу и у соседней избы увидал высокого человека, статная фигура которого выдавала в нем бывшего военного. Он почему-то заинтересовался этим незнакомцем: должно быть, его подталкивало шестое чувство шпиона.
— Кто это? — спросил он у Кандинского.
— Это господин Сухин, отставной офицер, служит в канцелярии у начальника рудника господина маркшейдера Черниговцева. Человек благонадежнейший, по отзыву из полиции.
— Сухин… Где-то я слышал эту или похожую фамилию… — задумался Медокс.
Разумеется, фамилия Сухинова была во всех жандармских розыскных списках. Только никто не подумал, что он может подчистить последние буквы фамилии в своем свидетельстве.
Сухинов устроился в Горном Зерентуе в рудничную канцелярию и поселился у бывшего ссыльного, дом которого стоял неподалеку от казармы каторжных. Причины отставки своей он описывал кратко и многозначительно:
— Карты-с…
Он стал искать единомышленников среди ссыльных, в первую очередь — бывших военных. И нашел. Это были люди недюжинные, выделявшиеся из общей массы каторжных, что сделало их вожаками. Доведенные до крайней нищеты, унижения и отчаяния, терзаемые несправедливостью, они ожесточились. Ничто не могло удержать их. Ненависть, злоба и месть наполняли их сердца. Вместе с Сухиновым они создали заговор и принялись исподволь вербовать сторонников. Всего к мятежу приготовилось более двадцати человек наиболее надежных.
Меж тем этот заговор, организованный под видом попоек, был опасен для его участников. Почти каждый ссыльный за штоф водки продаст под кнут себя и своих товарищей, не колеблясь ни минуты.
Медокс отправился к Черниговцеву и сказал:
— Я съезжу в Благодатское, с вашего позволения.
— Разумеется, езжайте, — сказал маркшейдер.
— Кстати, — как бы после небольшого раздумья добавил Роман: — Мне показался немного странным господин Сухин. Могу ли я дать вам совет — повнимательнее приглядеть за ним?
— Сухин? Что вы — совершенно напрасно! У господина Сухина отличные аттестации, и он показал себя как дельный работник.
— Что же он забрался сюда, в глушь сибирскую?
— Как будто скомпрометировал себя в обществе, но больших денег ему и не доверяют…
— Дело хозяйское, господин горный инженер…
Маркшейдер внял-таки предостережению Медокса. Им был послан следить за Сухиным и его приятелями один ссыльный. Эта личность была наиподлейшая, но горький пьяница.
Тем же вечером сидели в кабаке Сухин и его приятели из караульных солдат и из ссыльных. Вдруг ввалился этот ссыльный, уже пьяный, и, не чинясь, сообщил на ухо одному из солдат, что Сухин затевает бунт и надо за ними приглядывать.
Весть эта тотчас достигла нужных ушей.
— Что делать? — поставили вопрос каторжные.
— Начинаем, господа! — воскликнул Сухинов, выхватывая пистолет и вскакивая на стол.
— Бунт! — закричал он страшным голосом, и этот крик подхватили многие, сидевшие в кабаке ссыльные, вслед за этим вырываясь наружу.
— Все к кордегардии, забирай ружье! — направлял всех главарь мятежа.

0

53

Глава 53

Тревога

     
Земля была покрыта молодой травой, шуршавшей под ногами. Впереди поднимался невысокий хребет. Группа шла к перевалу. День был пасмурный и оттого прохладный. Отряд шел уже много часов, избегая деревень и даже населенных зимовий. Ломоносов старался держаться порослей, хоть как-то маскировавших отряд в почти лишенной лесов местности. Впереди двигался дозор из четырех человек, им самим возглавляемый. Лошадей вели в поводу. Те, кто шел позади, вели за собой по три оседланных коня, покупка которых изрядно опустошила бюджет заговорщиков.
Внезапно шедший впереди Зырянов поднял руку. Впереди, в кустарнике, был замечен человек. Он сидел возле небольшого костерка, разложенного так, чтобы не давал дыма. Сделав знак товарищам обойти его, Петр быстро вышел вперед. Незнакомца застали врасплох. Лишь в последний момент чуткий, точно зверь, он вскочил на ноги. Теперь с хмурым вызовом он глядел на окруживших его людей. Это был высокий, широкоплечий, плотного сложения мужчина, со шрамом на мужественном лице, заросшем бородой. Одет был в нагольном полушубке, перепоясанном ремнем, за который были заткнуты два больших ножа. Вид он имел разбойничий, что и соответствовало его вольной профессии.
— Кто таков? — спросил его Ломоносов.
Беспокойные, отчаянные глаза незнакомца искали лазейку, но слишком серьезны были лица пришельцев — не задумаются пустить в ход оружие, которое у них в руках.
— Орлов, мое фамилие, в Енисейской губернии известное.
— Ты, Орлов, беглый, что ль?
— Надоело мозоли в руднике натирать и вшей с клопами кормить. А вы хто таки?
— Мы люди вольные, ходим где душа лежит. А ты не с Благодатского рудника сбег?
— Ну и што?
— У тебя там корешки остались?
— Да они там все мои корешата! — рассмеялся беглый.
— Мы туда идем. Осужденных по питерскому бунту как лучше упредить?
— Да лучше всего будет через барыню Волконскую — хорошая бабенка, не из робких. Енералова дочка будто. Она их каженный день навещает.
— А к ним, значит, жены приехали?
— К двоим, какие не побоялися…
— Вижу я, Орлов, ты нужнейший нам человек. Присоединяйся — хуже не будет. Хуже будет, если откажешься.
— А вы, видать, господ пришли вызволять? Вот умора — уж за ними-то погоню наладят! И мене за кумпанию возьмут! Куды уйдете-то, с бабами да больными?
— Так ты присоединяешься, али как? — Ломоносов, точно невзначай, положил руку на пистолет.
— А присоединюсь — хуже уж не будет! — И Орлов дико захохотал.
Мария Николаевна Волконская — невысокая, темноволосая молодая женщина, в которой мужчин привлекала не красота, а внутренний огонь. Она вышла замуж девятнадцати лет от роду не столько по любви, сколько по настоянию отца, генерала Николая Николаевича Раевского. Ребенок родился, когда муж уже сидел в крепости. Выпросив у победившего императора разрешение ехать к мужу и, оставив ребенка на попечение родных, она отправилась на каторгу в Сибирь. Не любовь двигала ей, но жертвенность и сострадание, в сочетании с доставшейся в наследство непреклонной волей.
Когда, еще зимой, Мария приехала в Благодатский рудник, она с ужасом увидела изменения, произошедшие с мужем. Полгода в руднике превратили блестящего и храброго боевого генерала почти в старика, павшего духом, потерявшего надежду, оборванного и больного. Пожалуй, почти ни с кем из тех, кто здоровым покинул крепостные казематы, не произошло столь разительных изменений.
Тогда всю свою энергию она посвятила спасению мужа и остальных узников. Вместе с ней здесь уже была Екатерина Трубецкая, урожденная графиня Лаваль, на которую положил глаз сам Николай Павлович, — а она предпочла поехать следом за мужем. Но энергия этой полуфранцуженки не могла сравниться с той, что кипела в жилах родственницы великого Потемкина. Поселившись в деревенских домах, они стали кормить, одевать и снабжать новостями всех узников по 14 декабря, оказывая разное пособие и остальным каторжным, которые за это их уважали. И так произошло, что в большом сердце Марии, где жила щемящая жалость к мужу, нашлось еще место для другого чувства, которое вспыхнуло к одному из его товарищей в беде, оказавшемуся более стойким к ударам судьбы.
Итак, сейчас Мария Николаевна вышла из дома, собираясь идти в сторону тюрьмы.
В это время к ней подъехал вдруг какой-то незнакомец — он спешился и поклонился. Незнакомец был невысок, но крепко сложен, рыжеват и голубоглаз. Нечто нерусское было в его лице, однако партикулярное платье было самое скромное.
— Вижу ли я перед собой Марию Николаевну Волконскую, о великом самоотвержении которой идет слава по всей Руси? — обратился он к ней.
— Я Мария Николаевна, — ответила она. — А кто вы такой? У нас редко бывают приезжие.
— Сударыня, — целуя ей руку сказал незнакомец, — слава богу, что я вовремя нашел вас. Меня зовут Роман Медокс, я природный англичанин, волею судьбы ссыльный в Иркутске. Нынче друзья вашего мужа и его товарищей, которые удостоили меня своим доверием, организовали мне командирование на рудники под видом составления художественного альбома (я художник). Они разработали план побега вашего мужа и их товарищей. Необходимо предупредить их. Ждите вестей со дня на день.
— Как я могу вам доверять? — сказала княгиня Мария.
— Не делайте этого на слово — вот записка от людей, которых вы знаете.
Волконская прочла: это была короткая собственноручная записка от Прасковьи Муравьевой, которая просила во всем довериться г-ну Медоксу, великолепно подделанная им самим.
— Хорошо, — сказала Мария, которая не была настолько искушена, чтобы помыслить об обмане. Зачем это было делать с бесправными людьми, находящимися на краю света, в жестких лапах правительственных чиновников? — Я передам мужу и другим ваши слова. Что им делать?
— Ждать моего сигнала. Я подам, когда все будет готово. — Увидя по реакции Марии, что ей неизвестно ни о каком заговоре, Роман тотчас решил организовать свой, провокационный. Еще не зная, во что это разовьется, он полагал, что при раскрытии фальшивого побега может выйти изрядная награда. Вызволят его из постылой Сибири, да и денег дадут. Мотив обычный не только для пленного шпиона, но и для многих служилых людей, вполне русских.
Мария продолжила путь в тюрьму, сердце ее отчаянно трепетало. Неужели ее близкие обретут свободу?! Она обдумывала, кому можно передать эту весть, а кто каким-нибудь необдуманным шагом может выдать себя тюремщикам. Как в тумане она пришла в тюрьму. Было три часа пополудни, заключенных, как и ожидалось, привели из рудника, затхлой подземной дыры, где они кайлили тускло блестящую при свете светильников серебряно-свинцовую руду. Сейчас старая казарма казалась Марии еще более грязной и душной чем обычно. Казаки, охранявшие тюрьму, — еще более грубыми, а клопы, усеивавшие стены, показались бесчисленными. Она выложила принесенную еду и попросила казачьего урядника сказать несколько слов мужу наедине. Казак согласно кивнул. Отозвав в сторону Сергея Волконского, она быстро передала ему то, что случилось сегодня. Он удивленно приподнял брови, но ничего не сказал. Затем коротко ответил:
— Предупрежу наших.
В это время, звеня кандалами, все расселись обедать за общим столом.
Через пару часов Мария отправилась обратно. Внезапно по пути домой к ней подошел один каторжный, бывший гусар, котрого она уже знала как сподвижника недавно бежавшего разбойника Орлова. Она решила, что он собирается в очередной раз стрельнуть у нее гривенник-другой, как это делалось не одним им. Мария уже достала кошелек, где у нее постоянно были мелкие деньги для раздачи. Однако, подойдя, гусар только негромко сказал:
— Княгиня, Орлов меня посылает. Велит спасибо сказать за шубу, на которую вы ему дали (осужденных, чтоб не сбежали, держали в тюрьме в рубахах, и разбойник попросил снабдить его шубой для побега). Товарищи ваших мужей здесь, с ним, они со дня на день сделают нападение и освободят их. Пусть крепятся и готовятся. И никому больше не верьте.
Сказав это, он тут же отошел, чтобы не привлекать внимания.
Мария Волконская даже не изменилась в лице, однако сердце ее вновь застучало, как молот. Это было уже второе сообщение о заговоре! Были ли это два разных заговора, пришедшиеся на одно и то же время? Или один из них был провокацией? Допустила ли она чудовищную ошибку, поверив незнакомцу, предъявившему записку от надежнейшего, казалось, человека — Параши Муравьевой? Или не следовало доверять каторжнику? Но какой ему резон был лгать? Мария поняла, что запуталась, но, во всяком случае, надо было предупредить об этом своих. Однако какой предлог выдумать? С едой больше не пустят… Она помчалась что есть ног к дому, запыхавшись, вбежала, схватила какие-то книги и, не отвечая на вопросы Трубецкой, бросилась обратно. Ближе к тюрьме она перешла на спокойный шаг. Вот и караульные казаки. Они несли караул по двое, сменяясь каждые четыре часа. Штыков у них нет, но они скрещивают стволы, не допуская женщину внутрь в неположенное время.
Здесь ей пришлось приложить немало красноречия, дабы убедить стражника, что муж очень просил принести эти книги. Казак, не знавший грамоты и считавший чтение особым видом помешательства, наконец, сжалился над слабоумными и разрешил пронести книги. Поднявшись в тесную каморку, где ютились два князя, удивленные ее неурочным появлением, Мария тихим голосом поведала все мужу. Сказать, что это его изумило, — значит, ничего не сказать. Однако в данных обстоятельствах гадать было бесполезно. Поцеловав мужа в лоб, Мария Николаевна оставила тюрьму со смятенным сердцем, трепещущим сразу за двоих, за мужа и за любимого. И со стеснением в душе за себя саму.
Стемнело. Между тем наверху, над деревней, на вершине хребта, уже засели албазинские партизаны. Ломоносов собирался наутро, едва начнет рассветать, отправить пару товарищей с полудюжиной ружей для затравки сухиновского дела. Сейчас, в ночь, в малознакомой местности, его люди могли легко сбиться с дороги. Выставив двоих наблюдателей, которые должны были сменяться через два часа, они собирались лечь спать. Однако в этот момент с северной стороны, где находился Горный Зерентуй, вдруг осветила небо зарница, и примерно через полминуты долетел гром, сильно ослабленный значительным расстоянием.
— Что это, гроза в мае? — удивился бывший поручик Лисовский, который должен был нести первую вахту.
— Нет, — ответил Ломоносов мрачно. — Кто-то рванул пороховой склад в Зерентуе. Значит, дело уже началось.
— Что же делать?! — Немедленно вскочили все на ноги, растерянные и возбужденные.
— Откладывать нельзя. Спускаемся вниз и берем каторжную казарму, — распорядился Ломоносов. — Ты нас поведешь! — Палец Петра уткнулся в беглого Орлова. — Если предашь — я тебя убью.
— Зачем же мне вас предавать, — засмеялся беглый разбойник. — С вами у меня надежа.
Они стали быстро спускаться в долину. Внизу копыта коней обвязали тряпками, благодаря чему, лишь оказавшись рядом, можно было услышать глухой топот да иногда лошадиное всхрапывание. Так они проделали весь путь до тюремной казармы, который безошибочно указывал им беглый разбойник. Коней они оставили примерно в полуверсте от цели. Коноводами Ломоносов назначил гренадера Рыпкина и прапорщика Шимкова — он знал, что эти люди не сбегут, даже если небо будет рушиться на землю.

