Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » МЕМУАРЫ » Н.В. Басаргин. Журнал.


Н.В. Басаргин. Журнал.

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

Николай Басаргин

ЖУРНАЛ

1856, октябрь 1)

Не знаю еще сам, на что решусь. Поеду ли в Россию или останусь в Сибири? В первой нет уже никого из близких мне людей. Разве поклониться праху усопших и ожидать в родном краю, когда наступит очередь соединиться с ними. С другой — я свыкся, полюбил ее. Она дорога мне по воспоминаниям того, что я испытал, и тех нравственных утешений *, которые нередко имел. Но мне будет грустно, тяжело остаться одному, разлучиться навсегда с товарищами тридцатилетнего изгнания, которых я привык считать более чем родными. Одним словом, сам не знаю, как поступить.

Во всяком случае, предаваясь промыслу всевышнего, я мало думаю о кратковременной предстоящей мне жизни. Я надеюсь до конца идти тем путем, который указало мне провидение, и сохранить чувства и правила, поддержавшие меня в тяжкие дни испытаний.

В мои преклонные лета и при слабости моего здоровья я уже не могу быть лицом действующим. Мне остается только быть зрителем совершающихся событий и радоваться, когда будут оправдываться мои надежды на новое царствование, на нового государя, которого по какому-то безотчетному чувству я люблю искренне.

Ноябрь. Я получил на днях письмо от доброго Барышникова, он спрашивает меня, воспользуюсь ли я милостью государя и буду ли в России? Но тут же изъяв­ляет желание увидеться со мной и на будущее лето хочет возвратиться из-за границы в свое имение. Я решаюсь ехать. Но надобно кончить здесь кое-какие домашние и хозяйственные дела — съездить в Туринск, Курган и Омск.

Декабрь. Я уже приступил к исполнению моего намерения, продал дом, мебель и весь свой ненужный скарб. Не знаю, выдержит ли мое здоровье такой дальний путь. С некоторого времени я чувствую себя гораздо слабее и хилее. Одышка не дает мне покоя. Очень бы желал повидаться с Барышниковым и еще кое с кем в России, но не уверен, позволит ли провидение исполнить это желание.

Неделю тому назад отправились отсюда Оболенский и А. В. Ентальцева. За ними уехал Пущин. Скоро поедут Муравьев 2) и Якушкин. Останусь я один. Я получил письмо от сестры покойной жены моей Бутович с приглашением приехать на жилье в Киев. Если бог позволит, то, повидавшись с Барышниковым, съезжу и в Киев.

Уже пятеро из наших отправились в Россию. Первый

___

* Так в подлиннике.— И. П.

Штейнгейль, он не заезжал к нам, потом Волконский из Иркутска, после него Батеньков из Тюмени. Последнего я не знал прежде и познакомился с ним во время проезда. Он человек замечательный как по уму, так и по характеру. Непонятно, как, пробыв в крепости 20 лет, он так сохранился. Все его суждения, даже письма носят какой-то оригинальный отпечаток и показывают в нем недюжинного человека.

Странно и даже больно мне, что я до сих пор не получал писем от племянниц. Неужели они испугались моего возвращения и боятся навязать себе на шею скучное и тяжелое бремя — старика дядю.

Наконец пришло письмо от Машеньки 3), очень милое и радушное. Она зовет меня к себе жить на Кавказ. Предлагает даже для этого способы. Я рад за нее, что она так поступает. Помощи мне ее не нужно, а нужна только ее любовь. От Оленьки 4) же до сих пор ничего нет. Жаль, если вмешиваются тут расчет и соображения. Очень бы желал, чтобы это забытие самого близкого и родного происходило скорее от молодости и ветрености, чем от других каких-либо причин.

Переехавши в Россию и поселясь в деревне, где у меня много свободного времени, а особенно зимою, я решился продолжать мои записки. Две причины побудили меня к этому. 1) Испытанные мною ощущения при свидании с родными, которых я нашел еще в живых, и с потомством умерших и при возобновлении связей с прежними моими друзьями, сослуживцами и знакомыми, а также и при новых отношениях общественной жизни. 2) Совершавшиеся в это время многозначительные события в нашем отечестве: я уверен, что для будущих читателей этих записок не лишен будет некоторого интереса взгляд на эти события человека, пострадавшего именно за те идеи, которыми руководствуется ныне само правительство, человека, уже отжившего свой век и остающегося простым беспристрастным зрителем настоящих общественных изменений.

Остановившись на том месте, когда я решил переехать в Россию, не знал еще сам, как это исполнить. Не лишним нахожу описать здесь жизнь в Ялуторовске. Это объяснит, почему мне грустно и тяжело было расставаться с моим прежним бытом и почему я только по долгом размышлении решился покинуть Сибирь. Ялуторовск — маленький, но опрятный и красивый городок на самой почти границе с Россией. Через него идет большая дорога в Сибирь. Там поселено было нас несколько человек: я, Пущин, Оболенский, Муравьев-Апостол и Якушкин. Трое из нас были люди семейные, и все мы были чрезвычайно дружны между собой. Не проходило дня, чтобы мы не виделись и, сверх того, раза четыре в неделю обедали и проводили вечера друг у друга. Между нами все почти было общее, радость или горе каждого разделялось всеми, одним словом, это было какое-то братство — нравственный и душевный союз 5). Маленькое и дружное наше общество увеличивалось сосланными туда поляками — их было человек шесть, из них один женатый. Все они были люди довольно образованные, весьма добрые и нравственные. Некоторые из местных чиновников и граждан Ялуторовска были с нами также довольно коротки и оказывали нам не только уважение, но даже искреннюю преданность. Стало быть, несмотря на все невзгоды нашего общественного положения, жизнь наша там текла мирно, покойно и не лишена была нравственных наслаждений. Присоедините к этому некоторые материальные удобства — следствие дешевизны необходимых потребностей. Нередкий приезд знакомых в Сибирь или из Сибири, которые обыкновенно останавливались на день, на два гостить у нас, и вы, конечно, согласитесь, что такая жизнь стоила того, чтобы жалеть о ней, и особенно тогда, когда ожидает неизвестность. Побывав зимою 1856 года в Кургане, в Туринске и Тобольске, где у меня были и родные, и много воспоминаний, и устроив житейские дела, я к концу февраля мог уже выехать в Россию.

К крайнему сожалению, должен заметить здесь, что местные губернские власти, которые до этого времени, казалось, были очень к нам внимательны и благосклонны, показали после манифеста какое-то особенное недоброжелательство. Губернатор (Арцимович) 6) вместо того, чтобы послать сейчас же тогда состоявшийся манифест и предписать уездному начальству распорядиться нашим отправлением, более месяца продержал его у себя и не иначе выдал товарищам моим виды на проезд, как по неоднократному их требованию. В видах этих означено было, что они находятся под надзором полиции, тогда как в манифесте ничто о том не было сказано. Правда, что впоследствии на протест их об этом распоряжении он отменил его и извинился, что это сделано было по ошибке, но все-таки этот поступок показывает если не прямое желание повредить нам, то, по крайней мере, совершенное равнодушие к изменению нашей участи. Что же касается меня собственно, то, находясь на службе, я должен был подать просьбу об отставке и хотя я сам лично просил Арцимовича, будучи в Тобольске, чтобы сперва выдали мне аттестат, но едва мог получить его накануне моего отъезда из Ялуторовска. Так что если бы еще промедлили неделю или две, то мне уже нельзя бы было ехать зимою. Целых 5 месяцев тянулось самое пустое дело, которое могло кончиться в один день. Не жалуясь и не обвиняя никого, я, однако же, имею полное право сказать, что сочувствия и участия ускорить исполнение высочайшей к нам милости местные власти нисколько не показали. Неужели, занимая места, должностные лица должны отказываться от наилучшей принадлежности человека — расположения к ближнему и все подчинять только формам и букве закона. Вообще я заметил, что молодые люди, выходящие из школы правоведения (Арцимович там воспитывался), особенно равнодушны к людям. Все у них основано на холодных расчетах и их личных соображениях. Никогда не проявляется душа.

Февраля 21 мы оставили Ялуторовск, откуда уже все товарищи мои уехали прежде. Брат жены моей 7) приехал из Омска проводить нас и в это время сделал нам предложение жениться на нашей воспитаннице Полиньке 8). Этот союз был по мыслям и мне, и жене, и самой Полиньке. Но как она была еще слишком молода, то, не давая положительного слова, а обнадежив его в нашем на то согласии, мы отложили окончательное решение до того времени, когда ока сама будет в состоянии обсудить его предложение и дать ответ, основанный на обдуманном суждении и на своих к нему чувствах. Побывать в России, увидать там свет и людей было полезно, по нашему мнению, и для нее. Она была слишком неразвита и темна и умственно походила скорее на ребенка, нежели на взрос­лую девушку, а потому мне казалось, что путешествие в Россию, зрелище новых предметов, о которых она не имела даже понятия, сношения с лицами большего образования, чем ялуторовское маленькое общество, одним словом, новая сфера, в которую она войдет на некоторое время, могут с пользой подействовать на ее окончательное домашнее воспитание.

В день нашего отъезда все знакомые собрались проводить нас. Явились из простонародья и все те, которые или служили нам, или имели какое-либо с нами сношение. Тут я не мог не заметить с особенным чувством искреннего их к нам доброжелательства и привязанности. Прощаясь с нами, все они навзрыд плакали, напутствовали нас самыми теплыми благопожеланиями. Отслужив молебен, мы сели в свой возок и отправились со слезами на глазах, глубоко тронутые общим к нам сочувствием. Грустно мне было оставлять край, где я так долго и покойно жил, пользуясь общим расположением.

Путь наш был на Шадринск, Челябинск, Златоуст и Казань. Дорога была дурная, ухабы страшные, здоровье мое сильно терпело, иногда я едва мог переводить дыхание, садясь в возок.

В одиннадцатый день мы приехали в Казань. Усталый, изнуренный, я решился тут несколько дней отдохнуть и, остановившись в гостинице, поехал навестить молодого Якушкина, пользовавшегося в Казанской клиника 9). К несчастью моему, он жил на 4-м этаже, и я должен был идти по ужасно высокой лестнице. Войдя к нему в комнату, я едва уже мог дышать, а просидев у него полчаса, с трудом от него вышел. При возвращении в гостиницу у меня сделался сильный припадок одышки, так что целую ночь я вынужден был сидеть в прямом положении и не смыкал глаз. К утру я так ослаб, что едва двигался. Послали за доктором, который дал мне лекарство и велел поставить пиявки, и хотя на третий день я несколько поправился, но выехал из Казани чрезвычайно слабым.

Дорога от Казани до Нижнего была также очень плохая. В Нижнем я пробыл около двух недель и опять должен был лечиться. Марья Александровна Дорохова10), начальница Нижегородского института, давно с нами знакомая, и семейство военного губернатора А. Н. Муравьева приняли нас с неподдельным радушием и почти ежедневно навещали меня больного. Я увиделся тоже в Нижнем с тестем Машеньки Ивашевой — г. Трубниковым и старым своим сослуживцем Ал. Ег. Крюковым, которые оказали нам самое искреннее расположение. В Нижнем мы оставили свой возок и перешли в тарантас.

Выехав 20 марта по шоссе, мы прибыли через два дня во Владимир, а на третий день в Липню, где находится имение покойного брата, принадлежащее теперь его вдове. Она с племянницей моей, дочерью другого моего брата, тоже умершего, находилась в это время в Курске. Я остановился у них в доме и послал сказать о своем приезде двоюродной сестре моей, живущей в нескольких верстах от Липни. На другой день она приехала ко мне и едва не упала в обморок, увидавши меня после 33 лет разлуки. Оба мы расстались молодыми людьми. Она была тогда девушкой, а теперь жила вдовою и уже старушкою. Мы поехали к ней, ночевали у нее и на другой день отправились в Покров, а оттуда в Москву, где я надеялся прожить некоторое время, чтобы восстановить свое здоровье. Пробыв два дня в Покрове, где я нашел кое-кого из прежних моих знакомых дряхлых уже стариков, мы приехали в Москву 26 марта и остановились у Якушкиных с тем, чтобы приискать себе подле них небольшую квартиру 11).

Отец Якушкина, ялуторовский товарищ мой, встретил меня с неприятною новостью. По распоряжению генерал-губернатора графа Закревского12) нам не дозволялось останавливаться в Москве, и сам Якушкин на другой же день нашего приезда выезжал на житье в Тверскую губернию в имение одного из своих знакомых13). Эта новость разрушила все мои предположения и приводила меня в большое затруднение. Здоровье мое было так расстроено, что медицинские пособия и покой были мне необходимы. В Москве я надеялся восстановить хоть несколько свои силы и дождаться приезда родственника моего Барышникова из-за границы, чтобы ехать к нему в деревню, вместо этого я должен был больной выехать из Москвы и жить несколько месяцев без всякого пособия в каком-нибудь уездном городе, не имея ни души знакомой.

Не понимаю, как могло состояться подобное распоряжение. Вероятно, оно сделано было без ведома доброго государя нашего, потому что носило отпечаток явного к нам недоброжелательства. Нельзя предположить, чтобы, делая нам милость, он в то же время подвергал нас мелочным затруднениям в образе нашей жизни 14). Пять-шесть возвратившихся дряхлых и болезненных стариков не могли быть опасными ни своим присутствием в столице, ни своими мыслями. Не позволяя нам оставаться в Москве, нас лишали утешения видеться с оставшимися нашими родными, которые большей частью жили там или в Петербурге. Лучшее же доказательство, что государь об этом и не думал,— это то, что впоследствии по просьбе нашей последовало высочайшее разрешение каждому из нас приезжать в столицу. Стало быть, распоряжение генерала Закревского было не что иное, как личное и собственное его недоброжелательное действие.

В Москве это распоряжение возмутило всех благомыслящих людей, и многие посоветовали мне ехать к графу Закревскому для личного объяснения. Я так был болен, что там этого сделать не мог и послал вместо себя жену мою. Он принял ее очень вежливо, но сказал решительно, что по существующим правилам долго оставаться в Москве он мне дозволить не может и разрешает отдохнуть только несколько дней. При разговоре Закревского с женой у него вырвалось престранное замечание, явно показывающее отсутствие всякого сочувствия к ближнему. Когда жена сказала ему, что я очень болен и что покой мне необходим, он возразил, что странно, что мы все возвращаемся больными. Он не подумал ни о наших летах, ни о тридцатилетнем нашем страдальческом изгнании и нашел странным, что дряхлые старики, проехавши три тысячи верст по скверным дорогам и без всяких удобств, приезжают расстроенные здоровьем и имеют надобность в отдохновении. Это замечание показывает, до какой степени черствы сердца у людей, привыкших повелевать и считать за ничто все то, что ниже их на ступенях общественной лестницы.