0

54

Глава 54

Освобождение

     
Ночь была тиха. Подобравшись поближе, в свете горевших перед входом факелов, Ломоносов увидел двух часовых в черных казачьих киверах. Чуть в стороне тускло светилось окно караульни, где, по словам Орлова, находилось до десятка казаков. Петр молча сделал знак гренадеру Стрелкову, одному из самых рослых своих подчиненных: вдвоем они должны были подобраться к часовым и, оглушив без шума, спеленать как малых детей.
Поручикам Лихареву и Лисовскому, унтеру Луцкому, матросам Яковлеву, Антонову и Богданову он приказал окружить караульню. Подпоручик Андреев со следопытами и с Орловым остались в резерве.
Потихоньку подобравшись к часовым, ничего не подозревающим, пришельцы, точно коршуны на добычу, набросились на казаков. Ломоносов мощным «крюком» слева послал своего «крестника» в нокаут и бережно придержал его от шумного падения. Гренадер же нежно обхватил своего подопечного и, сбив с него шапку, вдарил ему кулачищем по кумполу. Обоих обеспамятовавших спеленали веревкой, заткнули рты и оттащили в сторону. На их место, надев кивера, стали следопыты Куроптев и Зырянов.
Оставив с ними Андреева, Стрелкова и Орлова, Ломоносов присоединился к тем, кто окружил караульню. В это время оттуда послышался негромкий шум и вывалился из двери заспанный казак, намеревавшийся до ветру. Но не успел он расстегнуть мотню, как метко отправленный Петров кулак удивил его, и он, обмочив штаны, присоединился к своим товарищам, дремавшим на улице. Затем, стараясь не скрипеть ступеньками, Петр и с ним еще несколько человек вошли внутрь караульни. Здесь стоял тяжелый дух казармы, в котором еле теплился огонек одинокой свечки на окне. Одетые казаки спали на постеленных на пол шинелях мертвым сном умученных службой людей. На единственном стуле дремал урядник, перед которым тикали повешенные на гвоздь часы на цепочке. Такие в Санкт-Петербурге были у многих рядовых гвардейцев. Когда Ломоносов остановился перед ним, урядник вскинул глаза и увидел перед собой пистолетное дуло. Рука привычно метнулась к шашке, но холодный металлический кружок вдавился в лоб, и урядник остался сидеть на стуле. Одно дело исполнять службу, а другое — осиротить семью по глупому упрямству. Люди Ломоносова тихо пробирались между казаков и, заткнув рот, наваливались на очередную жертву и спеленывали ее. Некоторые проснулись от шума, но были тут же успокоены и увязаны. Последним связали урядника.
Когда четверть часа спустя дело было закончено, Ломоносов вышел во двор. Теперь предстояла самая ответственная часть операции. Петр знал, что внутри находятся трое казаков и еще один унтер-офицер, которые от испуга могли наделать бед.
С собой он взял пятерых человек, остальные только мешали бы внутри. Орлов пошел с ними. У него были ключи от отделения беглых, которые ему отдал Петр.
Внутри больших сеней было прохладно, отсюда вели две двери: направо — к беглым сидельцам, налево — к осужденным по декабрьскому делу. Ломоносов деликатно постучал кулаком в дверь налево.
— Кто? Ступай прочь, не положено! — ответил изнутри часовой.
— Буди начальника! — приказал Петр.
— Кто таковы, аспиды? — послышался изнутри заспанный голос.
— Майор Ломоносов, с именным приказом его императорского величества! — четко ответил Петр.
— Покажи приказ! — В двери отворилась отдушина, в которую виднелись покрасневшие заспанные глаза унтера.
— Читай! — в фортку сунулось пистолетное дуло. — Отворяй, не то взорвем вас тут! — По знаку Ломоносова к отдушине поднесли рассыпающий искры фитиль, идущий внутрь какого-то шарообразного предмета, похожего на трехфунтовую гранату.
— Присяга… — заикнулся собеседник внутри.
— Какая присяга, мы вас штурмом возьмем и в крошки порубим. И снаружи вам на помощь некому прийти, а нас тут двадцать человек.
Тяжело вздохнув, унтер отомкнул дверь. Шестеро человек ворвались внутрь. Орлов пошел к двери в уголовное отделение.
Внутри избы стоял ядреный табашный дух от самого дешевого табаку, от которого першило в носу. Его курили караульные, а заключенные должны были нюхать. Очутившись в отделении, Петр первым делом повязал караульных. Затем стали отмыкать дощатые клетушки заключенных, на две ступеньки приподнимавшиеся над полом, и выводить их в главную горницу. Вскоре здесь оказались все двадцать человек, несмотря на предупреждение Раевской, изумленные и ошарашенные всем происходящим, точно это был сон. Здоровяк Стрелков был уже с кувалдой и зубилом для расковывания. Ломоносов при тусклом свете пары свечей с волнением всматривался в изможденные рудником, но в большинстве своем свидетельствуюшие о физическом здоровье лица и затем сказал:
— Господа, перед вами открывается возможность уйти на свободу. Но дорога будет долгой и тяжелой, и наше предприятие отнюдь не обречено на успех. Кто рискнет? Тому, кто чувствует в себе недостаточно сил, разумнее будет остаться. Итак, кто идет с нами?
Первыми тут же вышли вперед братья Александр и Николай Крюковы, сыновья нижегородского губернатора, взятые в Тульчине. Стрелков сразу взялся расковывать им ноги. Следом выступили пензенский капитан Алексей Тютчев, того же полка поручик Петр Громницкий, артиллерийский поручик Яков Андреевич, взятый с Черниговским полком, артиллерийские же подпоручики Александр Пестов и Иван Горбачевский, также палившие по войскам, верным императору Николаю, и с ними же взятый артиллерийский прапорщик Владимир Бечасный. Вышел громадный, рыжий, заросший как разбойник штаб-ротмистр князь Александр Барятинский, еще один адъютант Виттенгштейна. Вышел поручик гвардии князь Евгений Оболенский, бывший старший адъютант дежурства гвардейской пехоты, взятый на Сенатской, с которым Ломоносов успел накоротке познакомиться. Гвардии гренадерский поручик Александр Сутгоф, схваченный там же. И лейтенант флотского экипажа Антон Арбузов, плененный под развалинами Исаакия. Итого двенадцать. Остальные не тронулись с места.
— Это все?! А как же вы, господа? — Ломоносов вглядывался в стоящих перед ним людей. …Рядом возвышались Волконский и Лунин, два однокашника-конногвардейца, делившие некогда одну избу на Васильевском острове. Оттуда они делали вылазки для совершения диких гвардейских шалостей. Оба отменные храбрецы, но в Лунине был вызов, заставлявший его тешиться постоянной игрой со смертью. Волконский был просто воин. И вот позади многие месяцы каторги — и один из этих двоих — почти старик, с полуразрушенным здоровьем. Другой — по-прежнему бодр и полон сил, несмотря на то что и на его лице видны следы лишений.
— Вам, Сергей Григорьевич, возможно, и вправду лучше остаться. А вы, доргой друг, Михаил Сергеевич? — обратился к ним Петр.
— Я тоже остаюсь, Ломоносов, — отвечал Лунин. — Женщина, которую я люблю и которая любит меня, предана своему мужу и не бросит его умирать здесь. А ему дороги сейчас не выдержать. Я их не оставлю одних.
Ломоносов склонил голову в уважении перед своим другом.
— Вы, князь Сергей? — повернулся он к Трубецкому.
— Я лучше тоже останусь — жену бросить не могу, а тяжелого пути она не сдюжит. К тому же шансы уцелеть в бегстве не выше, чем здесь. — Трубецкой, как всегда, был расчетлив.
— Полковник Давыдов, Василий Львович?
— Ко мне жена тоже должна приехать, она уже лишилась прав… Куда я…
— Полковник Муравьев?
— Тоже жену бросить не могу, она вот-вот приедет. — Артамон Муравьев, всегда храбрый более на словах, пожал плечами…
— Капитан Якубович?
— С моей раной, — показал тот на голову, где отсутствовала часть черепной кости, закрытая пластиной. — В тайге не выжить. Увы.
— Майор Якушкин! — обратился Петр. — А как же вы?
— Господь направил меня на путь раскаяния, я поверил и желаю нести кару за свой прежний богопротивный атеизм, — отвечал тот глухо. Видно было, что пережитое заключение очень глубоко поразило душу героического офицера, и только обретенная вера спасла его от настоящего безумия. Пожав плечами, Петр наклонил голову, словно признавая такое духовное самоотвержение, граничившее с гордыней.
— А вы, господа, — обратился он к двум молодым людям, бывшим ему неизвестными.
— Это братья Борисовы, наши артиллеристы, — сказал Андреевич. — Под Белой Церковью пленены.
Тот, что был более худ и глаза которого полны живой мысли, сказал:
— Подпоручик Петр Борисов. Мой бедный брат, Андрей, не в себе после казематов. Дороги он не вынесет, а без меня погибнет. Поэтому, как ни жаль, я остаюсь, — при этом глаза его были полны такой тоски, что Ломоносов быстро отвернулся.
В это время какой-то шум снаружи отвлек его. Он выскочил в сени с пистолетом в руке и оказался среди полутора десятков заросших людей в цепях, многие были в лохмотьях. Они хотели, вероятно, выбежать наружу — но оттуда в них целились шесть стволов, и они принуждены были остановиться.
— Что происходит, господин хороший, — протолкался к Ломоносову разозленный Орлов. — Я своих ослобонил, а твои нас на волю не пущщают!
— А то, что ты своих даже не расковал, а уже лезешь наружу, хочешь шум поднять. Давайте, расковывайтесь, а выйдете не раньше нас.
— Хорошо, — вдруг сменил гнев на милость Орлов, сделав знак своим приятелям не шуметь, — а давай мы все с тобой уйдем?! Толпа больше будет, от солдатской команды легче отобъемся!
— Подумаю сейчас, — отвечал Ломоносов. Как только каторжные успокоились и принялись расковываться найденным где-то инструментом, он вернулся в отделение, к своим.
Здесь он увидел, что Стрелков, работая на пределе, уже расковал ноги и принялся за руки их двенадцати товарищей. Он уже успел расковать десятерых, когда снаружи, издалека, до Петра долетел звук выстрела. Ломоносов понял, что весть о бунте в Горном Зерентуе долетела до Благодатского.
— Быстрее, Стрелков! — крикнул он и выбежал наружу.
Штрафные каторжники волновались.
— Тихо, в Горном Зерентуе бунт — им не до нас будет! — крикнул Петр. — Две цепи осталось. Расковывайтесь быстрей! Все уйдем!
В это время показался Стрелков, и со словами:
— Все готовы! — с размаху кинул инструменты уголовным каторжным. Те тут же подхватили их и пустили в дело.
Из дверей отделения показались освобожденные декабристы, на ходу накидывавшие приготовленную заранее теплую одежду. Они выбежали наружу. За ними устремились и уголовные. Петр вбежал в отделение, где оставались восемь его товарищей. Он крепко обнял их на прощание, сказал:
— Прощайте навеки, друзья! — и выбежал вслед за остальными.
Снаружи выяснилось, что уголовные хотели завладеть оружием стражи, но оно было уже собрано и его раздавали освобожденным офицерам.
— Мы идем с вами? — потянул Ломоносова Орлов.
— Ты можешь взять двоих или троих, кому веришь. Остальным не хватит лошадей.
— Что?! — закричал Орлов. — Ты хочешь нас обмануть?!
Остальные разбойники, кто уже не бросился наутек, угрожающе надвинулись на Петра. Ломоносов достал пистолеты.
— Если придется, перебьем вас всех, — сказал он спокойно, — лучше бегите, пока вас не хватились.
Большинство уголовных при этих словах кинулись прочь. Орлов смирился, выбрал бывшего гусара и еще двоих приятелей, остальным сказал:
— Прощевайте, други! Даст бог, не свидимся боле.
Освободители и освобожденные побежали вслед за Ломоносовым к лошадям. Через несколько минут они достигли их, вскочили в седла и поскакали к перевалу.
Орлов подскакал к Ломоносову и обвиняюще крикнул:
— Вон, у тебя еще четыре лошади под въюками!
— А что мы месяц жрать будем в дороге, ты подумал? — спросил его Петр.