Мне опять советовали потребовать медицинского свидетельства и написать к шефу жандармов, но, признаюсь, я так был огорчен таким нечеловеческим приемом, такими мелочными придирками, что подумал: «Le je ne vaut pas la chandelle»* и решился больной выехать из Москвы.

Как ни грустно было встретить мне такое жестокосердное равнодушие в правительственных лицах, но, с другой стороны, меня много утешил прием прежних моих сослуживцев и знакомых. Лишь только они узнали о моем приезде, все поспешили посетить меня и показали самое

___

* Игра не стоит свеч (франц.).

искреннее участие, самую неподдельную радость при свидании со мной. Каждый из них предлагал мне свои услуги и свое ходатайство. Некоторые из них занимали значительные места. Вот лица, с которыми я виделся тогда в Москве: Новосильцева, барона Ховена, Путяту, Вельтмана, Горчакова, Пушкина, князя Голицына, Менда. В особенности Новосильцев и Ховен каждый день меня навещали и делили со мной все время моего пребывания в столице. Душевное сердечное им за то спасибо.

У Якушкина я познакомился со многими московскими литераторами: Бабстом, Забелиным, Коршем, Кетчером, Павловым, Дмитриевым и многими другими. По просьбе их я читал им мои записки, которые, конечно, из вежливости они одобрили. Из родственников своих я нашел в Москве Ребиндерову, Прокудину-дочь, зятя Алсуфьевых и некоторых других.

В это время ожидали в Москве многих изменений и более либерального направления нового царствования. Все единогласно осуждали прежнюю систему и радовались, что наконец была надежда и дышать, и говорить свободнее. Цензура начинала уже смягчаться, появились в печати такие статьи, за которые прежде этого авторы насиделись бы в крепости. Сочинения Герцена, «Полярная звезда», «Колокол» и «Голоса из России» ходили по рукам печатанные и переписанные. Люди старого времени с негодованием смотрели на ежедневные успехи новых идей, так давно таившихся под гнетом тридцатилетнего самодержавия. Привыкнув встречать одно лишь раболепное повиновение и приказывать без всякого рассуждения, они с ужасом усматривали, что век их уже проходил и что скоро наступит время, когда нужно будет властвовать не одною силой, а умом, и что тогда волею или неволею они должны будут сойти со сцены и, может быть, отдать отчет перед потомством в своих произвольных и нерациональных действиях.

После шестидневного пребывания в Москве я собрался в путь и решился ехать сначала к племяннице в Курск, а потом к сестре покойной жены моей в Киев, 2 апреля отправился из Москвы все еще больной и запасся на случай письмом к одному известному по своей практике доктору в Серпухове. Благодаря богу, однако же, надобности в нем не предоставилось. При выезде моем погода была прекрасная, появилась весна в самом цветущем своем виде. Деревья начинали распускаться, дни стояли теплые, и свежий воздух так благодетельно подействовал на мое здоровье, что с каждым днем я более и более укреплялся в силах.

Через Серпухов, Тулу, Орел мы прибыли по шоссейной дороге в Курск накануне святого воскресенья 6 апреля.

В Курске я отыскал сейчас же свою племянницу и жену покойного брата, которые приняли нас самым родственным образом. Мы переехали к ним и прожили у них очень спокойно и весело более двух недель. Там я нашел одного из старых своих товарищей по службе и прежнюю очень близкую знакомую даму. Они очень нас обласкали и даже уговаривали навсегда поселиться в Курске. Город и климат курский мне понравились. В Курске мне очень помог тамошний медик, так что при выезде моем в Киев около 25 апреля я был почти совершенно здоров.

В Киев мы приехали, не помню, 2 или 3-го мая. Путешествие наше было самое приятное, время было самое прекрасное, дорога сухая, места в Курской, Черниговской, Киевской губерниях живописные. Одним словом, я с каждым днем оживал и какое-то безотчетное приятное чувство наполняло дряхлый состав мой. А сам Киев что за прелестный город? Я невольно выскочил из экипажа, когда мы приближались к мосту, и не знал, чем более восхищаться — искусству ли и бесподобной отделкой самого моста или роскошному, величественному виду древней столицы России — колыбели русского православия.

Мы приехали в Киев в то самое время, когда случилась там известная история студентов с полковником Фон-Бримменом. Флигель-адъютант граф Бобринский прибыл в это время на следствие, и в городе только и говорили, что об этом происшествии15).

Остановившись в гостинице, я отправился сейчас отыскивать наших товарищей, живших в Киеве: Трубецкого, Давыдовых и Юшневскую. Первого я застал на отъезде к дочери, жившей с мужем в деревне. Прошло двадцать лет, как мы расстались с ним, и очень обрадовались, увидевшись. У него я нашел полковника Бобрищева-Пушкина, брата одного из наших товарищей. Потом пришла дочь его — жена попечителя Киевского учебного округа Ребиндер — милая и добрая женщина16).

От Трубецкого я пошел к Давыдовым, жившим подле него, а потом к Ребиндеровым. Все они приняли меня как близкого родного, и А. И. Давыдова сейчас сама отправилась к жене, чтобы взять ее и Полиньку к себе.

Мы пробыли в Киеве четыре дня, исправили в это время экипаж, повидались с Юшневской, осмотрели город, Лавру, очень приятно проводили время в обществе своих сибиряков и, наконец, отправились к сестре моей Бутовичевой 17), которая в это время жила с мужем в деревне своей в 70-ти верстах от Киева, Жена и Полинька с особенным восхищением осматривали все достопримечательности Киева.

История студентов могла иметь неприятные последствия не только для них самих, но и для начальника Киевского учебного округа, а потому попечитель Ребиндер, муж Трубецкого дочери, очень был ею встревожен, и это несколько мешало нам чувствовать вполне все удовольствие нашего там пребывания.

На другой день по выезде из Киева мы приехали в Мировку (имение Бутовичевых) и были встречены с чувством живейшей радости как сестрою, так и ее мужем. Поместье было у них большое, и нам отвели прекрасную комнату окнами в сад. Много было общих воспоминаний, много было что передавать друг другу. Все прошедшее будто вновь ожило в моей памяти. А между тем, расставшись 32 года тому назад, когда она была еще ребенком, а я молодым человеком, мы встретились теперь уже в таких летах, когда один стоял на краю могилы, а другая перешла за большую половину жизни.

Два месяца я прожил у Sophi, и это время пролетело незаметно. Чудный климат, прекрасный сад, живописное местоположение, все удобства жизни, посещения соседей, прогулки по окрестностям, приятное общество, предупредительность и ласка хозяев, одним словом, ничего не доставало к тому, чтобы отдохнуть и телом, и душою. Здоровье мое с каждым днем укреплялось и даже мог ходить без усталости по две и по три версты. А фруктов столько, сколько душе угодно. Здесь надобно заметить, что я до них большой охотник. И сестра, и муж ее, даже мать последнего, так полюбили и меня, и жену, и Полиньку, что просили неотступно поселиться у них и вместе провести остаток жизни.

0

2

Но  обстоятельства требовали моего возвращения внутрь России. Надобно было видеться с Барышниковым и самобытно устроиться где-нибудь. По моему независимому характеру я знал, что нигде мне не будет так хорошо, как у своего собственного очага. К тому же будущая судьба Полиньки меня озабочивала. Чтобы окончить начатое дело замужества, надобно было побывать еще раз в Сибири.

Замечу здесь также, что, несмотря на сердечный, вполне радостный прием, нам сделанный, на любезность и особенное расположение всех соседей сестры моей, польский элемент, преобладающий в Киевской губернии, был мне не по сердцу. Что-то отзывалось не отечественным. Даже обычаи и образ воззрения на самые простые вещи и отношения не согласовывались с теми понятиями, с теми привычками, которые я усвоил в продолжение всей моей жизни. В особенности не понравился мне простой народ своим особенным раболепием и своею несмышленостью.

Общественное и нравственное расстояние между помещиками и крестьянами было так велико, что я невольно возмущался при их самых обыкновенных между собою сношениях. Рабство проявлялось во всей наготе своей и не смягчалось ни обращением господ, ни поведением и самосознанием подвластных. Самые даже формы их отношений были унизительны для человечества. Здесь надобно еще заметить, что Бутовичевы по своему образованию и по своим душевным наклонностям считались там одними из самых лучших и снисходительных помещиков.

В конце мая месяца мы с женой поехали в Тульчин, где я так счастливо провел несколько годов своей молодости и где покоится прах первой жены моей. Полиньку оставили у Бутовичевых, которые дали нам своих лошадей и легонький экипаж. Тульчин был от них в 240 верстах. В четыре дня мы доехали туда. Путь наш был на Белую Церковь, Сквиру, Летичев, Немиров и Брацлав. Подольская губерния представляется роскошным садом. Места чудные, климат бесподобный. Местности красивые. Невольно восхищаешься и думаешь: вот где бы Жить. В особенности понравился мне Немиров, местечко чистенькое, опрятное, отличающееся какою-то свежестью. Оно до сих пор принадлежит графу Потоцкому, которого я знал еще юношей и который, как говорят, много сделал полезного для края.

Очень изменился Тульчин с того времени, как я оставил его, и изменился не в свою пользу. Сад запущен, жители большей частью одни евреи и кое-кто из отставных чиновников. Домики обветшали, но я скоро узнал знакомые здания и глубоко вздохнул, проезжая мимо прежней своей квартиры. Былое теснилось в моих воспоминаниях. Все прошедшее представилось мне так отчетливо, как будто возвращался после самой кратковременной отлучки.

Остановившись в еврейской корчме и напившись чаю, мы пошли с женой на кладбище. Я бежал, она, бедная, едва поспевала за мной. Увы! Старого кладбища уже не существовало. Устроено было новое, очень обширное, сажень во сто от первого, и оно уже было почти все наполнено могилами. Эти покойники все жили, когда я оставил Тульчин, и переселились в вечность во время моего отсутствия. Какой предмет для размышлений! А мы, бедные, так хлопочем о нескольких днях этой временной скоротечной жизни.

Хотя на старом кладбище осталось только несколько холмиков и два-три разрушившихся памятника, но я сейчас же отыскал могилу жены и дочери и почти прямо, не останавливаясь, пришел к ним. Так сохранилась в памяти моей и вся местность и самое место ее успокоения. Не стану говорить о чувствах, которые в ту минуту наполняли меня. Памятник ее был разрушен, тополи, которые были тогда посажены, не существовали. Скот ходил свободно по обросшему травою лугу. Сохранившиеся возвышения были изрытыми. Горько мне было смотреть на эту картину разрушений. Грустно было подумать, сколько чистых, прекрасных созданий тлеют под этой некрасивой внешностью. Могилы жены моей и младенца дочери я на другой же день приказал поправить и уложить дерном, чтобы защитить, сколько можно, от бродящего скота.

На другой день мы служили на могиле ее панихиду, с грустными, но усладительными чувствами возвратился я на квартиру. Бог дозволил мне еще раз поклониться ее праху и помолиться на месте, где покоятся ее останки. Сколько раз в продолжение тридцатилетней моей ссылки я мечтал о том, увижу ли я когда-нибудь ее могилу. Побываю ли в тех местах, где испытал я первое чувство взаимной любви и где так безоблачно, хоть и кратковременно, был счастлив. Бывший в Тульчине католический костел обращен был в русскую церковь, и мы были два раза в ней у обедни. Заходили к священнику, которого я просил присмотреть за могилой жены, на что он охотно согласился.

Я посетил тогда старую свою знакомую девицу Белявскую, которую я оставил молодой еще девушкой, а теперь встретил чистой и опрятной старушкой. Много припомнили мы с ней из прошедшего бытия, вспоминали многие случаи прошедшей жизни. Я уверен, что и она с удовольствием провела несколько часов с человеком, знавшим ее тридцать два года тому назад. Я нашел в Тульчине человек трех-четырех, которые меня помнили, и в том числе вдову генеральшу Давыденкову, ее муж служил вместе со мною.

После четырехдневного пребывания мы отправились в обратный путь в Мировку, заехав еще раз проститься с дорогим для меня прахом. Там нас уже ждали. Мужу сестры моей надобно было ехать в Киев, где он выбран был предводителем дворянства. Прожив в Мировке до начала июня, мы отправились вместе с сестрою в Киев и прожили там около недели. Само собою разумеется, что я делил все это время между ними и своими добрыми сибиряками-товарищами.

Время прибытия из-за границы Барышникова приближалось. Я получил от него письмо о его выезде из Франкфурта и поэтому поспешил ехать в смоленское его имение, куда он должен был скоро приехать. Дорога от Киева до Смоленска была для меня самой скучной. Дождливая погода нас преследовала, а недостаток с лошадьми на станциях и страшная грязь замедляли наше путешествие. Целых одиннадцать дней мы ехали с небольшим семьсот верст.

В Алексине (имение Барышникова) мы приехали прежде него. Нас приняли племянник и племянница А. П. Чебышева, которые со дня на день ожидали его приезда. Для нас отвели прекрасное и удобное помещение и с особенною заботливостью старались, чтобы нам было хорошо и покойно.

Шесть дней мы жили до прибытия самого хозяина, и в это время я успел полюбоваться прекрасным и вполне барским его имением. Огромный каменный дом, две церкви, обширный и прекрасный сад. Множество оранжерей с плодовыми деревьями и редкими растениями, несколько больших прудов, одним словом, тут было все для привольной    и    роскошной   жизни   богатого  и   образованного помещика.

Наконец, я увиделся с самим хозяином. Прошло более 30 лет, как мы расстались с ним, и в продолжение этого времени общение и отношения наши не прекращались, я всегда с чувством признательности буду вспоминать его постоянные обо мне заботы во все время моей ссылки Трудно было бы описать нашу встречу. Его любящая душа вполне высказалась при этом случае. Он непременно захотел, чтобы мы поместились подле него, и окружал нас такою внимательностью, которая предупреждала малейшие мои желания.

Вскоре собрались у него его близкие родные. За стол нас садилось человек до сорока и до пятидесяти. Все они, видя дружбу его ко мне, оказывали нам самое искреннее расположение. Всем нашлись удобные помещения в его огромном доме. Утро мы проводили большей частью у себя. Я же в это время обыкновенно часа два беседовал с ним вдвоем. Перед обедом гуляли по саду, а потом собирались в общую гостиную. После обеда я уходил к себе отдыхать и являлся к общему чаю. Вечером музыка, иногда танцы и маленькая игра в вист или преферанс. После ужина я опять заходил к нему, и мы передавали друг другу все, что было с нами в продолжение нашей разлуки, и все то, что каждый из нас думал и ожидал для будущности России. Так пролетели незаметно три месяца. Здоровье мое укрепилось, и надобно было помышлять об отъезде в Москву и об устройстве будущего своего быта. Хотя Барышников и приглашал меня жить у него в имении, но я на это не решился. Сам он должен был по своей болезни ехать опять за границу, а мне оставаться одному и жить без дела на чужой счет не хотелось.

Надобно заметить здесь, что в это время по моей просьбе к шефу жандармов я получил разрешение жить в Москве с дозволения тамошнего военного генерал-губернатора. Барышникову тоже настало время отправляться за границу, и потому в половине ноября я выехал из Алексино, исполненный сердечной признательностью и к провидению, дозволившему мне увидеться с ним, и к нему за его теплые ко мне чувства.

В Москву мы приехали 19 ноября, и, остановившись на Тверской в гостинице, я отправился сейчас же к племяннице на Басманную, куда потом приехала и жена с Полинькой. После обеда у меня сделался сильный припадок одышки, так что я должен был тут ночевать и прибегнуть к пособию медика. Пиявки, ножные ванны и лекарства внутрь прекратили к утру пароксизм, но я чрезвычайно ослаб и совершенно изнеможденным должен был ехать к генерал-губернатору. Там я едва взошел на лестницу, и граф Закревский, увидев меня, кажется, вполне убедился, что я тяжело болен. Он дозволил мне прожить в Москве, сколько я пожелаю, но советовал переехать из гостиницы и жить на квартире; поняв, к чему клонился совет его, я ему ответил, что, привыкнув жить 30 лет с открытыми окнами и дверьми и не имея нужды скрывать своих убеждений, я не опасался никакого надзора и никакой полиции.

Гостиница, где мы остановились, была не совсем удобна, номер тесен и душен, поэтому я стал приискивать маленькую квартиру среди города. Вскоре мы нашли такую на бывшей Дмитровке и туда переехали.

Я располагал пробыть в Москве месяца два, не более, чтобы несколько поправить здоровье, а главное, поместить свой маленький капитал, с которого казенными тремя процентами жить мне было невозможно. Надеялся также приискать небольшое населенное имение в одной из близких от Москвы губерний.

Болезнь и усталость не позволяли мне часто выезжать, тем более, что начались уже сильные морозы. Прежние сослуживцы и сибирские товарищи мои, жившие в то время в Москве (Нарышкин, Волконский, Ентальцева), нередко меня навещали. Бедный Якушкин (отец) в то время уже не существовал. Он кончил страдальческую жизнь свою в августе этого года, и одною из причин его смерти был отчасти принужденный выезд его из Москвы. Часть зимы и всю весну до тех пор, пока не выслали ему по ходатайству сына высочайшее разрешение жить в столице, он должен был с расстроенным здоровьем находиться в деревне без всяких удобств и пособий. Там он простудился и переведен был в Москву больной и безнадежный. Два месяца боролся он с болезнью и, наконец, окончил дни свои среди своего семейства. Мир праху его! Он был добрый, правдивый и в полной мере достойный человек.

Прочие   мои   товарищи,   возвратившиеся   из   Сибири, с разных мест, устраивали свой быт. Оболенский, Свистунов, Батеньков — в Калуге, Пущин в Бронницах, Волконский в Москве. Штейнгейль, фон дер Бриген в Петербурге, на что было особенное высочайшее дозволение. Анненков в Нижнем, Трубецкой, Давыдова, Юшневские, Быстрицкий в Киеве. Один я только не знал, где и как приютиться окончательно. Меня удивила, чтобы не сказать более, женитьба Пущина на вдове Фонвизина, удивила самым неприятным образом. Привыкнув видеть в нем (несмотря на некоторые недостатки) честного, бескорыстного человека, я должен был многое изменить в своем об нем мнении и убедился, что не все то золото, что блестит18).

В это время уже было заметно новое либеральное направление правительства. В журналах появились статьи, рассуждавшие о многих основных государственных вопросах, явно нападавшие на вековые злоупотребления по всем отраслям общественного и гражданского быта. В них всего более нападали на крепостное состояние и на лихоимство. Сочинения Щедрина (Салтыкова), Григоровича, Писемского, Некрасова, Аксакова, Бабста, Каткова, Кавелина и многих других с жадностью всеми читались, но всего более занимали общественное мнение листки Герцена, печатанные им в Лондоне и ходившие по рукам во многих тайно привозимых или присылаемых оттуда экземплярах. В них представлялись во всей наготе и возмутительные злоупотребления, несправедливости, и безнравственность, корыстолюбие многих лиц, стоявших на высшей ступени государственного управления. Говорят, что сам государь почерпнул из них много для своего сведения и не раз убеждался в справедливости того, что в них излагалось.

Я был тогда оглушен всеми толками, которые возбуждали эти вопросы. Многие из моих прежних знакомых — люди уже немолодые, чиновники, привыкшие смотреть на власть и на существующие учреждения с привычной точки зрения и надеявшиеся дожить свой век так, как они прожили большую половину своей жизни, разумеется, считали рассуждения передовых людей опасными для общего спокойствия. С другой стороны, некоторые мои знакомые из числа этих писателей и их друзей, образ мысли которых более согласовался с моим собственным, и которые в других формах, в других выражениях говорили почти то, что тридцать лет тому назад было предметом постоянных наших прений, сообщали мне и свои желания, и свои опасения, и свои надежды на виды нового правительства.

Должно заметить здесь, что государь высоко стоял во мнении этих людей и что все действия его единодушно одобрялись. Прощение <павших> студентов, справедливое негодование на московскую полицию в деле московских, показав его прекрасную душу и его отеческое сердце, заслужили всеобщее к нему расположение и любовь19). Напротив того, те из защитников старого порядка, которые опасались нововведений, были им недовольны и, к стыду своему, распускали самые нелепые о нем слухи, которым, впрочем, никто из сколько-нибудь мыслящих людей не верил.

В этом положении находилось московское общество, когда нежданно явился манифест об улучшении крепостного быта. Можно представить себе, как он поразил отсталых людей, как обрадовал всех, кто мыслил прямодушно, бескорыстно, и какое действие он произвел на все общество20).

Сначала большая часть дворянства испугалась: она вообразила, что вслед за этим последует всеобщее восстание крепостных и что они могут не только лишиться состояния, но и опасаться за жизнь. Вскоре, однако же, терпеливое и благоразумное поведение крестьян уничтожило этот страх, и тогда явились новые опасения потерять часть достояния, лишиться таких прав, которые были им дороги и по привычкам к нерациональному понятию о сельском хозяйстве.

Тогда в Москве только и было речей, что о предстоящем общественном изменении. Многие из помещиков, не думавшие никогда об этом вопросе и мало занимавшиеся сельским хозяйством, другие, привыкшие к обычаям и следствиям крепостного быта, в особенности барыни, наконец, все те, которые боялись всякого рода нововведений, громко восстали против такого переворота. Они утешали себя надеждою, что когда правительство заметит сильную оппозицию в дворянстве и когда сами крестьяне дадут повод опасаться введения нового порядка, то оно отступит от своих видов и отложит исполнение их на долгое время.

Но они не рассчитывали на твердость характера государя, на его непоколебимое убеждение в справедливости и своевременности обдуманного им изменения. С другой стороны — большая часть юного поколения, ученые, литераторы, одним словом, просвещенные и передовые люди общества пламенно присоединились к видам правительства, начали говорить и писать в пользу этого переворота, писать и с усердием, достойным полного одобрения, посвятили труды свои для того, чтобы рационально обсуживать этот вопрос со всех его сторон, нравственной, экономической и политической. Появились множество новых журналов по крестьянскому делу, и во всех старых помещались беспрестанно статьи, логически справедливо осуждавшие прежние порядки и доказывавшие все выгоды не только для государства, но и для самих помещиков от предстоящего изменения.

Нельзя не признать, что содействия этих людей и их рвение подвинуть этот вопрос настолько, чтобы уже нельзя было воротиться назад, много помогли правительству. Они изменяли мнение большей части тех, которые или по лености рассуждать, или по привычке к прежним идеям были сначала противниками этого изменения и которые потом перешли на его сторону. Против него остались одни только лица закоренелые в предрассудках и по невежеству своему, не имевшие никакого влияния на общественное мнение.

Не довольствуясь словом и пером, они в торжественных собраниях произносили речи, исполненные здравого смысла и увлекательного красноречия в пользу освобождения крестьян, и отдавали должную справедливость правительству, восхваляя его по этому случаю действия.

Первое из таковых собраний было в Купеческом клубе, где собралось около 200 человек ученых, литераторов и просвещенных людей разных сословий и где за обедом говорены были речи в пользу улучшения быта крестьян. Эти речи были потом помещены в журналах и отличались столько же справедливостью суждений, сколько и пламенною любовью к человечеству21). Я жил тогда против самого Купеческого клуба, и по окончании обеда ко мне заехали некоторые из участников этого торжества, которые с одушевлением передали мне о том, что происходило там.

Здесь надобно заметить, что это некоторого рода официальное празднество возбудило против его учредителей негодование всех противников эмансипации и особенно неблаговоление военного генерал-губернатора, который даже запретил некоторым из своих подчиненных, желавших в нем участвовать, быть там. Этот обед был им представлен высшей власти в виде опасной для спокойствия столицы протестации со стороны оппозиционной партии22), но государь умел отличить истину и приказал благодарить тех, которые так торжественно показали свое желание содействовать его видам 23).

Между тем как московское дворянство, вопреки ожиданиям царя, медлило с предоставлением своей просьбы об улучшении быта крестьян, Нижегородская, Петербургская и некоторые другие губернии одна за другою испрашивали высочайшего разрешения об открытии комитетов и немедленно получали его. Наконец, и в Москве убедились, что государь не отступит от твердо принятого им намерения и что более нельзя уже было медлить и навлекать на себя недовольство монарха и негодование низшего сословия. В речи своей московскому дворянству во время своего пребывания в Москве государь очень спра­ведливо выразил свое неудовольствие на медленность его содействовать высочайшей воле 24). К тому же у многих благомыслящих людей вследствие более ясных понятий о предстоящих изменениях, усвоенных с того времени, как этот вопрос сделался почти исключительным предметом всех толков и рассуждений, переменилось совершенно мнение, и они, не задумываясь, явили свою готовность согласоваться с видами правительства. Тогда-то и Мос­ковская губерния последовала примеру других и вошла с просьбою о высочайшем дозволении учредить Комитет по крестьянскому делу. Это было в конце февраля месяца, около семи недель после того, как состоялся первый об этом манифест 25).

В это самое время я оставил Москву и переехал на житье во Владимирскую губернию, где жили мои родные со стороны покойного отца моего.

Вопрос об уничтожении крепостного состояния так важен для будущего благосостояния России во всех отношениях, что всякому гражданину, любящему свое отечество, нельзя не радоваться тому, что правительство, наконец, приступило к мирному его разрешению, и не желать от всей души, чтобы это грязное пятно в истории общественного русского быта, исказившее его нравственность и препятствовавшее всем отраслям народного богатства и благосостояния, не исчезло навсегда из русских летописей и не соделалось простым воспоминанием прошедшего. Но надобно также желать и того, чтобы переход из крепостного состояния в свободное совершился мирно, тихо, без всяких потрясений государственного состава, чтобы как те, которые получают новые права, так и те, которые должны им возвратить их, остались в самых лучших между собою отношениях и чтобы собственность и выгоды преимущественного сословия сколько можно менее потерпели от этого общественного изменения. Я не берусь здесь излагать свои о том мысли. Об этом предмете так много толкуют и словесно, и письменно, и дельно, и недельно, что излишним считаю увеличивать своими суждениями как то, так и другое. Люди опытные, понимающие дело гораздо лучше меня, и мне подобные, разберут и объяснят все стороны этого важного вопроса. Я здесь только замечу, кстати, что все то, что теперь об этом пишут, более сорока лет тому назад занимало мысли просвещенных людей того времени и не тайно, а гласно было говорено ими, когда не совсем безопасно было проповедовать подобные истины. Вот что говорится о крепостном состоянии в статистике Арсеньева 1818 г., по которой мы тогда учились:

Крепость земледельцев есть также великая преграда для улучшения состояния земледелия. Человек, не уверенный в полном возмездии за труд свой, вполовину не производит того, что в состоянии сделать человек, свободный от всяких уз принуждения.

Доказано:

а) что земля, возделанная вольными крестьянами, даст обильнейшие плоды, нежели земля одинакового качества, обработанная крепостными. Истина непреложная, утвержденная опытом многих веков протекших, что свобода промышленности и промыслов есть самое верное ручательство в приумножении богатства частного и общественного и что для поощрения к большей деятельности и к большему произведению нет лучшего, надежней­шего средства, как совершенная, не ограниченная ничем гражданская личная свобода, единый истинный источник величия и совершенства всех родов промышленности 26).

В Москве я испытал на себе, до какой степени не обеспечена в России собственность, до какой степени недеятельность и равнодушие и отсутствие правосудия в судебных местах покровительствуют обман и безнравственность. Один дворянин, помещик взял у меня с лишком 3 тысячи руб. серебром и в обеспечение этого долга выдал мне законное условие на запродажу леса в имении своей жены, от которой была у него на то доверенность. В скором времени открылось, что эта доверенность была ложная, недействительная. Поступок этот подвергал его лишению всех прав состояния и ссылке на поселение. Сначала я было не хотел его преследовать законным порядком и надеялся, что, одумавшись, он возвратит мне мою собственность. Но вместо того, чтобы окончить это дело без огласки, он скрылся с моими деньгами, и я вынужденным нашел обратиться к судебному месту того уезда, где он имел имение. Поехав туда сам, я узнал, что он не первый уже раз посягает таким образом на чужое достояние и что для того, чтобы лишить кредиторов своих возможности получить удовлетворение, он надавал на всех родственников своих ложные обязательства. После этого безрассудно бы было с моей стороны щадить его, и потому, объяснив в моем прошении его поступок со мной и представив факты, служащие явными тому доказательствами, я потребовал, чтобы с ним поступлено было согласно законам. Дело было явное, чистое. Условие между нами было засвидетельствовано у маклера, им подписано, одним словом, никакие оправдания с его стороны не могли затмить истины, а между тем вот уже около года по этому делу нет никакого решения, деньги мне не возвращают, он проживает свободно и, вероятно, изобретает новый обман, а просьба моя лежит под сукном.