0

55

Глава 55

Бунт

     
Двух часов не прошло, как примчался верховой в Нерчинский завод и доложил Бурнашеву и воинскому начальнику, что в Горном Зерентуе взбунтовались каторжные. У Тимофея Степановича к майору Фитингофу один вопрос был:
— Ты даешь гарантию, что твой горнозаводской батальон не допустит бунтовщиков в сие место?
— Живот положу, Тимофей Степаныч, а только какие гарантии можно дать, имея под рукою всего две роты?
— Тогда дай мне надежного офицера. У меня золото лежит, и надо его срочно вывезти, чтобы бунтовщики не расхитили, — сказал Бурнашев.
Действительно, в хранилище заводской конторы находилось около двух пудов золота, выплавленного из серебряно-свинцового концентрата. Они не поспели к последнему зимнему обозу на запад и дожидались добавления. Чем крупнее доставка золота в Санкт-Петербург, тем вернее награда за беспорочную службу тому офицеру, который ее проводит. Но теперь речь шла уже не о награде, а о самом сохранении драгоценного металла.
Когда прапорщик Анисимов явился перед Бурнашевым, тот сказал:
— Вот что, прапорщик. Поручаю вам ответственейшее дело, поскольку из-за бунта более некого отправить: надо отвезти золото в Нерчинск, подальше от бунтовщиков. Золота немного, поэтому могу выделить в конвой только шестерых казаков и своего кучера, бурята Даира. Не позже чем через час вы должны выехать по северной дороге — на Газимурский Завод и далее на Сретенскую, а оттуда уже в Нерчинск.
— Слушаюсь! — вытянулся молодой офицерик, демонстрируя величайшее усердие. И вскоре бурнашевская коляска, груженная почти двумя пудами золота, стояла у ворот.
— Шуумагай, хара! — пронесся над темными улицами пронзительный вопль кучера, вслед за этим по-пистолетному щелкнувшего кнутом. Повозка резво снялась и покатила вперед, а маленький отряд конвоя поскакал следом по ночной дороге, освещая путь факелами.
Медокс уже спал чутким звериным сном, когда его разбудил начавшийся шум, а затем звук выстрела, раздавшийся на улицах Горного Зерентуя. Как человек военный, он мигом сообразил, что могло там случиться и чем это может ему грозить. Он растолкал Ядрихинского, почивавшего молодым богатырским сном. Он бросил бы пятидесятника в Зерентуе, но подорожная была выписана на него.
— Седлаем коней, живо! Слышишь, поднялся бунт! — крикнул он в ухо сонному спутнику, и полуодетый Алексей метнулся в конюшенный сарай. За ним, одеваясь на ходу, поспешил и Роман.
В две минуты кони были оседланы, и еле натянувшие сапоги иркутяне ринулись прочь из рудничного поселения, не интересуясь подробностями бунта.
Медокс настоял, чтобы они скакали в Благодатское, чтобы известить о бунте местное начальство и проследить, в порядке ли содержатся политические арестанты?
Они уже довольно отъехали от поселения, когда за их спинами полыхнула зарница и затем до ушей долетел грохот. На воздух взлетело не менее двадцати пудов пороху.
— Склад пороховой рванули! — повернулся к Роману Ядрихинский. Тот и без него догадался.
Часа два они плутали по дороге в Благодатское и, наконец, доехали. Здесь потратили еще время, чтобы найти дом берг-гауптмана Рика. Наконец, добудившись недовольного немца, рассказали ему о бунте. Рик тут же собрался и велел часовому выстрелить в воздух, чтобы поднять всех по тревоге. Затем, взяв нескольких казаков, он поехал инспектировать тюрьму. Все сборы заняли около получаса. Когда, наконец, подъехали к бывшей казарме, внутри их встретила тишина. Они вошли: повсюду валялись сбитые кандалы, чьи-то стоны и кряхтение доносились из отделения слева. Рик, отправив вперед себя двух казаков, бросился туда — и обнаружил там связанных по рукам и ногам караульных.
— Все сбежали! — рявкнул он на урядника, которого поспешно развязывали казаки. — Под суд!
— Никак нет, не все! — браво отрапортавал урядник, и берг-гауптман тут же заехал ему в зубы, так что казак очутился там же, где пребывал до прихода подмоги. Только после этого Рик обратил внимание на заключенных, выглядывавших из дверей некоторых арестантских каморок. Обнаружив, что осталось восемь человек, Рик закричал на них что есть мочи:
— Бунтовщики! Где остальные?! Всех расстреляю!
Волконский вдруг заржал как жеребец, захлебнувшись смехом. На миг вдруг проглянул былой удалец, не боявшийся смерти.
— Потише, господин надзиратель! — сказал Лунин, лениво потягиваясь и звякнув цепями.
— Вы за нас головой отвечаете, и то, что наши друзья сбежали, — только ваша вина. Никто вам честного слова не давал. А мы остались и шагу из тюрьмы не ступили. Какие у вас к нам претензии?
Рик стал дергать волосы. Затем велел запереть арестантов и кинулся прочь. В уголовном отделении сбежали все, но на это он даже не обратил внимания.
— Как вы могли! — набросился он на урядника. — Вы должны были животы положить ради присяги! Сгною!
— Господин начальник, их было человек тридцать, все вооружены, все тут окружили и собрались нас взорвать! Никак не мочно нам было противу них!
Рик в бешенстве снова заехал уряднику по уху.
— Господин берг-майор, — вмешался присутствовавший при этом Медокс, повышая в чине Рика, — необходимо преследовать беглецов, чтобы дать погоне сведения о них. Прошу дать мне с пятидесятником троих казаков, и мы постараемся выследить преступников…
— Хорошо, бери! — махнул рукой Рик. — Эй, урядник, — велел он. — Дайте нескольких своих людей этим двоим, — он небрежно махнул рукой на агента и его спутника. Для того чтобы по настоящему преследовать тридцать-сорок вооруженных заговорщиков, у него все равно не доставало казаков.
Не прошло и получаса, как маленький отряд Медокса, определив направление, по которому ушли беглецы, начал преследование.
С началом бунта быстро собралась большая толпа ссыльных. Сухинов понял, что стихия мятежа увлекает его. Надо было захватывать рудники. Но как подать знак товарищам, что ждали в Благодатском его выступления? Его взгляд устремился к пороховому складу. Это был самый быстрый способ…
На полнеба разверзся огненный султан взрыва, звук и вспышка которого должны быть слышны ночью на десятки верст.
Горный Зерентуй был захвачен. Но Сухинов понимал, что избегнуть немедленного поражения можно, только присоединив каторжных из Нерчинского завода. При помощи соратников он собрал отряд в три сотни каторжных, которым были обещаны воля и казна, и до рассвета они двинулись на север. Вооружены мятежники были в основном копьями, вилами и топорами, ружей было мало. На полпути, с первыми лучами солнца, засверкали впереди штыки горной роты. Сухинов выступил и крикнул:
— Вперед товарищи, не дадим лишить нас воли! — И отряд каторжных ринулся за ним в атаку. Навстречу раздался залп, отряды столкнулись, и началась бойня, — во фланг мятежникам ударила вторая рота… Те, кто не бежал сразу, был заколот или схвачен. Среди них оказался раненый Сухинов. Пленных отвезли в Горный Зерентуй и, заковав в цепи, посадили в каменную тюрьму.

0

56

Глава 56

Реквизиция

     
Ночью беглецам было не до разговоров, они пробирались по горным склонам почти в темноте, при свете луны и звезд. Кони часто спотыкались, но, к счастью, без последствий.
На рассвете отряд Ломоносова выехал на дорогу на Газимурский завод. Она была пустынна, и только впереди, в полуверсте виднелась какая-то коляска, окруженная несколькими верховыми. Вероятно, какое-то начальство.
— За мной, в галоп, — махнул рукой Петр, и они помчались в направлении коляски.
Еще ночью коляска с золотом, летевшая вперед, вдруг с треском подпрыгнула, накренилась и съехала на обочину, оттого что кучер до отказа натянул вожжи.
— Приехали, бачка! Колесо сломалось! — сказал озабоченно бурят, спрыгивая на землю и при свете факела разглядывая сломавшийся надвое обод. Во всем виноват был выкатившийся на дорогу камень, и только мастерство кучера позволило избежать перевертывания коляски. Даир качал головой, приседал, цокал языком, но сам ничего сделать, понятно, не мог.
— Это ты нарочно, ирод! — Анисимов замахнулся хлыстом на бурята. Ему было обидно до слез. Он не сумел оправдать доверие начальства! Ему хотелось избить кучера до полусмерти, что он бы, конечно, и сделал, будь это простой бурят, а не личный кучер начальника рудников.
Попытки починить колесо при помощи казаков ничего не дали. Нужно было новое, и прапорщик послал одного из казаков за подмогой в ближайшее село. Светало.
Внезапно невдалеке показался большой конный отряд, выехавший прямо из зарослей.
Вначале прапорщик облегченно вздохнул, полагая, что это может быть подкрепление, высланное на розыск разбежавшихся каторжных, — откуда у бунтовщиков кони? Но, по мере того как всадники быстро приближались, страшное подозрение о появлении здесь, в Даурии, нового Пугачева закрадывалось в сердце юного офицерика. Ибо впереди скакал громадный всадник, в руке которого грозно отблескивала полоска металла. И в руках у всех трех или четырех десятков вседников, мчащихся за ним, в руках сверкало оружие. Грохот летящего вперед кавалерийского отряда надвигался как лавина.
— Казаки! Помни присягу! — обратился Анисимов дрогнувшим голосом к своему конвою.
— Казаки! Куда вы, твари трусливые! — закричал он вслед своим пяти подчиненным, которые махнули верхами через обочину в заросли.
— Двигай за нами, благородие, целее будешь! — крикнул ему, обернув голову, последний из казаков, подстегивая коня.
Но прапорщика точно столбняк обуял, и вместе с кучером они остались стоять у коляски. Впрочем, Даир сразу присел за повозкой, чтобы его не подстрелили налетчики. Однако и хозяйское добро бросить не посмел.
— Здорово, прапор, кого везешь? — навис над Анисимовым громадный всадник, убирая в ножны свой палаш. — Казаки-то твои, смотри, как зайцы драпанули! — рассмеялся он и несколько человек, подъехавших за ним.
— Собственность его императорского… — заплетающимся языком отвечал прапорщик и зачем-то полез за пистолетом. Его мягко отстановил спешившийся человек в костюме таежного охотника.
— Ага! — соскочив с коня, предводитель налетчиков протянул руку в коляску и сорвал мешковину со стоящих на полу ящиков.
— Ну-ка! — Он вновь вынул клинок и, сунув его под дощечку, отковырнул. В лучах всходящего солнца ярко сверкнули слитки желтого металла.
— Так! — Великан отодрал еще одну доску.
— Никак, золото! — весело удивился он, взвешивая на руке увесистый слиток.
— Сколько тут?
— Два пуда… — прошептал самый несчастный человек на свете.
— В пятифунтовых слитках… Шестнадцать слитков. Эй, господа, спешивайтесь и разбирайте по одному слитку в сумку!
Дважды повторять не пришлось, и спустя десять минут обезоруженный прапорщик уже с тоской смотрел вслед скачущему прочь отряду. Внутри коляски, точно скорлупа разбитого яйца, валялись разломанные доски ящиков из-под золотого груза.
Через два часа приехала повозка из ближайшего села. Однако уже было слишком поздно. Почти в это же время со стороны Нерчинского завода проехал маленький отряд, состоявший из казачьего пятидесятника, трех казаков и человека лет тридцати в солдатском мундире — по-видимому, разжалованного. Останавливаться они не стали, только перекинулись несколькими словами по поводу того, что случилось, и, узнав про ограбление, поехали дальше.
Отряд из пяти всадников всегда движется быстрее, чем из тридцати. Поэтому маленький отряд Медокса рано или поздно должен был настигнуть беглецов во главе с Ломоносовым. Но как поступить дальше? Особенно с учетом того, что в руках преследуемых оказалось целое сокровище? Это предстояло решать по ходу действий.
К обедне, когда уже привезли пленных бунтовщиков, Бурнашев узнал, что с Екатерино-Благодатского бежали двенадцать заключенных по четырнадцатому декабря и еще полтора десятка уголовных. Сильно огорчившись, он велел немедленно отправить погоню — полусотню казаков под командой хорунжего.