Когда же дождемся мы, чтобы честный человек был огражден от обмана и от ухищрений бессовестных, когда дождемся мы, чтобы в судах наших творилась правда, чтобы судьи были не простыми приказными, заботящимися о своих только выгодах и старающимися из каждого дела извлекать одну только собственную пользу, а защитниками невинных — строгими исполнителями закона. По моему мнению, в этом случае никакие меры и распоряжения правительства не будут в состоянии изменить вековое гибельное направление наших гражданских властей, начиная от высших до последних инстанций. Одна только гласность может помочь этому злу. Действуя на общественное мнение, она одна может заставить лихоимца и бессовестного исполнителя закона трепетать перед своим трибуналом. Она одна может открывать тайны неправосудия и защитить угнетенных от судебных грабительств.

С другой стороны, самый даже образ нашего судопроизводства подвергает тех, которые по несчастью имеют дела,— к зависимости от суда и произвола их. Низшая инстанция всегда найдет и возможность и причины оправдать себя не только в медленности, но и в несправедливости решений, да и в высших присутственных местах, которым захотели бы приносить жалобы, заседают лица с теми же самыми воззрениями и правилами, как и в низших. Рука руку моет, говорит пословица. Только уже самая вопиющая несправедливость и особенное ходатайство за притесненное лицо могут иногда подвергнуть взысканию несправедливого и погрязшего во взятках судью.

Гласность судопроизводства, свобода обращения к общественному мнению в случае неправосудия, строгий надзор за исполнением судебных обязанностей и, наконец, воспитание юношества в таких правилах, которые бы заставляли их гнушаться лихоимства, могут совершенно изменить теперешнее направление наших гражданских властей.

Приехав в конце февраля месяца в г. Покров, я остановился тут до весны и нашел себе маленькую квартирку. Вскоре двоюродная сестра моя предложила мне купить у нее маленькое имение в 30 верстах от города по Владимирской дороге. В этом имении был небольшой домик и необходимая усадьба с садом и всеми службами. Имение это пришлось мне по мыслям, тем более, что в трех верстах от него схоронены были все мои родные. Я согласился на ее предложение и, уговорившись в цене, решил доживать тут остальной свой век. В конце апреля мы приехали сначала в Липню, деревню вдовы брата моего, и потом к сестре, в купленное мною имение. В начале мая вместе с нею поехали во Владимир и там совершили купчую. Возвратившись, я занялся небольшим хозяйством своим и необходимыми поправками в доме и усадьбе.

Между тем брат жены моей беспрестанно писал к нам и напоминал о данном ему обещании выдать за него Полиньку. Сама она желала этого союза и не переменила своих мыслей в России. Хотя мы могли бы пригласить его приехать к нам, что он сейчас исполнил бы, но нам хотелось самим посмотреть его образ жизни, узнать покороче его служебные отношения и средства к семейному быту, а потому, не откладывая в долгий ящик, мы решили этим же летом ехать в Сибирь и там окончательно устроить судьбу их, а потом уже заняться устройством и своего существования в России.

10 июня мы отправились в путь. Во Владимир приехал проводить нас другой брат жены моей, служащий профессором в Петербургском университете 27). Мы там пробыли с ним дня четыре и поехали дальше. В Нижнем думал я застать Пущина, но он выехал оттуда за 2 дня до моего приезда, и мы с ним разъехались дорогой. Дорохова, Муравьев и Анненков приняли нас, как родных. Свояченицы княжны А. И. Шаховской так были внимательны и любезны со мной и с женой, что я не знаю, как и благодарить их за их доброе к нам расположение, В Нижнем же пришло известие о намерении государя посетить этот город во время ярмарки. Все приготовлялись к его приезду 28).

Анненков, получивши от родных своих часть имения покойной его матери, был уже нижегородским помещиком и потому избран был в члены комитета по крестьянскому делу. Он сообщил мне журнал заседаний комитета, и я с любопытством прочел его занятия. Вообще прения и толки членов показывали незнание парламентских форм и обычаев и переходили часто в личности. Видна также была цель защитить сколько возможно собственные интересы.

Мне посоветовали отправиться до Перми на пароходе и оставить в Нижнем карету, которая могла затруднить меня. Я не совсем благоразумно поступил, отправляясь в этот путь в рессорном экипаже. Вообще в России для дальних дорог тарантас всего удобнее. В нем и поместительнее и даже покойнее сидеть, в случае починки везде можно исправить. Карету же или дормез надобно уже иметь новые и самой прочной работы, а то может случиться, что придется бросить их на станции.

Сообразив это, я решился оставить в Нижнем свой экипаж, сесть на пассажирский пароход и плыть водою до Перми, а там уже купить тарантас. По расчету моему это сохраняло у меня почти столько прогонных денег, сколько нужно было заплатить за него. Стало быть, я все-таки был в выгоде. Сохранил свою карету, приобретал тарантас и избавился с лишком тысячи верст сухопутной дороги, которая по случаю ненастья и гористого местоположения могла быть очень затруднительна.

Пробыв и отдохнув в Нижнем около 10 дней и взяв билеты на пароход «Молодец» общества Меркурий, мы отправились оттуда 26-го июня. Путешествие наше водное было самое приятное, время стояло теплое, общество пассажиров прекрасное. Пароход шел быстро и в шесть дней совершил этот рейс. Прекрасная каюта, удобное помещение, вкусный стол и для чтения два-три журнала. Утром мы гуляли по палубе, проводили время в разговорах и в чтении. После обеда отдыхали и опять выходили на палубу. Вечером составлялся преферанс или приятная и одушевленная беседа, одним словом, не заметил, как прошли все 6 дней, и я, со своей стороны, советую всякому ехать летом из Нижнего до Перми водою, а не сухим путем, который и утомителен, и скучен, и по сравнению гораздо дороже.

В Перми я купил себе прекрасный тарантас и пробыл там два дня. Взяв билет на вольных почтах до Екатеринбурга, мы отправились дальше и, к несчастью, должны были проститься с хорошей погодой. При выезде нашем пошел дождь и не переставал уже до самого Омска. На другой же день дорога испортилась, и мы ехали до Екатеринбурга по страшной грязи и по самой гадкой дороге. Я каждую минуту опасался за наш экипаж и благодарил бога, что не поехал в карете, которая никак бы не выдержала такого пути. Тарантас же наш оказался столь прочным, что не потребовал ни малейшей поправки.

Живши в Сибири, мне не раз приходила мысль о пользе железной дороги между Тюменью и Пермью. Эта дорога соединила бы Сибирь с Россией и доставила бы сбыт всем произведениям первой, увеличив вместе с тем торговые сношения второй. В Перми начинается водное сообщение по системе российских рек, а в Тюмени такое же сообщение по системе сибирских. Соединив железной дорогой эти два пункта, исчезли бы все путевые препятствия между обеими странами*, и обе они только выиграли от этого соединения во всех отношениях своего благосостояния. В особенности теперь, когда Амурский край принадлежит нам и когда для Восточной Сибири открылись новые торговые сообщения с Америкой и другими приморскими державами. Я даже изложил тогда свое об этом мнение в кратком проекте, который привез с собой в Россию и который передал некоторым лицам, и в том числе генерал-губернатору Восточной Сибири графу Муравьеву-Амурскому, видевшись с ним в начале января месяца в Москве 29).

Не зная хорошо местности между Екатеринбургом и Пермью чрез Уральские горы, я не смел говорить тогда об удобствах или затруднениях в отношении устройства этой дороги. Теперь же, проезжая эти места летом, я

___

* Так в подлиннике.— И. П.

воспользовался случаем, чтобы внимательно рассмотреть их, и могу сказать ныне, что Уральский хребет не слишком возвышен, что препятствий больших нет, что местность везде большею частью удобная и что издержки на сооружение железной дороги в этом краю сравнительно не должны быть значительными. Польза же и выгода чрезвычайно важны и велики,

Из Екатеринбурга мы поспели на Шадринск, а не на Тюмень, потому что Тюменская дорога, по случаю ненастья, была очень дурна. Из Шадринска в одни сутки мы поехали в Ялуторовск.

Тут я намерен был остановиться недели на две, чтобы повидаться с прежними знакомыми нашими. Было около полутора года, как я выехал из Ялуторовска, и в это короткое время нашел столько перемен в составе тзмошнего должностного общества, что едва отыскал между ними кое-кого из старых знакомых. Обыватели же из купечества и простонародья встретили нас с восхищением. Все, узнав о моем приезде, тотчас же явились к нам и так рады были нас видеть, как будто бы мы были самые близкие им люди. Остановились мы у купца Балакшика, с которым мы были в коротких отношениях и в семействе которого Полинька имела несколько подруг,

Прожив в Ялуторовске очень весело и приятно более двух недель, мы отправились в Омск — окончательный пункт нашего путешествия, ибо там служил брат жены моей и находились многие ее родные. Ненастная погода опять нас преследовала. Дотащившись кое-как до Ишима, мы должны были там остановиться дня на три. Дождь лил ливнем и почти не переставал до самого нашего приезда в Омск. Последний день только небо несколько прояснилось.

По дороге из Ишима до Омска я встретил курьера от генерал-губернатора Восточной Сибири, везшего в Петербург донесение о заключении трактата с китайцами, по которому уступали нам левый берег Амура и утверждалось свободное по нему плавание30). Это было большое приобретение и особенно для будущего времени. Муравьев вполне заслуживал признательность правительства своими неусыпными трудами, своими распоряжениями, своею настойчивостью в этом важном для России деле. Он первый возымел мысль овладеть им и наконец окончил с успехом его приобретение. Надобно отдать справедливость и правительству, которое достойно его наградило 31).

В Омск мы приехали утром 1 августа и остановились у сестры жены моей. Она, муж ее почтенный, добрый старик, и все их многочисленное семейство встретили нас с открытыми объятиями. Нам отвели покойную комнату, и к обеду все родные собрались к нам. Лобызания и шумное общество взрослых и малолетних до того взволновали меня, что я начинал чувствовать приближение своего припадка и потому сей час после стола удалился в свою комнату и оставался один, пока несколько успокоился. Вечером я мог уже принимать к себе и провел несколько усладительных часов в искренней и задушевной беседе с добрыми и близкими мне по чувствам людьми. Жениха, т. е. брата жены, не было в городе, он по службе находился в киргизской степи, и ему сей час дано было знать о нашем прибытии.

На другой день я сделал кое-какие визиты к прежним знакомым, а потом проводил время в своем родственном кругу и в приготовлениях к Полинькиной свадьбе. Кто выдавал дочь или сестру, тот поймет, сколько бывает житейских мелочных хлопот по этому случаю.

Дня через четыре после нашего прибытия в Омск приехал и наш жених из степи. Я не воображал, чтобы он так горячо любил нашу Полиньку. Она, со своей стороны, показывала к нему расположение, но вела себя чрезвычайно пристойно и с достоинством — медлить было нечего. Все, что мы узнали и от родных своих, и от посторонних, говорило в его пользу, следовательно, никаких особенных препятствий, исключая необходимых приготовлений к браку, не было. Мы решились в конце этого же месяца соединить их, провести с ними недель пять-шесть и потом возвратиться осенним путем в свой угол. Хорошего санного пути дожидаться было долго, да и к тому я боялся сильных морозов, а рано выехать было опасно. В России зимняя дорога начинается довольно поздно.

Я редко выезжал по своему слабому здоровью, но у родных наших к обеду и к вечеру были беспрестанные гости. На сцене был неизменный преферанс, и мы проводили время не скучно. Утро я сидел у себя, читая журналы, жена ездила по лавкам и, возвращаясь, показывала мне покупки. Иногда заходила беседовать со мной сестра жены, ее муж и его зять — человек очень дельный и умный, занимавший место товарища военного губернатора области сибирских киргизов.

Управление Западной Сибири во время теперешнего генерал-губернатора шло и идет, по пословице, через пень-колоду. Генерал Гасфорд 32) сам по себе человек добрый, честный, но без ясных административных идей. Все делается у него по заведенному порядку. Подписывая бумаги, принимая подчиненных с важностью начальника и рассказывая всем и каждому о своих подвигах военных и гражданских, он воображает, что делает все, что требуется от настоящего государственного человека, каким он себя почитает. А между тем некоторые из его подчиненных, слушая с раболепием его о себе рассказы, управляют им и заставляют делать то, что им хочется. К тому же он не имеет никакой поддержки при дворе и в министерствах, а потому всего боится и хотя не сознается в этом, но видно, что думает только, как бы удержаться сколько можно долее на месте. При таком управлении немудрено, что Западная Сибирь вместо того, чтобы усиленно развивать все отрасли своего благосостояния и улучшать свой нравственный и вещественный быт, остается в самом незавидном положении и служит житницею для чиновников, имеющих должностные места.

В бытность мою в Омске я был очевидцем весьма смешной и вместе с тем прискорбной комедии провинциального унижения и раболепства должностных лиц перед молодым чиновником, присланным из Петербурга по какому-то особенному делу в Западную Сибирь. Это был не более как секретарь Сибирского комитета, юноша, едва только поступивший на службу из школы правоведения. Сам генерал-губернатор и все высшие по нем чиновники, старики генералы, военные и гражданские, друг перед другом старались заслужить и обратить на себя его внимание. Для него делались обеды, вечера, устраивали охоты, представляли на его смотр разные учреждения, даже пожарную команду. Смешно и гадко было смотреть на все эти проделки. Они так живо напомнили гоголевского «Ревизора», с тою только разницею, что там действующими лицами были мелкие, необразованные уездные чиновники, а здесь люди сановные и более или менее понимающие то, что они делали. Юноша этот приходился мне сродни и был у меня. Я не вытерпел и сказал ему, что все эти фарсы должны его затруднять. Он смешался и отвечал мне, что действительно такое преувеличенное внимание ставит его в ложное положение.

Вот какими людьми управляется обширный и богатый край, находящийся в столь отдаленном расстоянии от центральной высшей власти, что редкие только действия местного начальства могут подвергаться ее контролю. Какое сравнение с управлением Восточной Сибири, конечно, и там много произволу, но, по крайней мере, видны удовлетворительные результаты распоряжений местной власти, видна жизнь и устои общества. В Западной же Сибири, с одной стороны, застой и не согласный с пользой страны порядок управления, а с другой—явное предпочтение личных интересов перед интересами обществен­ными, или, лучше сказать, что управляемые служат только средствами к пользе и выгодам управляющих.

Грустно было мне смотреть на все это, тем более, что я люблю Сибирь — люблю тамошний народ, который, несмотря на свои недостатки, на свои пороки, несравненно смышленее, понятливее и самостоятельнее, чем простона-родие в России. Самые даже чиновники не так грязны, как те, которых мне случалось встречать в российских губерниях, по крайней мере, в них более наружного достоинства и приличия. Нужен только человек с головой, с сердцем и с царским доверием, чтобы дать этому краю новую жизнь, новый вид и упрочить его благосостояние. Ознакомясь с местными обстоятельствами, с потребностями и способами этой обширной страны, он вскоре сам увидит то, что необходимо оставить, что изменить и что преобразовать и, наконец, что добавить нового к существующим учреждениям. Самое трудное для него будет находить честных, деятельных и усердных исполнителей.

24 августа была свадьба Полиньки. Это был заключительный акт принятых нами в отношении ее обязательств. В продолжение 10 лет мы свято и добросовестно исполняли их и, наконец, устроили ее будущность, насколько можно представить слабому человеческому рассудку. Если потом не так сделается во всех отношениях хорошо, как мы предполагаем, и союз этот не будет счастлив, я не отдам богу отчет в худых его последствиях. Ей постоянно внушались правила самой чистой Нравственности и того, что нужно для счастья семейной жизни, обоим им даны советы, как поступать для того, чтобы избежать житейские невзгоды, и некоторые средства, достаточные для удовлетворения необходимых материальных надобностей. Одним словом, ничего не было забыто, не было оставлено без внимания при этом союзе двух близких нам лиц.

Мне приятно было, что обряд бракосочетания совершил наш почтенный ялуторовский протоиерей Знаменский, которого я привык уважать за его святительские достоинства. Вечером был у нас ужин, на котором присутствовало человек 25 родных и близких знакомых, и на другой день обед. Этим окончились все свадебные празднества. Полиньку нашу все полюбили. В первое воскресенье после свадьбы молодые делали визиты — были и у генерал-губернатора, который на третий же день посетил их и потом вскоре пригласил к себе на бал.

Вскоре мы должны были праздновать и другую свадьбу — племянницы жены моей, молодой девушки одних лет с Полинькой. В этой я и жена были посажеными отцом и матерью со стороны жениха. Жить продолжали мы в доме родных, потому что наших молодых квартира была не так просторна, чтобы нам иметь в ней удобное помещение. Впрочем, мы каждый день были с ними вместе.

Во все время нашего пребывания в Омске ненастная погода не прекращалась. Грязь была страшная, так что в некоторых местах не было прохода, я никуда почти не выезжал и дожидался только ясного времени, чтобы готовиться к обратному пути. Местность Омска самая неприятная. Зелени почти нет, климат нездоровый — ветры летом и бураны зимой располагают к беспрестанной простуде. Сама постройка города дает ему какой-то неопрятный и грустный вид. Пространные площади около крепости и неправильные грязные форштаты кругом не представляют ничего красивого. Жизнь обывателей (должностных военных и гражданских) большей частью официальная и служебная. Десять лет тому назад я прожил в нем два года и был очень рад, когда оставил. Он нисколько не изменился с тех пор, как будто еще постарел.

0

3

Наконец время прояснилось. Начались небольшие морозы, и нам медлить было нечего. 25 сентября, простившись с родными и знакомыми, мы отправились в обратный путь. Полинька с мужем и кое-кто из родных поехали провожать нас до первой станции. Там мы ночевали и на другой день рано утром пустились в дорогу. Бедная Полинька, прощаясь с нами, плакала неустанно и, наконец, упала без чувств в объятия жены. Это проявление ее чувств при ее обычно твердом характере доказывало всю ее к нам привязанность.

До Ялуторовска мы дотащились с грехом пополам. После ненастного времени настали морозы, и мы должны были ехать по замерзшей грязи. В деревнях не было почти проезду. В Ялуторовске пробыли опять более недели и взяли с собою оттуда девушку, которая у нас жила прежде с малолетства и которая теперь просилась с нами в Россию. Теперь я уже навсегда прощался с прежними местами своего пребывания в Сибири и потому с особенным грустным чувством оставлял Ялуторовск и тамошних знакомых своих. До Шадринска мы доехали скоро, оттуда до Екатеринбурга дорога была сносная, но с Екатеринбурга началась сущая каторга. Удивляюсь и теперь, как выдерживал наш тарантас. Иную станцию от 25 до 30 верст мы ехали по 7, 8 и 9 часов, только и просили ямщика ехать тише и тише. Лошадей впрягали нам по пяти и шести, и нередко мы встречали переломанные экипажи и однажды даже были поражены упряжью почтовой кареты. В нее была запряжена двадцать одна лошадь.

Бесспорно, что беспрестанные дожди и ранние холода много испортили дорогу, но все-таки было очевидно, что местные власти нисколько не заботились об ее исправлении. Кучи песку, навезенные давным-давно для поправки дороги, лежали, заросшие травой, и представлялись вроде маленьких холмиков. Попадавшиеся иногда крестьяне с кирками и заступами сидели, ничего не делая, и на вопрос, отчего не работают, отвечали, что они явились по распоряжению земского начальства не за тем, чтобы работать, а так, дня на два—на три, для вида, и по прошествии же этих дней возвратятся домой, о чем у них уже было слажено с начальством. Вот как идет у них управление. А сколько терпят между тем от этого проезжающие и торговля. Мне сказывали, что возвращающиеся с нижегородской ярмарки купцы принуждены были платить на иной станции по 10 и 12 руб. серебром за каких-нибудь 25 верст, за одну тройку. Разумеется, вместо тройки надобно было впрягать лошадей шесть. Это еще больше убеждало меня в необходимости железной дороги по этому тракту.

Едва в 9-й день после выезда нашего из Екатеринбурга мы прибыли в Пермь, Расстояние же всего 370 верст. Я был весь измучен и должен был остановиться отдохнуть дня два. Пароходство тогда уже прекратилось и, следовательно, из Перми иначе нельзя было ехать, как сухим путем. По Каме уже шел лед, но мы благополучно переплыли ее на лодке и в 13-й день самой мучительной езды, донельзя усталые, прибыли в Казань, К нашему несчастью, на последней станции перед Казанью, где мы остановились ночевать, я и жена так угорели, что едва могли выйти и сесть в тарантас. В Казани вследствие всех дорожных беспокойств и в особенности от угара у меня сделался сильный припадок, который продолжался около суток, так что после этого я едва мог держаться на ногах.

Я спешил оставить Казань. Мне казалось, что тамошний воздух и старинные массивные постройки города, с его узкими улицами, не позволяют мне свободно дышать. И в самом деле, выехав из Казани почти совсем больной, я скоро почувствовал облегчение, а приехав в Васильсурск, совсем поправился, оставалась одна только слабость.

Оттуда мы своротили в сторону от большой дороги, в деревню двоюродной сестры моей, находящейся в Симбирской губернии, пробыли там два дня и потом выехали опять на Нижегородский тракт в знаменитом селе Лыскове. На другой же день 2 ноября прибыли в Нижний, где и остановились дней на пять.

Пребывание государя в Нижнем оставило во всех жителях этого города самое приятное и признательное воспоминание. Он был там донельзя добр, весел и любезен. Его слова нижегородскому дворянству показывают столько же доброты сердца, сколько и твердости в однажды принятых убеждениях. Доброе семейство Муравьева, Дорохова и Анненковы встретили нас, как родные. Занятия Комитета по крестьянскому делу в Нижегородской губернии были уже окончены. В Петербург отправили два проекта. Один большинства, неудобоисполнимый в применении, не облегчающий, а отягчающий участь крестьянам и явно противоречащий смыслу высочайшего желания. Другой, составленный меньшинством членов, более согласный с видами правительства, в более либеральном духе и не столь затруднительный в применении, как первый. Я их читал и полагаю, что последний, особенно если уменьшить предположенную в нем ценность земли, удовлетворительно разрешит трудную задачу уничтожения крепостного состояния в Нижегородской губернии.

8 ноября мы оставили Нижний и уже по льду перебрались через Оку. Дорога была санная, но мы ехали по шоссе на колесах в оставленной мной там карете. Тарантас наш мы дали доехать до Покрова одному знакомому, отправлявшемуся в это время в Москву. Наконец, пробыв 3-е суток во Владимире, мы прибыли 13-го числа вечером в свое сельское уединенное жилище, где предполагаем провести остальные дни свои.

Это имение, как я уже говорил, прежде куплено было мною у моей родственницы, и я не затруднялся приобресть населенную собственность потому только, что крепостное состояние в России уничтожалось и, следовательно, такое владение не противоречило моим понятиям и моим правилам. Купивши ее в мае месяце, я отправился недели через две в Сибирь, стало быть, не имел времени даже ознакомиться с новым своим приобретением. Приехав теперь на житье, я, разумеется, стал вникать во все подробности моего маленького деревенского хозяйства в отношении крестьян и дворовых людей с помещиком, в образ жизни, нравственность, поведение тех и других, в их обязанности, их занятия, одним словом, во все, что составляло их быт и их значение в общественной, семейной жизни. Наблюдения эти занимали меня тем более, что, будучи всегда по теории и по нравственным убеждениям противником крепостного состояния, я мог поверить теперь на самом деле справедливость своих прежних суждений. К тому же при предстоящем разрешении современного вопроса об уничтожении крепостного состояния каждому рассуждающему человеку не мешает знать положение, в котором находится большая часть крепостных людей, и вникнуть в те причины, которые поставили их в это положение.

Если бы я даже никогда не думал о нравственном положении помещичьих крестьян, то и тогда бы одного-двух месяцев деревенской жизни достаточно было, чтобы сделать из меня пламенного приверженца их освобождения. Надобно еще заметить здесь, что родственница моя и родители ее, от которых она получила это имение по наследству, были люди добрые и далеко не такие, чтобы не заботиться о благосостоянии их человеческой собственности. Не менее того все вообще хозяйство, управление, нравственность и понятия всего этого маленького населения представлялись таким хаосом самых явных противоречий здравому смыслу, самых бестолковых идей, самых унизительных проявлений и пороков рабства.

Начну с крестьян: они были на барщине, но на барщине нисколько для них не отяготительной. Каждое тягло обрабатывало в поле менее чем одну казенную десятину. Других работ почти никаких не было, сами же они пользовались по две десятины на тягло, и, сверх того, летом, во время сенокоса и жнитва, созывались из соседних деревень помочи. Каждый крестьянин при таком порядке управления должен бы был благоденствовать, а выходило напротив.

Все они были не скажу бедные, но и не зажиточные. Собственные их пороки были леность, нерадение, в некоторой степени пьянство и в высшей лживость и лицемерие. Не было ни одного, который делал бы что-нибудь охотно, с желанием угодить и исполнить добросовестно. На словах униженность, раболепие, а на деле как бы увернуться от работы, сделать ее кое-как, выйти поздно, уйти рано или совсем не прийти. То, что можно было окончить в день двум-трем человекам, делалось десятью в неделю и то скверно, без всякого старания. Расскажу здесь один случай, который всего лучше объяснит их леность и недобросовестность или, лучше сказать, барщинную работу помещичьих крестьян.

В мае месяце, вскоре после покупки этого имения, я спросил старосту, что теперь делают крестьяне. Дни летние — сложа руки сидеть было бы безрассудно. Он мне отвечал, что кончили только посев ярового хлеба и что теперь недели две с лишком до возки навоза полевой работы не будет, и каждый займется у себя дома. Помещику же они обыкновенно в это время исправляли кое-что по усадьбе, вот и теперь надобно было починить и исправить забор около сада. Я сам осмотрел предполагаемые поправки и спросил, во сколько дней они их кончат. Ответ старосты и крестьян был такой, что дай бог всей барщине сделать их в две недели. По-моему же, работы тут было двум человекам на пять — на шесть дней. Я велел собрать всех крестьян и предложил им, не хотят ли они на господскую работу нанять, а самим ехать возить лес на кирпичные заводы, что было для меня чрезвычайно выгодно. Они подумали и согласились. Тут же наняли двух человек из своих и дали им за всю работу тринадцать рублей серебром, а сами в течение шестнадцати дней до возки навоза выработали одиннадцать человек с лошадьми 176 р. 50 коп. Вот что значит барщина. Вот сколько пропадает обыкновенно драгоценного для крестьянина времени при невольном, вынужденном труде.

Решившись сколько возможно улучшить их быт, мало-помалу исправить недостатки, вредные для них самих, я оставил, однако же, до разрешения вопроса об уничтожении крепостного состояния прежний порядок, т. е. барщину, чтобы не вводить чего-нибудь нового на короткое только время и чтобы потом с большим знанием дела и всех местных обстоятельств устроить их сколько можно для них выгоднее при новых отношениях между ними и помещиком. Сам же, не входя много в подробности своего хозяйства и не нарушая незавидного прежнего управления, занялся одним только наблюдением за действиями, поступками, нравственностью и сельскими занятиями лиц, составляющих население моего маленького имения.

В самое короткое время я не мог не заметить в крестьянах, и в особенности в дворовых, отсутствия самых простых правил нравственности. Крестьяне не имели к помещику никакого усердия, напротив, старались скорее вредить ему, нежели помогать, даже невзирая на собственный от того ущерб. Так, например, они без спросу и без малейшей пощады рубили небольшой, но единственный в имении лес, который нарочно оставлен был на всякий случай для их же будущих надобностей. Так, насилу могли добиться, чтобы они поправили необходимый для них же колодец, на что материал им был дан господский. Так, для каждой бездельной поделки или часовой работы надобно было посылать десять раз, пока придет тот, за кем посылалось. А работали кое-как — просто смех и горе. Привыкши в Сибири к вольному труду, я невольно возмущался, смотря на их работу. Мне понадобились один раз две простые форточки в рамах, я послал за лучшим плотником, который прежде сам брал подряд, и что же — он ровно четыре дня делал эти форточки, по вечерам брал свечи и едва, наконец, кончил их. Между тем как тут всей работы было на два — на три часа, и, сверх того, я ему положил за них полтину серебром.