0

57

Глава 57

Преследование

     
Майор Терехов подъезжал к последней станции перед Нерчинском (кажется, это было село Савватеево), когда увидел выезжающего оттуда фельдъегеря, в чине подпоручика.
— Стой! — перегородил ему дорогу.
— Ты кто таков, майор, останавливать государственную эстафету! — накинулся на него взбешенный фельдъегерь.
— Именем государя! — Терехов махнул императорским приказом, а сопровождавший его фельдъегерь сокрушенным кивком подтвердил собрату неприятное известие о правоте майора.
— Есть ли какие тревожные вести из Нерчинского завода?
— Так точно. Бунт в Горном Зерентуе подавлен. Из Екатерино-Благодатского рудника при помощи сообщников бежали двенадцать заключенных по четырнадцатому декабря. Выслана погоня.
— О, черт! — выругался майор. — В какую сторону направились беглецы?
— Полагают, что хотят уйти за границу, на реку Амур.
— Так. Свободны, подпоручик! — И Терехов поскакал далее.
В Нерчинске он явился к казачьему полковнику Кашеварову, возглавлявшему нерчинские сотни Забайкальского городового полка. Предъявив приказ, он потребовал, чтобы с ним были отправлены казачья сотня и обращенный в драгун взвод иркутского 2-го батальона, обнаружившийся тут в командировке. Казаки были немедленно созваны, солдаты подняты с тесных квартир. Они едва успели собрать припасы на несколько дней. Таким образом, был в течение нескольких часов сформирован отряд в сто сорок верховых. Едва они выстроились перед атаманским правлением, как выскочил оттуда Терехов, точно черт из табакерки.
— Здорово, молодцы! — крикнул он.
— Здрасть! — вразнобой ответили казаки.
— Казаки, сам император дает нам важнейшее задание! — Он потряс императорским указом. — Государь на нас в великой надеже, нам надо преследовать и схватить важных государственных злодеев, умышлявших на особу императора! Живыми или мертвыми! Слушать меня! Кто ослушается — тому смерть! Уяснили? На конь!
И, как только все сели в седла, скомандовал:
— Правое плечо вперед, колонной по три, марш, марш!
И колонна галопом двинулась вниз по долине разлившейся Шилки. Впереди ехал Терехов, с ним фельдъегерь и казачий есаул, командовавший сотней. Замыкали колонну иркутские «драгуны» во главе с подпоручиком. В станице Сретенской Терехов оставил двадцать казаков с урядником, велел им приготовить несколько лодок и сплавляться вниз. Он предвидел, что может потребоваться преследовние беглецов по воде. Лесистые хребты тесно обступали долину. Однако и через два дня за Сретенской следы беглецов все еще не были найдены. Наконец, в Усть-Карском, которому спустя четверть века суждено было стать столицей каторжного золотопромышленного края, обнаружилось, что проехала в сторону границы крупная охотничья партия, около тридцати человек. Терехов, однако, понял, что это и были те, за кем он охотился.
— Не уйдешь! — прошипел он сквозь зубы. И, точно коршун, ринулся вперед, увлекая за собою своих людей.
Не имея сменных коней, Ломоносов и его люди поддерживали силы своих скакунов усиленными порциями ячменя. На остановках коней расседлывали, протирали спины, мазали потертости и снова седлали. Перебирались тропами через невысокие хребты, миновали небольшие долины.
Беглецы не могли соперничать по скорости с казачьей эстафетой. По пути подстерегли молодого казака, скакавшего в станицу с пакетом. Его сбили с коня, связали, но оставлять его в тайге можно было лишь на верную смерть. Поэтому он ехал сейчас посреди каравана на собственной лошади с заткнутым ртом и связанными руками. Его обещали отпустить на границе. В пакете было извещение о побеге и требование взять беглецов любой ценой.
Через верховья Газимура они перевалили Борщовочный хребет и спустились в долину быстрой полноводной Шилки в нескольких верстах выше Усть-Карска. Затемно переправились на пароме (паромщикам было хорошо заплачено за молчание). Кони еле плелись, один уже пал, его пришлось заменить, разобрав один из въюков, — к счастью, въюки с провизией сильно полегчали.
На следующее утро они подъезжали к Горбице. Над рекою поднялся туман, оседавший на гранитных скалах, и это благоприятствовало планам беглецов. Но на всякий случай лучше было подстраховаться. Поэтому Ломоносов пустил восьмерых своих товарищей во главе с Лихаревым, на которого мог в наибольшей степени полагаться, в обход караульного поста. Они пошли пешком, налегке, обойдя спящую еще станицу по заросшему склону.
Примерно через час после этого караульный, стоявший у бивака, где расположились караулившие границу казаки, услышал стук копыт и увидел, как из разредившейся дымки один за другим появляются несколько всадников. Он закричал, предупреждая товарищей. Тотчас на дорогу выскочил знакомый урядник, к нему присоединились и другие казаки. Сейчас их было два десятка — караул явно усилили, и Петру это не понравилось.
— Стой, проезду нет! — крикнул ему урядник. Похоже, он чувствовал себя уверенно, видя численное равенство казаков с приезжими. Ведь казаки были в своих местах, и подмога пришла бы к ним очень скоро.
— Урядник, да мы вроде как давно договорились?! — будто удивился Ломоносов, придерживая коня. На шапке у него курился фитиль.
— Давай, вертай назад, — махнул на него урядник. — Счас беглых бунтарей ловят! Не велено никого пущать! Поймают, тоды уж подъезжай.
— Да нет. Уговор дороже денег. Так что я проеду, урядник.
— Чаво ты?! Ты хто?! В ружье! — рявкнул урядник тотчас. Казаки схватились за оружие и мгновенно нацелились на приезжих. Но, к их удивлению, почти все приезжие с той же сноровкой приложились на них своими ружьями.
— Урядник, — с ленцой промолвил Петр. — Я хотел только сказать, что сейчас вам в спину смотрят стволы половины моих людей.
— Чево?! — удивился казачина.
Но, словно в подтверждение слов Ломоносова, в зарослях, шагах в тридцати за спиной казаков, раздалось характерное и слаженное щелканье десятка взводимых курков. Казаки беспокойно заозирались, и многие повернулись лицом к неведомой опасности, открыв тыл Ломоносову. Теперь они образовали плотную кучку, которую можно было расстрелять одним залпом. Но и они могли нанести непоправимый урон беглецам.
— Так ты хто?! — басом вдруг изумился урядник, видно о чем-то догадавшись.
— Урядник, зачем русским людям друг в друга палить? — Ломоносов был миролюбив. — Да у нас и гранаты, кстати, есть. — Он достал из сумки тяжелый чугунный шар и спокойно помахал возле запала тлеющим фитилем.
— Граната! — кто-то придушенно вскрикнул.
Петр неторопливо убрал шар.
— Так приберегите вашу присягу для настоящих врагов отчизны. Предлагаю вам положить свое оружие, мы никого не тронем. А, наоборот, предъявим подорожную, — и он ловко метнул уряднику звякнувший серебром увесистый мешочек. Некоторые из казаков пригнулись, решив, что это все-таки граната. — Это вам для раздела, чтобы не было обиженых.
Последний аргумент, вероятно, возымел решающее действие. Урядник без раздумий велел своим людям разрядить оружие и положить на землю, отойдя на десяток шагов. Ломоносовцы беспрепятственно проехали мимо них, ведя в поводу оседланных коней, и уже за казачьим биваком сели в седла их товарищи, скрывавшиеся в зарослях. Ломоносов замыкал отряд, сидя вполоборота, со взведенным ружьем в руке. Связанного нарочного казака оставили у бивака, зацепив повод коня за дерево.