В другой раз я едва в неделю добился, чтобы перевесить дверь, которая неплотно притворялась. Одним словом, грустно и возмутительно было смотреть на все это. Точно так же отправлялась и вся сельская барщинная работа. Земля пахалась дурно. Под малейшим предлогом иные не выходили совсем на работу, а другие приходили позже, а уходили как можно раньше. Ссоры и ругательства с старостой, жалобы его на крестьян и крестьян на него были беспрестанны. Когда же позовешь их и станешь выговаривать, то начнут уверять все в преданности, самая грубая лесть, самые раболепные проявления. Признаюсь, никогда не ожидал я встретить такую полнейшую испорченность в правилах, полное отсутствие всякого понимания честности и своего достоинства как человека, своих даже выгод.

Но это я описал только лучшую половину населения, вторая, т. е. дворовые, были во сто раз еще хуже. Я не мог представить себе, проживши половину века со свободной прислугой, на какой жалкой и вместе с тем испорченной ступени стоит эта многочисленная часть крепостного сословия. Расскажу факты, они лучше объяснят и покажут в настоящем виде весь этот мир и вместе с тем наведут и на причины такого нравственного упадка.

В имении, мною купленном, было одиннадцать человек дворовых мужского пола и одиннадцать женского. Чрезвычайно много для такого незначительного поместья. Человек пять мужчин и столько же женщин имели определенное занятие, например кучер, повар, человек и мальчик для прислуги и скотник. Из женщин прачка, ключница, скотница и две девушки, остальные были без должностей и исполняли то, что заставляли их делать, а делать было ровно нечего. Все они были на месячине и маленьком жалованье и получали, по-моему мнению, не совсем достаточно. Правда, что у них оставалось много свободного времени и если бы они были ремесленные люди, то могли бы порядочно зарабатывать, но мне кажется, что не должно этого брать в расчет при назначении содержания прислуги, и потому я опять повторяю, что тем, что они получали, довольны быть они не могли. Родственница моя, женщина уже немолодая и несколько старого века, оставляла все, как оно было прежде — тридцать лет тому назад, и потому ей, может быть, не приходило и в голову, что для настоящего времени недостаточно того, что для прежнего было довольно.

Впрочем, дворовые хоть и были недовольны содержанием, но не роптали, а хотя иногда и роптали, но самой госпоже не жаловались. Напротив, в глаза превозносили ее до небес. И в самом деле, она действительно была женщина добрая, то они делали, что хотели, и пополняли свои недостатки, чем и как только могли. Господская собственность считалась ими за ничто — вечно смотря на нее как на средство ловко (а иногда даже и очень неловко) отделить от нее для себя частицу. Таким образом укоренился между ними порок, не скажу воровства (потому что они, вероятно, не считали его таковым), но недобросовестности или нечестности.

При продаже этого имения родственница моя объявила мне, что всем дворовым людям даны ею отпускные, которыми, однако, они могут воспользоваться только по ее смерти. Я же уговорил ее дать эти отпускные немедленно, на что она и согласилась. Стало быть, войдя во владение, я нашел дворовых людей не крепостными, а свободными.

Их было так много для меня, по моему образу жизни и по маленькому моему хозяйству, что я было хотел сначала оставить только половину, а остальных уволить. Но между ними были люди, которые уже давно служили и которым трудно бы было найти себе место, и потому я решился до времени оставить всех и предложить каждому из них свои условия насчет его обязанностей и содержания. Например, повару кроме достаточной месячины я назначил 4 р. серебром в месяц, двум людям при помещиках по 3 руб. и т. д.

Сравнительно с прежним их содержанием это было несравненно более, и я полагал, что они не только будут довольны, но обрадуются такому распоряжению. Вышло, однако же, напротив. Сейчас у них явилась мысль, что они мне необходимы и что без них я не буду знать, что делать, и потому все почти объявили, что плата эта для них недостаточна. Когда же я сказал им на это, что более дать не могу и что если они недовольны, то могут приискивать себе другого хозяина, а что я, со своей стороны, также найду другую прислугу, то они, потолковавши между собою и поразузнавши на стороне о жалованье служителям, явились ко мне через несколько дней с искренней просьбою позволить им остаться с изъявлением полной готовности служить за назначенную им мною плату.

Хотя поступок этот доказывал мне ясно их недобросовестность, но, не желая лишать их верного места, а некоторых даже куска хлеба, я оставил у себя не только тех, которые были мне нужны, но даже излишних.

Вскоре потом я заметил, до какой степени была развита между ними зависть и недоброжелательство друг к другу. Те из них, которым по их летам и по их обя­занностям и предложено было меньшее жалованье, стали завидовать получавшим более и не упускали случая наговаривать на них. Разумеется, я с первого же раза вывел на чистую воду их сплетни и тем прекратил навсегда это повсеместное обыкновение деревенской дворни.

Беспорядочность и лень были отличительными чертами этого жалкого народа. Если случалось, что приказывают кому-либо, все находившиеся тут бросались как сумасшедшие, перепутывали все на изворот и потом оставляли без исполнения до тех пор, пока не повторишь десять раз одного и того же. Догадаться сделать, исправить что-нибудь и не дожидайся. Самые даже простые обязанности исполнялись медленно, неохотно или так, чтобы только показать свое мнимое усердие. Сколько раз случалось мне заметить, что одну и ту же комнату мели три или четыре человека в продолжение одного часа и в то же время ни один из них без особенного приказания не заботится прибрать в сенях, закрыть порядком ставни или закрыть как следует печь.

Неопрятность и неряшество их тоже возмущали меня. Нельзя представить себе, до какой степени понятие о чистоте было далеко от них. Многого мне стоило добиться до того, чтобы они хоть сколько-нибудь соблюдали чистоту и около себя и в том, чем каждый занимался по своей обязанности.

Но все эти недостатки не значили ничего в сравнении с их лживостью. Странно, до какой степени порок этот развит в людях крепостного состояния. Это я даже замечал и прежде в так называемых господских домах. Стоит только спросить господину своего дворового служителя о чем бы то ни было, можно быть наперед уверенным, что в ответе необходимо будет большая или меньшая ложь. Ему, вероятно, сейчас представляется, что вы спрашиваете его с какой-нибудь целью, и он ответит вам так, чтобы вы не могли узнать истины. И это даже не в каком-либо важном, до него касающемся обстоятельстве, а так при каждом незначительном вопросе.

Сколько раз я мог поймать свою прислугу в этой лжи, но мне совестно было обличать их, и я молчал, подавляя в себе неприятное чувство, а они, кажется, думали, что нет ничего легче, как меня обмануть. Если что изломается, разобьется, то уже не ищите виновника, хотя все и уверены, что не только взыскания, но даже выговора не будет. Если же станете доискиваться, боже упаси, поднимется шум, глупые уверения в усердии, укоризны друг на друга и общее недовольствие, а все-таки вы не добьетесь истины, и выйдет, что вещь разбилась или изломалась сама.

Не мог я тоже привыкнуть к их образу выражаться и говорить со мной. Привыкнув обходиться с людьми свободными, я был в Сибири для служителей моих никто более, как старший в доме, т. е. хозяин, с которым они заключили взаимно-обязательные условия: с одной стороны, служить и исполнять все в разумной мере то, что от них требуется, а с другой стороны, получать за то положенное вознаграждение и удовлетворительное содержание. Если обе стороны были друг другом довольны, то не расставались десятки лет, в противном случае очень полюбовно рассчитывались и расходились.

В отношениях наших соблюдались только такие формы, которые для них не были унизительными, а в отношении меня в должной степени вежливы и благопристойны. Здесь же, напротив того, их способ выражаться и вообще образ их сношений со мной был до того унизителен и раболепен, что я не раз возмущался им, и мне многого стоило, чтобы, наконец, приучить их к простой обходительности со мной. Например, господская рука была не рука, а ручка, не нога, а ножка, господин не ходит, не ест, не пьет, а изволит ходить, изволит кушать, забавляться, изволил занемочь и т. д. Как-то раз я заметил одной женщине, что ее выражения неправильны, что ручки только у детей и что слово «изволил» не идет к такому действию, которое совершилось против желания, например: упасть и ушибиться. Она с удивлением посмотрела на меня и отвечала, что я, конечно, изволю шутить, что рука у простонародия, а у господина ручка и что нельзя про них говорить иначе, как с прибавлением изволил ко всему, что они делают и что с ними случается.

Признаюсь, я долго не знал, как приступить к изменению в них этих форм, а надобно было начинать с этого, чтобы дойти, наконец, и до постепенного уничтожения их нравственных недостатков. Решившись жить в деревне и находясь по своим летам и своему расстроенному здоровью вне круга общественной деятельности, я считал обязанностью своей принести хоть маленькую пользу человечеству, действуя с благонамеренной целью на крошечную его частицу, меня окружающую. Задав себе задачу улучшить их вещественное благосостояние и нравственные качества, я ни на минуту не уклонялся от этой цели и согласовал с нею свои действия. В этом отношении мне помогло одно обстоятельство: мы привезли с собой из Сибири девушку, которая у нас жила с самого малолетства и так к нам привыкла, что сама просилась ехать с нами в Россию. Она почти выросла в нашем доме и была, так сказать, нами воспитана. Мы обходились с нею не как с простою служанкою, а как с верным и преданным существом. Ее же обращение с нами было самое простое, ровное, без всякого раболепства и унижения. Сначала моя новая прислуга с удивлением смотрела на наши отношения с этой девушкой. Им было странно, непонятно, как могла она сидеть, когда я или моя жена входили в комнату, как она при каком-нибудь поступке не целовала руки и не затрудняясь просила, что ей было нужно, а главное, как могла она быть с нами откровенной в случае какой-либо неосторожности или даже ветрености. Их изумляло то, что мы никогда на нее не сердились и если и приходилось делать иногда выговор, то делали его покойно и ласково. Привыкши к своим понятиям, они пытались, хотя и неудачно, сбить ее с толку и лгать так же, как лгали сами. Но она благоразумно отвечала им, что так вести себя с нами не привыкла, да этого и не было  нужно,  потому  что  мы  легко  извиняли  ей  всяку ошибку,  ложью же  и  неправдою можно  как  более огорчить  и  потерять  наше  доверие.   Такой  очевидный  пример не мог на них не подействовать благодетельно, хотя первоначально и смешивал их понятия.

Не прошло и трех месяцев, как я стал замечать в них видимую перемену к лучшему, сплетни и наговоры друг на друга прекратились, уменьшились и наклонности к вину. Появилось непритворное желание угодить, исполнить порядочно то, что требовалось от них, и, наконец, стала заметна некоторая искренность. С моей стороны в этом случае не было употреблено не только каких-либо строгих мер, но никогда не было даже выговора. Я только старался показать им, что обман и всякие недостатки я замечаю и хотя с неудовольствием, но снисходительно переношу все как необходимое следствие их прежних обычных наклонностей.

С крестьянами я вел себя с большей обдуманностью и желал развить в них чувство справедливости, старался даже в самых обыкновенных случаях соблюдать строгое беспристрастие. Так, например, несмотря на то, что они были на барщине, я не употреблял их, кроме определенных занятий, ни на какие произвольные господские работы. А если и случалось иногда прибегать к их труду, то платил им как вольным.

Вместе с тем я требовал от них, чтобы то, что они должны были делать, делалось хорошо и чтобы никто без особенной причины не уклонялся от своих обязан­ностей. Вместе с тем явным образом отличал тех, которые вели себя добросовестно. Каждая их добровольная мне услуга не оставалась без заметки и вознаграждения.

Более четырех месяцев я не прибавлял ничего к моим записям. Летнее время и некоторые занятия по устройству моего жилища и хозяйства отвлекали меня от этого. Надобно было также совершить маленькие путешествия в Тульскую и Тамбовскую губернии. В первой я купил для моей племянницы небольшое имение, принадлежавшее нашему роду, а во вторую нужно было съездить, чтобы повидаться с двоюродным братом, с которым некогда мы были очень дружны, даже вместе воспитывались. Кроме того, у нас были с ним и семейные дела. Путешествие наше было самое приятное, погода стояла прекрасная, и мы с женой вполне наслаждались отличным в этом году летним временем.

В это время получил я прискорбное известие о смерти нашего товарища Пущина, одного из лучших моих друзей. Он был почти одних со мною лет и пользовался всегда прекрасным здоровьем. Я подозреваю, что некоторые нравственные причины по приезде его в Россию имели гибельное влияние на организм. В продолжение всех трех лет он постоянно был болен и жил в деревне, отказываясь  от  общества,  которое  он  всегда любил.

Мне не удалось видеться с ним в России, и кончина его меня крайне огорчила. Вскоре я узнал также и о смерти Бригена. С тех пор как мы возвратились в Рос­сию, пятеро из наших, оставивших вместе со мною Сибирь, уже не существуют. Якушкин, Тизенгаузен, Пущин, Бриген и А.  В.  Ентальцева.  Мир  праху  их!

До поездки моей в продолжение весны и части лета я занимался улучшением моей усадьбы и переправками в доме. Работали большей частью свои крестьяне, но я им платил за все по высокой цене, а как в этот год по случаю сооружения железной дороги заработная плата была очень высока, мне же откладывать постройку было невозможно, ибо в доме почти нельзя было жить, то и приходилось платить очень дорого. Плотник, даже посредственный, получал в сутки не менее 80 копеек серебром. Крестьяне сначала было не совсем охотно нанимались на мою работу, опасаясь, что я не дам им настоящей цены и буду засчитывать барщину. Но когда увидели, что я поступаю добросовестно и выгода вся на их, а не на моей стороне, то упрашивали даже меня не нанимать посторонних, а оставлять работы за ними.