В это время сзади послышался быстрый конский топот, и галопом вылетел на бивак одинокий всадник. Все встревоженно повернулись. Казаки сделали движение к оружию.
— Постойте, господа, я с вами! — крикнул незнакомец и, прежде чем казаки опомнились, проскочил мимо них и присоединился к уезжающим.
Когда он подъехал к Ломоносову, то оказалось, что это человек среднего роста и, равно как и они, вымотанный долгой скачкой. На вид ему было за тридцать, и лицо его было каким-то нерусским.
— Я случайно был в Горном Зерентуе, когда узнал о том, что вы ушли. Я поскакал за вами потому, что увидел в этом свой единственный шанс скрыться от постылой солдатчины.
— Кто вы такой? — холодно спросил Петр.
— Разжалованный в рядовые Роман Медокс, из 13-го линейного Сибирского батальона. Был отправлен сделать рисунки рудников, но сбежал.
— Вы видели погоню за нами?
— Да, из Нерчинского завода отправили казаков, но я опередил их, идя по вашим следам.
— Хорошо, господин Медокс, можете к нам присоединиться. Но зря вы с нами идете, ей-богу, наш путь не из легких…
Спустя несколько часов к пограничной заставе подъехал большой отряд. Еще с утра Терехов встретил полсотни казаков, перебравшихся на его сторону быстрой Шилки. Он послал к ним подхорунжего. Через несколько минут к нему подъехал усталый хорунжий и доложил, что отправлен в погоню за беглецами с Нерчинского завода.
— Стеречь надо лучше! Поступаете под мое начало, мы тоже идем по следу мерзавцев.
Таким образом у него стало около ста семидесяти человек.
Урядник пограничников вышел навстречу отряду.
— Куда едем, ваше благородие?
— Гонимся за преступниками. Проходили тут беглые? — спросил его Терехов.
В мозгу урядника мелькнула мысль отпереться, но он сообразил, что его легко уличит любой следопыт, поэтому он решил придерживаться версии, о которой условился со своими людьми.
— Прорвались, мерзавцы!
— Что-то я не вижу у тебя убитых?.. — зловеще протянул Терехов, тесня казака конской грудью.
— Их человек сорок: навалились, морды набили, связали — вроде как они бывшие солдаты! Урядник и другие казаки показали свои битые морды: над этим они хорошо потрудились, разрабатывая совместно версию того, как упустили беглых.
Терехов, без размаха, резко полоснул урядника нагайкой по лицу. Тот вскрикнул, схватясь за кровавый рубец, пересекший щеку.
— Ты, ирод, пошто глаз чуть не выбил! — вырвалось у казака, и рука сама схватилась за саблю.
— Это тебе, моя милость, вместо пули, — за то, что не соврал, — ответил ему Терехов. — Гляди, еще нагаек получишь! Почему потом не выслали погоню?!
— Так много их, поопаслись. И потом, за границу не велено выезжать, — изобразил урядник смирение, плохо вязавшееся со злобным взглядом. Про гранату ничего не сказал, подумав:
«Ужо будут тябе чугунные яблока на угошшение!»
— Проводников мне, и смотри! — Терехов погрозил казаку пистолетом. — Я их в ад гнать буду, по именному царскому указу!
…Второй день отряд Терехова не мог ократить расстояние до беглецов. Вечером майор велел измученным людям ставить бивак.
Ближе к полуночи часовой вдруг кого-то окликнул… Когда Терехов вскочил, к нему уже подводили человека, подъехавшего со стороны преследуемых. В свете факела было видно, что незнакомец коренаст, русоволос и лицо его было не совсем русское.
— Кто таков? — спросил его Терехов.
— Меня зовут Роман Медокс. Господин майор, мы можем поговорить в стороне от людей — дело деликатное.
— Здесь? Деликатное? — заспанный Терехов расхохотался на всю тайгу, будя сонных людей. Может, тебе в рожу дать?
— А за что? Его сиятельство генерал Бенкендорф не изволит быть этим доволен… — Сии слова слегка охладили Терехова.
— Отойдем! — Они вышли за бивак.
— Одно слово, господин майор. Я агент его сиятельства, занят тут преследованием противников правительства и сумел проникнуть в их среду.
— Да ну?! — Терехов схватил его за лацканы сюртука, так что они затрещали, и вплотную приблизил свое лицо к лицу собеседника.
— И где они, говоришь?
— Один момент, господин майор, — Медокс взял майорские руки за запястья и настойчиво отстранил их.
— Золото…
— Что?!
— Я говорю, что они захватили несколько пудов казенного золота на дороге из Нерчинского завода.
— Я не слыхал…
— А кому интересно разглашать такие вещи? Просто я проехал через час после ограбления мимо незадачливых перевозчиков.
— И что?
— Пожалте мне от щедрот своих полпудика…
— Что?! — Терехов зарычал так, что Роман испугался.
— Ну четверть пудика — мне хватит. За то, что я наведу вас на них и сдам тепленькими. Другие о золоте не знают, и вы возьмете все себе… Ну, дадите слиточек Орлову, там с ними беглый разбойник со своими людьми, им золота при дележке не досталось: беглые господа оставили все себе. Он затаил зло.
— Может, прямо сейчас отведешь?
— Зачем сейчас? У них там целое гнездо где-то впереди. Там всех и накроете. Уничтожите логово возмутителей одним разом. Куда им деваться из тайги? Не даром же те заключенные, кто себе на уме, с ним не пошли… Лучше в цепях, да живому.
— Насколько знаю государя — не надолго живому… Ну смотри же мне! — Терехов потряс кулаком под носом Медокса.
— Только потом мои скромные заслуги уж не забудьте перед его величеством упомянуть…
— Хорошо, езжай!
Ночной гость снова растворился в тайге.
Он ехал бесстрашно, не боясь ни медведя, ни человека. На полдороге его ждал один из варнаков Орлова, рябой волгарь, сосланный за убийство по пьяному делу.
— Ну что? — спросил он тихо, не выходя из-за дерева.
— Дело сладилось, — отвечал шпион убийце, чуть приостановившись. — Погоди тут маленько — за мной наверняка кто-то послан, — так пристукни, только не насмерть! — И он поехал дальше.
— Будь надежен! — донесся глухой шепот.
Действительно, не успел он далеко отъехать, как позади в отдалении, послышался глухой удар и звук падения тела на землю. Затем раздался удаляющийся топот копыт испуганного коня.
Знакомая дорога к лагерю заняла два часа. Медокс постарался вернуться незаметно. Однако его немедленно окликнул стоявший на часах Лихарев:
— Стой! А это вы. Куда изволили отлучаться, господин Медокс?
— Решил рекогносцировать, не собираются ли нам сделать неожиданный афронт.
— Ну и как?
— Нет, не собираются, — как видно, полагают, что мы далеко не уйдем. Да вот и мой свидетель, ваш человек! Он сопровождал меня. Не даст соврать, — и он показал на своего спутника, как раз подъехавшего.
— Он наш со вчерашнего дня, — проронил Лихарев.
— Зачем Кузьму обижаешь, Владимир Николаич! — волгарь выпятил грудь, выпучил маленькие зенки, блестевшие во тьме, и, рванув ворот рубахи, перекрестился:
— Вот, весь я ваш до гроба, коли спасли из неволи!
— Некогда разбираться, оба ложитесь, скоро выходть! — Лихарев с трудом сдерживал зевоту. Недосып помещал ему критически оценить заявления Медокса.
Часа в четыре Ломоносов уже поднял своих людей…
Погоня продолжалась. Однако Терехов не стремился немедленно схватить беглецов, но заботился о том, чтобы никто не ушел из предполагаемой ловушки. К тому же больший отряд всегда движется медленнее. Терехов полагал, что численное превосходство поможет ему в нужный момент поймать всех преследуемых. И похоронить их там же.