Жизнь моя в деревне была чрезвычайно приятна и покойна. Занятия на постройке, в саду, по маленькому моему хозяйству, переписка с родными, знакомыми и друзьями, чтение книг и журналов, которые по случаю важных событий, совершавшихся в России, и по дозволенной им правительством свободе говорить и рассуждать обо всем без большого стеснения не могли не быть занимательны33). Кое-какая работа умственная и, хотя не частые, посещения родных и соседей — все это наполняло время и не допускало скучать. К тому же и политические европейские дела в этом году представляли много интересного для мыслящего человека. Война итальянская, по ложение самой Италии, политика и действия правительства французского, австрийского, английского и других государств доставляли беспрестанную пищу для размышлений и разговоров34).

По возвращении моем после поездки в Тульскую и Тамбовскую губернии я прожил месяца полтора в деревне, где в это время начались и продолжались летние работы, сенокос, жнитво и посев хлеба, в половине же августа отправился я опять с женой в Смоленскую губернию для свидания с Барышниковым, приехавшим в это время из чужих краев. У него мы пробыли до начала октября и провели время самым приятным образом. Независимо от дружеского и образованного общества мы пользовались всеми удовольствиями роскошной сельской жизни. Вечерами слушали превосходную музыку, гуляли в его обширном и прекрасном саду, ели бесчисленное множество фруктов, в дружеской беседе незаметно проводили время.

3 октября я выехал от него через Москву в Виреево. В Москве пробыли только два дня. Без всякой причины у меня сделались припадки одышки, так что я во все время не мог никуда выйти из комнаты. Волконский, Трубецкой и С. Н. Бибикова навещали меня. Как только я почувствовал себя несколько лучше, то спешил выехать из Москвы, где воздух казался мне удушливым.

В Покрове мы получили грустное известие о смерти свояка моего Я. С. Капустина, бывшего председателем казенной палаты в Тюмени. Весть эта очень огорчила нас, особенно жену. Сестра ее осталась после него с огромным семейством и с самыми недостаточными средствами.

Возвратясь в Виреево, мы вели жизнь самую уединенную. Погода в это время стояла такая, что нельзя было никуда выйти. Во время отсутствия моего работы на железной дороге хотя и подвинулись, но не так, как я ожидал. Вообще заметно по управлению Главного общества железных дорог большое нерадение. Много пройдет еще времени, пока у нас в России акционерные общества станут заниматься своими делами добросовестно и представят отчеты и действия свои со всею гласностью на суд общественного мнения, да и самое это мнение еще не образовалось в такой степени, чтобы контроль его был всемогущ — как в Англии. Принятая правительством в это время финансовая мера о пяти процентах и прекращении помещения частных капиталов в Опекунский совет 35) весьма благодетельно должна подействовать на наши финансы и частные капиталы, которые до сих пор лежали в банках, не принося государству той пользы; которую можно от них ожидать, и доставили владельцам их без всякой с их стороны деятельности незначительные доходы. Эта мера принята была всеми благомыслящими людьми с признательностью и возбудила некоторый ропот в одних только закоренелых в предрассудках и убеждениях, т. е. лицах, не желающих ничем заниматься, кроме своего собственного существования. Вообще все лучшие и передовые журналы отдали ей полную справедливость 36). Крестьянский вопрос также подвигается к окончанию. В последнем номере «Московских ведомостей» есть уже об этом положительные известия 37). Все, и особенно люди, сочувствующие этому благодетельному и великому перевороту, с нетерпением ждут окончательной   развязки,   которая   совершенно   преобразует наше сельское хозяйство. Даже у меня в маленькой имении моем в ожидании этой развязки все остановилось в самом вредном для хозяйства положении. Перемену к улучшению делать нельзя, потому что было бы неблагоразумно вводить что-либо новое на несколько дней, а между тем старое до того дурно, что из рук вон. Сверх того, при настоящем ожидательном положении оно сделалось еще хуже. Крестьяне и дворовые, смотря на свой теперешний быт как на временный и ожидая конца теперешнему порядку, нисколько не заботятся об исполнении своих обязанностей.

Конечно, можно бы принудить их к тому, но для этого надобно вмешивать местную власть и принимать меры, которые противны моим правилам, а потому я и смотрю на все сквозь пальцы, стараясь кое-как поддерживать хозяйство миролюбивыми и кроткими убеждениями, весьма часто не ведущими ни к какому удовлетворительному результату.

Говорят, что в январе последует окончательный манифест о крестьянском деле. Помоги бог доброму государю нашему   совершить   это  дело   на  благо  России.

На днях я прочел в «Русском вестнике» замечательные статьи Безобразова об аристократии и интересах дворянства 38). Все, что говорится в них, так дельно и так справедливо, что чувствуешь особенное удовольствие, читая их. До сих пор нигде мне не случалось встречать такую ясность в изложении, такую, как в этих статьях. Много на своем веку прочел я и политических, и экономических, и другого рода творений, рассуждавших о тех же предметах, но никогда не случалось мне находить такие добросовестные и вместе с тем убедительные доказательства непреложных   истин   общественного   устройства.

Можно ли было ожидать пять лет тому назад, что у нас в России будут не только так писать, но даже и печатать. Вот что значит некоторая свобода мысли и слову!

На какой бы высоте находилась теперь Россия, если бы настоящий порядок существовал уже 35 лет, если бы прошедшее царствование шло тем самым путем, которым следует новое.

0

4

Комментарии

ЦГАОР. Ф. 279. Оп.  1. Д.  168

Автограф с многочисленными вставками и поправками Басаргина.  Кроме  того,  в  деле  находится  копия, переписанная  двумя  неиз- // С 494 вестными   почерками,   но   с   пропусками   и   ошибками,   связанными с неточным прочтением подлинника.

В том же фонде (д. 182, л. 9 об.— 10) имеется, видимо, предварительная дневниковая , запись Басаргина, датируемая октябрем— 18 нояб. 1856 г., которую он впоследствии отредактировал и превратил в начало «Журнала».   Рукопись   печатается   впервые.

1   На рукописи рукой Басаргина поставлена дата — октябрь 1856 г. Ока фиксирует начало написания «Журнала». В дальнейшем «Журнал» в какой-то степени выполнял функции дневника и мемуаров, будучи органически связанным с «Записками» и являясь их своеобразным продолжением.

«Переехавши в Россию и поселясь в деревне, где у меня много свободного времени, а особенно зимою,— писал Басаргин,— я решился продолжать мои записки»  (наст. изд., с. 260).

К осени 1859 г. относится запись Басаргина в «Журнале»: «Более четырех месяцев я не прибавлял ничего к моим записям. Летнее время и некоторые занятия по устройству моего жилища и хозяйства отвлекли меня от этого». Судя по содержанию «Журнала», Басаргин писал его до конца нояб. — начала дек. 1859 г., о чем говорят его ссылки на «последний» номер «Московских ведомостей», под которым он имел в виду газету от 22 нояб. (см. примеч. 37), и на четвертую часть статьи В. П. Безобразова, опубликованную в первой ноябрьской книге 24-го тома «Рус. вестника» за 1859 г. (см. примеч. 38).

2  Речь идет о М. И. Муравьеве-Апостоле.

3  Машенька — племянница Николая Васильевича, дочь его брата  Александра   Васильевича   Басаргина.

4  Ольга Ивановна — еще одна племянница декабриста, дочь его второго  брата    Ивана   Васильевича  Басаргина.

5  Басаргин очень удачно и точно определил сущность взаимоотношений ялуторовских декабристов, как «какое-то братство — нравственный и душевный союз». Участники этого дружеского кружка не только часто собирались и проводили вместе досуг. Они, по свидетельству И. И. Пущина, выписывали коллективно различные периодические издания, занимались просветительской деятельностью   (Пущин  И.   И.   Записки   о  Пушкине.   Письма,  С. 243).

Кроме названных Басаргиным декабристов в Ялуторовске жили вдовы их товарищей А. В. Ентальцева, Д., И. Кюхельбекер (жена М. К. Кюхельбекера) и до 1853 г. В. К. Тизенгаузен, с которыми ссыльные   поселенцы   поддерживали   самые   дружеские   отношения.

6  Арцимович Виктор Антонович (1820—1893), действ, статский советник. В 1854—1858 гг. был тобольским губернатором, а в 1858—1861 гг. — калужским. С 1862 г. сенатор, с 1863 г. вице-председатель   Государственного   совета   Царства   Польского.

7  Менделеев Павел Иванович, младший брат Дмитрия Ивановича Менделеева (1834—1907).

8  Пелагея (Полина), дочь умершего в 1844 г. декабриста Николая Осиповича Мозгалевского. С 1848 г. она воспитывалась в семье Басаргина. В 1858 г. вышла замуж за Павла Ивановича Менделеева.

9  Скорее всего, Басаргин подразумевал старшего сына И.   Д.  Якушкина  Вячеслава   (1824—1861),  который   был   человеком // С 495 болезненным. В письме к Н. Д. Фонвизиной И. И. Пущин писал 16 нояб. 1856 г.: «Послезавтра снимаюсь с якоря. <...> Ты уже знаешь, что Евгений [младший сын И. Д. Якушкина.—И. П.] 11-го числа уехал. <...> И. Д. [Якушкин.—И. П.] со мной Не может ехать. Вячеслав все болен» (Пущин И. И. Записки о Пушкине. Письма. С. 316). 8 янв. 1857 г. Басаргин писал из Ялуторовска Е. П. Оболенскому о том, что «здесь они [С. П. Трубецкой и Свербеевы.—И. П.] застали одного Якушкина, который все еще не может выехать и вряд ли выедет прежде февраля. Впрочем, Вячеслав, видимо, поправляется, и теперь нужна только одна большая осторожность, чтобы ему привыкнуть на воздухе и не   простудиться»   (ИРЛИ.  Ф. 606.   № 2).

10   Дорохова Мария Александровна (1811—1887), воспитательница дочери И. И. Пущина, двоюродная сестра декабриста Ф. Ф. Вадковского и 3. Г. Чернышева, в конце 40-х — начале 50-х гг. директриса иркутского женского института. Была невестой декабриста П. А. Муханова, который умер 12 февр. 1854 г. накануне свадьбы. В конце 50-х — начале 60-х гг. директриса нижегородского  женского  института.

11   Е. И. Якушкин, у которого в то время находился отец — И. Д. Якушкин, давний товарищ Басаргина, проживал по адресу: Мещанская часть, дом Абакумова, недалеко от церкви св. Филиппа.

12   Закревский Арсений Андреевич (1783—1865), тр., командир Отдельного Финляндского корпуса, ген.-губернатор Финляндии (1823—1830), московский ген.-губернатор (1848—1859), реакционер-крепостник.

13  И. Д. Якушкин в силу правительственного запрета жить в столицах и не имея пристанища, вынужден был принять приглашение друга юности Николая Николаевича Толстого (1794—1872) и поселиться в его имении с. Новинки Тверской губ. Там Якушкин прожил до 6 июня 1857 г., когда ему по состоянию здоровья разрешили приехать для лечения в Москву, где он и скончался 11 авг. того же года.

14  Н. В. Басаргин заблуждался относительно того, что Александр II якобы не знал о полицейском надзоре за амнистированными декабристами и о запрещении им жить в Петербурге и Москве. Все притеснения, которым подвергались вернувшиеся из Сибири «апостолы свободы», делались по распоряжению царя, или с его согласия.

15  Студенческие «беспорядки» в Киевском университете в 1850-е гг. были явлением довольно частым. Они возникали как следствие грубого обращения администрации со студентами или являлись результатом их столкновений с военными. «Какой дух вызывал эти столкновения — вопрос пока не разрешенный,— писал А. Ф. Кистяковский — наблюдательный современник и активный участник студенческих выступлений.— Почему <…> частые столкновения между несколькими военными и несколькими студентами волновали все киевское студенчество, это следует приписать Корпоративному духу, господствовавшему тогда между студентами» (Киевская старина. 1895. № 1. С. 11). Попечитель Киевского учебного округа Н. Р. Ребиндер, назначенный на эту должность 12   апр.    1856   г.,   объяснял    студенческие    волнения    нравственным // С 496 упадком молодежи, который относил ко времени управления краем и учебным округом ген. от инфантерии Д. Г. Бибиковым (1837— 1852). «В его время,—писал Н. Р. Ребиндер,— заметно было стремление подавить всякую мысль, заглушить все благородные человеческие стремления, заставить силою одного страха повиноваться воле главного начальника» (ЦГИА. Ф. 1657. Оп. 1. Д. 28. Л.  1   об.  Любезно сообщено  В.  П.  Павловой).

Случай, о котором упоминал Басаргин, произошел в начале апр. 1857 г. Студент-медик Яровицкий, скорее всего защищаясь от опасности быть укушенным, ударил собаку, принадлежавшую полковнику Бриммену. Тот «набросился на студента Яровицкого с бранью, позвал недалеко стоявших около его квартиры дворников и служителей, которые его [Яровицкого.— И. Я.] схватили, тащили и вообще учинили над ним насилие» (Киевская старина. 1895. № 1. С. 11—12). Физическая расправа над Яровицким вызвала волну возмущения в студенческой среде. На следующий день около 300 студентов, выследив полковника Бриммена, избили его в театре. Вслед за этим последовали аресты зачинщиков. Для разбирательства дела в Киев был послан инспектор Министерства просвещения фл.-адъютант гр. В. А. Бобринский. По приговору специальной следственной комиссии исполнители насилия были приговорены к отдаче в солдаты. Однако Александр II распорядился «виновных, которые уже имели звание лекаря, послать на службу в отдаленные губернии» (там же, с. 12—13). Пострадал некоторым образом и Н. Р. Ребиндер, которого в авг. 1858 г. перевели в Одессу, правда, на ту же должность, а вместо него попечителем Киевского учебного округа назначили Н. И. Пирогова.

16  Ребиндер Александра Сергеевна (1830—1860), старшая дочь С. П. Трубецкого.

17  Имелась в виду сестра первой жены Н. В. Басаргина — Софья   Яковлевна   Мещерская,   в   замужестве   Бутович.

18  Как это ни странно, Басаргин единственный из декабристов несправедливо и ошибочно отреагировал на бракосочетание И. И. Пущина с Н. Д. Фонвизиной, которое состоялось 22 мая 1857 г. Нельзя не согласиться с С. Я. Штрайхом, что «пятидесятидвухлетняя Наталия Дмитриевна в браке с Пущиным вовсе не жертвовала собой. <...> Подобно тому, как Пущин в Наталии Дмитриевне, так и Фонвизина искала в нем нравственную поддержку для себя. К Пущину ее влекло и чувство многолетней симпатии» (Штрайх С. Я. Декабрист И. И. Пущин //Пущин И. И. Записки о Пушкине. Письма. С. 36).