0

58

Глава 58

Два майора

     
…Около полудня наконец открылся перед беглецами заповедный Албазин. Обширная безлесая площадь, холм старого острога, новая заимка с вьющимся из трубы дымком и синяя река. Амур заметно поднялся, и у берега на чистой воде покачивалось надежно пришвартованное, небольшое двухмачтовое судно с длинным бушпритом. На общий, слабый, ибо все были истомлены, крик «Ура!» навстречу товарищам выбежали Чижов и Черняков.
— Все в порядке, господа! — сказал Чижов. — Судно готово к плаванию, припасы загружены.
— Я вижу, у вас тут новостройки? — показал Петр на сложенный из бревен шанец [42], перегородивший тропу. Укрепление, имевшее форму угла, располагалось шагах в четырехстах от опушки леса, чтобы его нельзя было обстреливать ружейным огнем, оставаясь под защитой деревьев. В шанце были проделаны замаскированные ветками амбразуры, за одной из которых наверняка скрывалось орудие.
— Да, мы тут решили подготовиться к встрече, — отвечал Чижов. — Мало ли кто в гости нагрянет!
— Господа, нет времени — все на судно, немедленно готовиться к отплытию! С вами что, господин Медокс? — спросил он.
Романа Медокса хватила полная оторопь, столбняк, при виде судна, которое рушило весь его хитроумный план предательства. И не один он остолбенел. Орлова, который был также непрочь разбогатеть и получить амнистию прежних грехов, чтобы плодить новые, тоже охватило изумление. Однако Орлов стал атаманом благодаря быстрой реакции.
— На корабь, господа хорошие! — завопил он громче всех.
Все приехавшие двинулись разом, точно загипнотизированные видом судна.
— Чижов, ступайте на судно, готовьтесь отплыть и не спускайте глаз с господина Медокса и уголовных! — отозвал в сторону своего помошника Ломоносов. — Мне кажется, он, а может и все они, что-то замыслили. Я с Черняковым останусь здесь, пришлите мне еще людей. За нами погоня, надобно будет хорошо встретить их, чтобы выиграть время.
Прошло не более полутора часов, когда на опушке показались передовые всадники погони. В это время в шанце находилось десятеро, включая Петра. Они готовились отразить первый натиск неприятеля. Погрузка судна уже заканчивалась.
— Стой! — закричал Петр громко, так что взлетели вороны с соседних елей. Разведчики казаков остановились, повернули обратно. Но через десять минут из лесу стала выходить, разворачиваясь, целая сотня.
— Стой, говорю! Кровь лить не хочу! Кому жизнь не мила?! — вскричал Ломоносов.
— Атакуйте, сукины дети! — загремело в лесу, отдалось эхом от стволов на опушке: свирепый тереховский приказ. Сам майор, впрочем, на открытом месте не показался.
Казаки ринулись вперед.
— Коли так — не взыщите! — Федор Черняков нагнулся к орудию, установленному на грубом лафете с круглыми чурбаками вместо колес, ствол выдвинулся из амбразуры, и канонир ткнул пальником в запальное отверстие. Грохнул пушечный выстрел, шанец окутался дымом. Орудие было пристреляно по месту, и свинцовая плеть картечи стегнула по передним рядам атакующих, валя с ног людей и лошадей. Атака замедлилась. Вслед за пушкой навстречу атакующим грянул слабый, но стройный ружейный залп.
Орудие откатилось, и Федор с неимоверной быстротой перезарядил его; вместе с Ломоносовым они затолкнули его опять в амбразуру, и снова прогрохотал выстрел. Снова картечь ударила по наступающим! На этот раз атака захлебнулась, и казаки решительно побежали прочь, крича:
— У них орудья!
Град пуль осыпал шанец, впрочем, почти все они были на излете и направлялись наугад. Лишь одна залетела в амбразуру и порвала Чернякову рукав.
— Спешиться, окружай! — командовал Терехов из лесу, и эхо вторило ему. Ему-то было все равно, сколько казаков здесь полягут, да казакам — не все равно. Штурм набегом не удался.
Бывший гренадер Стрелков выглянул из шанца. И внезапно схватился за грудь. Долетел из лесу резкий звук штуцерного выстрела.
— Всех вас, бунтовщики, истреблю! — долетел следом крик Терехова, который умело воспользовался немецким штуцером, доставшимся ему от покойного Филькина.
К Стрелкову бросились — он был мертв.
— Надо уходить! — сказал Петр. — Лошадей! — Двое его людей, пригибаясь, побежали за лошадьми, спрятанными в ближайшем овражке. Через две минуты они привели шесть животных. Пушку положили на волокушу, в которую впрягли двух коней. Ломоносов поднял на палке свою шапку, тут же из лесу ударил выстрел штуцера, и пробитая шапка слетела на землю. Петр обманом заставил Терехова разрядить штуцер. Двое людей Ломоносова верхами на упряжке погнали к воде. Еще четверо вскочили на конь, позади них на крупы коней сели трое других. Пришпореные скакуны помчались к судну. Для тех, кто грузился на борт, пушечные выстрелы стали сигналом все и стать к отплытию.
Следом за отступающими от опушки с гиканьем помчались верховые казаки. Меткий выстрел Ломоносова спешил одного из них и заставил других убавить прыти. Его люди первыми подлетели к берегу. Казаки были за ними, но их с борта встретил дружный залп, на этот раз стоивший жизни кому-то из храбрецов.
Соскочив наземь, четыре человека бегом втащили пушку на борт. Тотчас втянули сходню.
Петру, когда садились, бросилось в глаза выведенное карминной краской имя корабля: «Неустрашимый». Такое давали обычно боевым кораблям.
«Будем надеяться, он проявит себя», — подумал Петр.
— Отдать швартовы! — громко крикнул Чижов и тут же обрубил топором носовой конец, а Окулов то же сделал с кормовым. Матросы дружно налегли на жерди, отваливая судно, и потянули снасти, поднимая парус. Судно быстро пошло от берега, уносимое стремительным течением Амура, поддержанным попутным ветром. И когда Терехов со всем своим войском выехал на берег, до судна с беглецами было сажен двести.
— Уходят! Уходят! Стреляй! — закричал майор. Раздалось несколько выстрелов, но для прицельной стрельбы было слишком далеко. Казаки не стали тратить заряды. Терехов, соскочив наземь, топтал песок и матерился как безумный. Он хорошо понимал, что с этим ему лучше не возвращаться. Оставалось преследовать по берегу на утомленных конях. И тут…
— Смотрите! — крикнул вдруг Окулов, стоявший у руля на корме. На просторы Амура, из-за островка, лежавшего выше Албазина, показались одна, две, три темные щепки — лодки! В подзорную трубу Ломоносов разглядел большие казачьи карбасы, в которых сидело совсем немного людей. Но на носу каждого карбаса был виден фальконет [43] на вертлюге. Значит, это были экспедиционные суда, и они предназначались для перевозки преследователей! Опасность не миновала, она переместилась на воду вслед за беглецами!
Делать было нечего. Веслами, как некоторые военные бригантины, суденышко не стали вооружать — ведь оно должно было только спускаться вниз по реке. Поэтому приходилось обходиться течением и парусами.
На борту находилось человек сорок. Тесновато. Однако, когда люди занимались делом или стояли у фальшборта, готовые к отпору, места было достаточно. Все припасы лежали в трюме, и центр тяжести распологался достаточно низко, придавая судну остойчивость. Только новая мачта иной раз издавала подозрительный скрип. Оставалось уповать на силу ветра и господню волю…
Нерчинцы сразу заметили подходящие к ним лодки. Приблизившись, они оказались большими десятивесельными карбасами, имевшими мачты с парусами. Они прошли быстринами и коварными поворотами Шилки, Верхним Амуром и теперь, как и полтораста лет назад, готовы были нести храбрых казаков по великой реке. Едва первое суденышко ткнулось носом в берег, как майор развил бешеную деятельность.
В каждый карбас Терехов намеревался посадить по тридцать человек, но необходимость взять припасы заставила его ограничиться двумя дюжинами людей на лодку, в каждую, кроме того, сел и офицер. Сам Терехов уселся в переднюю лодку. Не прошло и получаса, как карбасы отчалили, неся воинскую силу, вдвое превосходящую численность преследуемых. Оставшимся на берегу было велено следовать, сколько можно, вниз по течению, чтобы не дать преследуемым спастись на берегу.
Ломоносов пристально наблюдал за постепенным приближением карбасов. Несмотря на то что их паруса имели большую площадь, чем у преследователей, весла давали очень существенное преимущество на реке. Оставалась надежда, что преследование затянется до темноты, и тогда можно было рискнуть оторваться, плывя ночью. Но до вечера было далеко и рассчитывать на это не следовало.
— Устанавливайте пушку на корме, господин канонир! — сказал Петр Чернякову. Однако помочь не успел: его отвлекла возня у левого борта. Оказалось, что один из орловских дружков, бывший гусар и матрос Яковлев, скрутил господина Медокса.
— Об чем речь тут?
— Пытался перерубить рулевые тяги, господин майор, — по привычке назвал Ломоносова матрос. Это было серьезной диверсией. Без руля судно становилось неуправляемым, и их на первой же отмели или излучине легко настигли бы противники.
— Это для чего? — поинтересовался Петр для проформы.
— Да он и давеча нас подговаривал вас притормозить и обещал за это государственное помилование! — тут же сдал своего пленника бывший гусар.
— Вот так значит? Ну а вы не согласились с этим предложением? Эй, Орлов, поди-ка сюда, брат! — кликнул Петр беглого атамана. — Что тут у тебя за разговоры были с этим господином? — спросил он у подошедшего разбойника.
— С ним-то? — Орлов прищурился. — Да говорил он мне, что помилуют нас, ежели поможем задержать беглых господ. Золотишком казенным обещал поделиться, когда заберут его у вас. Ну, обещать-то всякий может. Ты вот, например, — спасение нам всем обещал. А я вижу, что мы в никуда бежим, и размышляю, значитца… Ваши обещанья одного стоили… — Орлов ощерился усмешкой. — Однако вот корабь я увидал, и все это похерил. Теперь я за тобой в огонь и на дно морское, везде! — Он ударил себя в грудь кулаком.
— Это полный оговор, я англичанин, долго содержавшийся в плену, и вероятно, меня неверно поняли! — запротестовал Медокс.
— Я наблюдал за вами, господин Медокс, и видел, как вы отреагировали, увидев судно! Совсем не похоже на радость. Кто вы такой, черт возьми?! Говорите, или сразу в мешок и за борт!
— Хорошо! Я скажу. Я подневольный человек, бывший узник. Меня освободили из крепости с условием, что я буду агентом господина Бенкендорфа.
— Полицейский шпион!
— У меня не было выхода!
— Почему же вы не попытались пустить судно на волю волн, пока мы еще были на суше?
— Зачем, если золото было уже на борту, под охраной вахтенных? Майор Терехов тогда бы меня не пощадил. Это страшный человек, поверьте. Личный палач императора Николая!
— Вы могли уйти с нами.
— Я хотел в Россию, в Европу…
— Что будем делать с ним, господа? — спросил Ломоносов у окружающих.
— За борт его! — раздались голоса.
— Я поддерживаю эту идею. Но мы не палачи. Доску сюда! Крокодилов на Амуре нет, так что, если вам повезет, вы просто промокнете, господин шпион!
На воду спустили дощечку, и на нее живо высадили господина Медокса. Он лег на доску плашмя, боясь упасть в воду, и через несколько мгновений остался позади судна.
Однако при виде приближающихся карбасов решился-таки привстать и замахал руками, чтобы привлечь к себе внимание. Вот они ближе, еще чуть-чуть продержаться — он чувствует, как тело начинает застывать в амурской воде… Но первая лодка прошла мимо. В ней он узнал хладнокровно усмехнувшегося Терехова. Медокс почувствовал отчаяние и приближение гибели. Однако вторая лодка приостановилась и с нее горе-шпиона выловили из воды. Спасенного поместили под ногами, на банках мест не было. Лодка вновь прибавила ход. Капли воды слетали с концов весел, образуя сверкающие полукруги. Казаки оказались заправскими гребцами.
Спрошенный о своей персоне сотенным есаулом, находившимся на карбасе, он вкратце изложил все случившееся в выгодном для себя свете и закончил свой рассказ описанием того, что успел приметить на судне.
Солнце уже клонилось ближе к закату, когда передовой карбас настиг судно. Он находился всего в двух сотнях саженей, и с носа его взлетел дымок. Над рекой пронесся звук выстрела, и пуля фальконета ударила в планшир на корме — щепы полетели во все стороны.
— Черняков, готовь выстрел! — распорядился Петр. — Всем укрыться за планширом! — Люди присели. Ядро было забито в ствол, орудие нацелено, и Федор исполнительно ждал приказа. Но его все не было. Вот вторично грянул фальконет, уже несколько ближе — тяжелая пуля задела и сотрясла мачту, но повредить ее не смогла.
— Чего ждем, господин майор? — глухо спросил канонир.
— Не хочу напрасно губить русских людей, — ответил Петр. — Одним выстрелом двадцать человек утопим!
— Надо стрелять, иначе возьмут на абордаж — у половины наших нет даже сабель! — сказал Чижов, которому было жалко, как вражеские снаряды разбивают его судно в самом начале пути.
Послышался отдаленный выстрел — пуля со второго фальконета попала в корму ниже ватерлинии. Высунулся матрос Стефансон:
— В корме пробоина, вода поступает в трюм!
— Большая? — отозвался Чижов.
Матрос вместо ответа показал: с полкулака.
— Федор, дай промах! — сказал Ломоносов.
Черняков подвысил ствол, приложил пальник. Ударил выстрел, ядро прошло низко над первой лодкой и подняло невысокий фонтан воды в стороне от второй.
В ответ с первого карбаса грянул залп, несколько слепых пуль прошли над палубой, вскрикнул, хватаясь за раздробленную руку казак Нелюбин, бледнея и опускаясь на палубу (руку позднее пришлось отнять). В ответ с судна прозвучало несколько выстрелов, так же не причинивших беды экипажу карбаса. Но подпоручик Андреев замешкался, оставаясь на ногах, и тут с карбаса раздался резкий выстрел штуцера. Бывший измайловский офицер отлетел прямиком к мачте: меткий выстрел Терехова попал ему прямо в сердце более чем с полутораста саженей!
Тогда вскочил и Ломоносов со своим старым штуцером: расставив ноги, он быстро приложился и тоже выстрелил. На карбасе услышали тупой звук пули, ноги торжествующего Терехова подломились, и он рухнул на банки с пробитой головой.
— Казаки! — раздался затем над могучей восточной рекой столь же могучий голос Ломоносова. — Так же метко мы разнесем и вашу лодку, и вы все потонете. Уходите с миром, ваши жизни нужны матушке России для более праведных дел! Даю вам минуту!
Карбас прекратил движение, казаки, лишившиеся безжалостного погонщика, осушили весла. Второй карбас подошел к первой лодке, минуту там, по-видимому, совещались, а затем медленно, словно нехотя, повернули обратно, гребя против течения… Беглецы были спасены и вздохнули с облегчением.
На судне оставалось тридцать семь человек, которым предстояло пройти вниз по Амуру две тысячи верст и вступить в открытое море.

0

59

Глава 59

Разбирательство

     
Генерал-адъютант Бенкедорф не сразу решился донесть государю полученное им с фельдъегерем известие. Но, тяжело вздохнув, он облачился в парадный мундир, одел подаренную англичанами шпагу с вызолоченным эфесом и отправился во дворец. Там он, минуя приемную, заполненную посетителями, отстранил дежурного адъютанта Кавелина и без доклада прошел к государю. По взгляду Николая, сидевшего за письменным столом, стало ясно, что он не ждет хороших известий от нечаянного визита своего подручного.
— Ваше величество! — сказал Бенкендорф императору. — Прискорбное известие — ссыльные злоумышленники бежали и ушли на судне вниз по Амуру! Их преследовали на лодках. У них оказалось артиллерийское орудие и множество ружей — майор Терехов и несколько казаков убиты. Остальные отступили, убоясь бесполезной гибели на воде от пушечного огня. Свидетелем сему был доставленный сюда фельдъегерем ссыльный Медокс. Также был поднят бунт на руднике Горный Зерентуй, вследствие которого потеряно два пуда золота, похищенного теми же беглыми. Судя по всему, руководил ими все тот же бывший майор Ломоносов, что напал на Петропавловскую крепость. Часть ссыльных, самых важных — Волконский, Трубецкой, Лунин, — остались. Что прикажете?
Следующие двадцать или тридцать слов, которые произнес Николай Павлович, не предназначались для печати, и поэтому не вошли в труды мемуаристов. При этом, однако, он не походил на человека, которого сейчас хватит апоплексический удар. Он грохнул кулаком по столу, а затем сделал несколько резких взмахов, словно нанося удары. Затем, когда к нему вернулось умение обычной, а не матерной речи, он сказал:
— Господина Медокса, за удачное выполнение задания — в крепость навечно. Лепарскому отпишите: всех ссыльных, которые остались в руднике — доставить в Читу! В Акатуй их направлять не будем, слишком близко граница — могут опять бежать [44]. Надо подыскать местечко для тюрьмы подальше от границы. Пусть уж лучше живут, чем бегут, — император зло усмехнулся.
— Ваше величество! Лепарским уже предложен для помещения ссыльных Петровский завод, юго-западнее Верхнеудинска. Там граница идет степью, буряты кого хошь сыщут, а на той стороне монольская пустыня — не уйдут!
— Хорошо, быть по сему. Срочно посылай туда инженера, пускай составит проект и начинает работы.
Теперь о бунте, — продолжил император. — Главарей бунтовщиков расстрелять.
В Охотск немедленно послать фельдъегеря: пускай судно Охотской флотилии выйдет к устью Амура и патрулирует там. Авось успеем перехватить беглых. Заметив судно мятежников, пускай оное расстреляет из орудий. Никого не щадить, из воды не поднимать.
Китайцам срочно отправить письмо Коллегии иностранных дел с настоятельным требованием: перехватить и немедленно выдать беглых, буде они где-то высадятся на берег.
Это все. Ступайте!
Бенкендорф поклонился и вышел.
Генерал Лепарский прибыв в Нерчинский завод, распорядился главарей мятежа расстрелять. Сухинова и других расстреляли у дороги на Нерчинск. Когда они уже лежали в яме, генерал подошел и, поклонившись, сказал: «Не я виноват, вас казнил закон».
А царский фельдъегерь через всю Россию, Сибирь, Якутию прибыл в Охотск с приказом перехватить беглецов. В Охотске стоял бриг, который немедленно был послан на патрулирование устья Амура…

0

60

Глава 60

Амур-батюшка…

     
Амур — это русское имя происходит, по-видимому, от гиляцкого (нивсхкого) слова «ямур» — «большая вода». Гиляки населяли низовья Амура. Манчжуры же, правящие ныне в Китае, звали его «Сахалян ула» («Река черной воды»), ну а сами китайцы — Хунь-тун-цзын, или Хейлунцзян, «Река черного дракона». Якуты же, от которых казаки впервые услышали о ней, называли ее «Кара туган» — Черная река. Когда он будет лучше обследован русскими, выяснится, что уступает он размерами лишь Енисею, Лене и Оби.
Первые несколько дней беглецы опасались приставать на ночь, в чаянии внезапного наскока казаков, которые могли пробежать берегом, но затем почувствовали себя вольготнее. Вначале река шла среди гористых краев, потом Амур разлился по равнине. Иногда бурлящая вода указывала место, где в межень стояли гривы или релки. На носу стоял матрос с лотом, промеряя глубину, и если она падала, предупреждал тревожным криком.
По левому берегу темнела тайга, где изредка виднелись поселения дауров, живших охотой. На правом берегу селения показывались чаще. Время от времени они разминались на реке с лодками китайцев. В сутки с течением и нередким попутным ветром проходили верст по восемьдесят, а то и по сто.
Часто люди просто сидели на палубе, щурясь на солнце, наслаждаясь теплом и отдыхом. С судна ловили рыбу, которой река была богата. Плавание казалось бесконечным, как и река. Не раз предлагали Ломоносову пристать и сходить на охоту. Но он опасался медлить, ибо с падением полой воды они могли застрять.
Стояло ведро. Но что ждало их на море? Они должны были оказаться там незадолго до наступления периода муссонов с их дождями, восточными ветрами и бурями. Чижов всех заставил выполнять работы: укрепили корпус и мачты, еще раз прошпаклевали и просмолили пазы, чтобы не оказаться в море с протекающим корпусом. Работы заняли неделю. Между тем Амур действительно начал спадать, однако здесь он был уже гораздо полноводнее и прямой опасностью это не грозило.
— …Смотрите, сколько по китайскому берегу деревень! Если и во времена Хабарова равнина была густо заселена, как же горстке казаков удалось подчинить себе Амур? — удивилялся Барятинский.
— Думаю, это произошло так, — ответил Ломоносов. — В те времена мачжуры как раз вторглись в разорванный гражданской войной Китай. И пока несколько десятилетий они завоевывали его, их не интересовала могучая северная река, окруженная тайгой. Видимо, Хабаров был об этом хорошо осведомлен. Лишь освободившись от войны на юге, манчжуры обратили взгляд к русскому Албазину…
…На китайской стороне, у впадения реки Уссури виднелся городок. Когда беглецы проплыли мимо, от пристани отошла джонка, украшенная китайским флагом, и пошла в их сторону. Она явно намеревалась перехватить русских.
— Черняков, холостым! — приказал Ломоносов. Канонир положил заряд, забил пыжом и выдвинул пушку из порта. Вот джонка приблизилась так, что на ней можно было видеть вооруженных копьями и ружьями солдат, некоторые из них были в доспехах. В этот момент с борта судна взлетел клуб дыма, и над зеркальной гладью реки пролетел грохот пушечного выстрела. После такого салюта джонка тотчас повернула обратно. Очевидно, солдатам захотелось вернуться к своей любимой игре в ма-джонг [45]. На левом берегу три десятилетия спустя возникнет город Хабаровск.
Наткнувшись на горы Сихоте-Алинь, река повернула к северо-востоку. По берегам встречались только юрты гольдов (нанайцев), живших рыболовством — из рыбьей кожи была даже их одежда. Ниже по течению жили гиляки (нивхи), обитатели Сихотэ-Алиня, прирожденные охотники. Об их прибрежных селениях можно было узнать заранее по лаю множества ездовых собак. У них путники выменивали свежую дичь.
Месяц назад покинули они Албазин. И вот, Амур повернул на юго-восток.
— Смотрите, течение замедляется! Это действие прилива! — воскликнул Чижов.
— Значит, море близко?
— Не знаю, ведь прилив может действовать на сотню миль в глубь реки!
      Однако уже через несколько часов русло внезапно расширилось.
— Эй, на вахте! Не спать! Мерить глубины! — крикнул на нос Чижов. — Господа, могу поздравить! Мы входим в устье реки, переходящее в Амурский лиман, — сказал он товарищам. — Близок час, когда мы увидим море и Сахалин, отделяющий нас от Великого океана. Но в Амурском лимане следует быть осторожным, придерживаясь фарватера, чтобы не обмелеть.
— И сколько дней нам придется промерять глубины? — поинтересовался Оболенский.
— К счастью, в 1805 году эту работу за нас выполнили моряки Ивана Федоровича Крузенштерна [46], первым из русских совершившившим кругосветное плавание на отечественном корабле. Господин Ломоносов позаботился заранее запастись картой и лоцией.
Действительно, до вечера удалось без происшествий пройти значительную часть устья. Берега были гористы и служили прекрасными ориентирами. На ночь стали на два якоря, представлявших тяжелые камни с пропущенными через них шкворнями. Ночь прошла тихо. С наступлением утреннего прилива они вновь двинулись вниз. Берега окончательно разошлись верст на десять, и вот на севере, за скалистым мысом открылась бескрайняя синяя полоса — море! Здесь уже были волны, и суденышко, поскрипывая, к гордости судостроителей, уверенно раскачивалось на морской зыби.
— Ура-а! Море! — заорали все и бросились обниматься.

0


Вы здесь » Декабристы » ЛИТЕРАТУРА » М. Войлошников "Декабрист"