19  Суть дела изложена в докладной записке декана юридического факультета Московского университета профессора С. И. Баршева, поданной Александру II сразу же после событий. В ней говорилось: «29 сентября [1857 г.—И. П.] 13 человек студентов поляков собрались отметить день рождения одного из своих товарищей. Квартальный поручик Симонов и унтер-офицер Сергеев вторглись в квартиру и были оттуда выпровожены силой. Тогда они собрали ночных дворников, каких-то бродяг, взломали двери и избили студентов. Одного из них Симонов за ноги стащил по лестнице вниз. Этим Симонов не ограничился и уговорил частного пристава Морозова с помощью полицейской команды арестовать всех студентов. При этом Симонов поджигал студентов возгласами:    «Бей   ляхов-бунтовщиков» — и   стал   бить   связанных   нагайкой. // С 497 В   результате  избиения   четверых  студентов,   изуродованных  и  обе­зображенных, положили в университетскую клинику».

Записка заканчивалась весьма эмоциональной сентенцией: «Оскорбив самым наглым образом студентов и публично опозорив их мундир, полиция в лице их оскорбила весь университет, который и является в этом деле настоящим истцом. Закон карает не только преступников, но и укрывателей преступления. В таком гнусном деле полиция заслуживает примерного наказания» (ЦГИА, Ф. 1101. Оп. 1. Д. 618. Л. 1—2 об.).

Либеральная интеллигенция была возмущена диким разгулом полицейских чинов. 15 окт. 1857 г. А. В. Никитенко записал в дневнике: «Общий голос, что молодые люди в этом деле вели себя превосходно. Даже враги университета во всем винят полицию. Все с нетерпением ждут решения государя (Никитенко А. В.   Дневник. Т. 1. С. 461).

Однако в хоре протеста громче всех прозвучал голос «Колокола», издатели которого считали «дело это чрезвычайно важным», поскольку «мы узнаем по нем, что такое в самом деле правительственное направление в  России»   (Герцен. Т.  13. С.  79).

Под воздействием общественного мнения поручик Симонов, квартальный надзиратель Морозов, частный пристав Цвилинев, частный врач Лилеев были отданы под военный суд. Студент Ганусевич, более всего пострадавший, и его товарищи освобождены от ответственности (ЦГИА. Ф. 1101. Оп. 1. Д. 618. Л. 2 об.).

Однако главные виновники полицейского произвола московский обер-полицмейстер ген.-майор А. А. Беринг и его покровитель «московский паша» А. А. Закревский остались в стороне. В связи с этим Герцен опубликовал в «Колоколе» заметку под названием «Москва», в которой писал: «Закревский отстоял Беринга, и он остается московским обер-полицмейстером. Вот вам и либеральный император, вот вам и сила общественного мнения» (Герцен. Т. 13. С. 89). И все же под нажимом широкого общественного недовольства Александр II в янв. 1858 г. уволил А. А. Беринга в отставку (Л#. Т. 62. С. 370).

20 Имелся в виду рескрипт Александра II от 20 нояб. 1857 г. прибалтийскому ген.-губернатору В. И. Назимову, в котором говорилось о необходимости дворянам этого края приступить к составлению проектов «об устройстве и улучшении быта помещичьих крестьян». Вслед за тем последовали рескрипты петербургскому ген.-губернатору П. Н. Игнатьеву (1797—1879) и нижегородскому губернатору А. Н. Муравьеву.

По свидетельству современника событий Д. Никифорова, бывшего в то время плац-адъютантом при коменданте древней столицы, «достигшая в Москве весть об адресе виленского дворянства, подавшего его вследствие старания генерал-губернатора Назимова, разразилась над Москвой подобно громовому удару» (Воспоминания Д. Никифорова. Москва в царствование императора Александра II. М., 1904. С. 41).

Первые высочайшие рескрипты, как об этом доносил царю шеф жандармов В. А. Долгоруков, произвели грустное и тревожное впечатление. Хотя, по предварительным слухам, все этого распоряжения ожидали, но, выраженное официально, оно озаботило тех, которые прежде одобряли означенную меру. Большая часть помещиков   смотрит   на   это   дело   как   на   несправедливое,   по   их   мнению, // С 498 отнятие у них собственности и как на будущее разорение» (ЦГАОР. ф. 109. Он. 223. Д. 23. Л. 123. Ср.: Зайончковский  П.   А.  Отмена  крепостного  права   в  России.   М., 1968. С. 87).

21   Торжественное собрание — обед в Купеческом клубе Москвы, о котором писал Басаргин,— состоялось 28 дек. 1857 г. На нем присутствовали 180 активных сторонников освобождения крепостных крестьян «сверху». Одним из инициаторов проведения собрания явился К. Д. Кавелин, который загодя приехал для этой цели из Петербурга в Москву. Кроме него в числе активных организаторов обеда были М. Н, Катков, М. П. Погодин и В. А. Кодорев.

По замыслам устроителей обеда — собрания, оно должно было решить две задачи: во-первых, публично продемонстрировать признательность и верноподданнические чувства царю за провозглашение им начала подготовки крестьянской реформы, а во-вторых, содействовать единению представителей различных течений среди либеральной интеллигенции, иначе говоря, по выражению М. Н. Каткова, «примирению и соединению всех литературных партий» (Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина. Спб., 1901. Т. 15. С. 472).

Обед прошел в восторженно-монархическом духе. «Одна мысль, — писал М. Н. Катков,— господствовала в этом собрании, мысль о царе» (Рус. вестник. 1857. Т. 12. Ч. 2. С. 205). С речами-тостами в честь Александра II выступили М. Н. Катков, А. В. Станкевич, Н. Ф. Павлов и К. Д. Кавелин. Уже по окончании обеда вместо заготовленной речи с кратким словом обратился к присутствующим В. А. Кокорев. Подробный отчет о торжественном обеде и текст непроизнесенной речи В. А. Кокорева были опубликованы в журнале «Русский вестник» (1857, т. 12, ч. 2, с 203—212 и 212—217). Но обед не достиг целей, которые ставили перед ним его организаторы. Он, во-первых, не привел к объединению либе« ральной интеллигенции, поскольку славянофилы отказались участвовать в нем, а во-вторых, правительство неодобрительно отнеслось к попытке западников активно включиться в решение крестьянского вопроса.

22  Н. В. Басаргин оказался очень точно информирован о настроениях и действиях А. А. Закревского. Как вспоминал на склоне лет В. А. Кокорев, вскоре после обеда 28 дек. 1857 г. «граф Закревский прислал за мной и наговорил мне в самых желчных выражениях таких страхов и ужасов и таких угроз, что я счел за лучшее выслушать все их молча без всяких возражений» (Кокорев В. А. Воспоминания давно прошедшего//Рус. архив. 1885. № 3. С. 268—269). А. А. Закревский требовал от В. А. Кокорева прекратить всякого рода деятельность, связанную с подготовкой освобождения крестьян.

Однако угрожающее предупреждение ген.-губернатора не остановило В. А. Кокорева. Он почувствовал особый вкус к политическим банкетам, своеобразным манифестациям и 16 янв. 1858 г. устроил у себя дома обед, на который пригласил свыше 100 человек и среди них тех, кто не был 28 дек. 1857 г. в Купеческом клубе. 18 янв. 1858 г. А. А. Закревский доносил В. А. Долгорукову о том, что на обеде 16 янв. Кокорев, а также славянофилы Кошелев и Самарин читали подготовленные речи. Перед окончанием обеда В. А. Кокорев, напомнив, что  19  февр. исполняется трехлетие // С 499 царствования Александра II, «предложил для выражения верноподданнической любви и преданности к его величеству собраться в этот день на обед». Это предложение было встречено одобрительно, и сразу же началась подписка на участие в нем (П о п е л ь н и ц к и й А. 3. Запрещенный по высочайшему повелению банкет в Москве  19  февр.  1858 г. // Голос минувшего.  1914. № 2. С. 202).

Узнав о намерении Кокорева организовать в здании Большого театра грандиозный банкет, на котором предполагалось участие свыше 1000 человек, А. А. Закревский забил тревогу. Московский ген.-губернатор обратился к шефу жандармов за разъяснением, должен ли он «допускать вперед митинги наподобие заграничных и публичные политические обеды с речами об эмансипации, которые, подобно речам Кокорева, не успокаивая умов, только раздражают страсти и тем затрудняют спокойное и разумное обсуждение предложенного ныне дворянству государственного вопроса» (там же, с. 202—203).

В. А. Долгоруков незамедлительно передал донесение А. А. Закревского царю, и Александр II распорядился: «Не дозволять вообще публичных политических собраний или обедов с произнесением речей о государственных вопросах» (Д ружинин Н. М. Москва и  реформа  1861  г. //История Москвы. М„  1954. Т. 4. С. 25).

На этом закончилась банкетная кампания первых лет царствования Александра II с целью «завоевать умеренную свободу слова» (там же, с. 25).

23  Вероятно, Басаргин в этом случае основывался на слухах, которые усиленно муссировались в Москве участниками обеда 28 дек. 1857 г. Так, М. Н. Катков писал М. П. Погодину 10 янв. 1858 г.: «Из Петербурга до сих пор слухи благоприятные. Государь выразился о наших речах весьма благосклонно. Они были представлены ему в рукописи. <...> В Москве мнения разделились: одни и очень сильно защищают нашу манифестацию, другие продолжают еще злобствовать» (Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина. Т. 15. С. 492). Однако какого-либо официального  поощрения   выступавшим   со  стороны  царя   не   последовало.

24   Текст речи Александра II от 31 авг. 1858 г., обращенной к московскому дворянству, впервые на русском языке был опубликован 21 окт. 1858 г. в № 230 «Санкт-Петербургских ведомостей». Но до этого он появился на французском языке в газете «Le Nord». Вообще выступление Александра II получило широкую огласку, и сразу же текст его стал распространяться в списках. 6 окт. 1858 г. Семевский писал отцу: «Здесь ходит по рукам речь государя московскому дворянству. В благородных сильных словах он сильно распушил их за медлительность и неохоту в крестьянском деле» (ИРЛИ. Ф. 274. Оп.  1. Д. 41. Л. 650 об.).

А. И. Герцен с одобрением отнесся к назиданиям царя московскому дворянству. 7 окт. 1858 г. он писал сыну: «Дошла ли до тебя речь Александра II к московскому дворянству? Он их оборвал отлично за то, что они не хотят освобождать, и речь велел напечатать. Если не читал (я думаю, «Nord» у вас есть), я посылаю сегодня» (Герцен. М., 1962. Т. 26. С. 214). Под впечатлением выступлений Александра II перед дворянством Нижегородской и особенно Московской губ. Герцен, по всей вероятности, написал предисловие к «Материалам по крестьянскому вопросу», опубликованным в 26-м листе  «Колокола»   15 окт.   1858 г.  (Порох И. В. // С 500 А.   И.   Герцен    в   русском    освободительном    движении   50-х   годов XIX  в. // Дисс. доктора  ист.   наук.  Саратов,   1977.  С.  246—247).

25 Басаргин не совсем точно датирует обращение московского дворянства к Александру II с просьбой разрешить «учредить Комитет по крестьянскому делу». Такой адрес был принят 7 янв. 1858 г. на общем собрании предводителей, а также депутатов дворянства Московской губ. и сразу же отправлен царю (Воспоминания Д. Никифорова. С. 60). 16 янв. последовал рескрипт на имя московского ген.-губернатора А. А, Закревского. Однако начал свою деятельность московский комитет по крестьянскому делу только 26 апр. 1858 г.

26 Басаргин дословно привел текст из книги известного ученого-статистика, географа и историка Константина Ивановича Арсеньева (1789—1865) «Начертание статистики Российского государства»   (Спб.,  1818,  ч.   1, с.   106—107), не заключив его в кавычки.

27 Д. И. Менделеев.

28  В Нижнем Новгороде Александр II пробыл с 17 по 21 авг. 1858 г. и 19 авг. выступил перед губернским дворянством (Татищев С. С. Император Александр II. Его жизнь и деятельность. Спб., 1911. Т. 1С. 311-312).

29   В архивных документах Басаргина текст упомянутой записки составляет дело под названием «Об устройстве железной дороги от г. Тюмени до р. Камы» (ЦГАОР. Ф. 279. Оп. 1. Д. 179). Суть ее кратко изложена в «Журнале». Кроме того, об этом же Басаргин писал в «Записке о развитии промышленности и торговли в Сибири» (там же, д.  176).

30  Айгунский договор между Россией и Китаем был подписан 16(28) мая 1858 г. Согласно ему левый берег Амура от истоков р. Аргуни до самого устья закреплялся за Россией.

31  Муравьев Николай Николаевич (1809—1881), ген.-губернатор Восточной Сибири (1847—1861). С его деятельностью связано изучение и освоение Дальнего Востока. В 1854—1855 гг. руководил экспедициями по Амуру вплоть до его устья перед окончательным разделом близлежащей территории между Россией и Китаем. В 1858 г. Н. Н. Муравьев возведен в графское достоинство с присоединением к его фамилии приставки «Амурский». Кроме того, произведен в ген. от инфантерии (Барсуков Н. П. Граф Николай Николаевич Муравьев-Амурский. М., 1891. Кн. 1. С. 527— 528). С    1861   г.   член  Государственного совета.

32  Гасфорд Густав Христианович (1794—1874), в 1851— 1861   гг.  ген.-губернатор  Западной  Сибири.

33  Басаргин преувеличивал свободу печати. Если в янв. 1858 г. Главный цензурный комитет разрешил специальными «Правилами» вести печатную полемику относительно проектов освобождения крестьян и по ряду других вопросов «государственной и правительственной деятельности», то в дальнейшем в течение года издал десять секретных распоряжений, ограничивающих эти «Правила». Так, после опубликования в четвертой книжке «Современника» за 1858 г. проекта К. Д. Кавелина 22 апр. того же года последовал циркуляр, предписывающий цензорам не пропускать статьи, «кои могут волновать умы и помещиков и крестьян», и обращать «строгое внимание на дух и благонамеренность сочинений» (Герасимова Ю. И. Из истории русской печати в период революционной ситуации   конца   1850-х — начала   1860-х   гг.   М.,   1974.   С.   40—70). // С 501

34  Басаргин имел в виду австро-итало-французскую войну 1859 г. и ее последствия, связанные с подъемом национально-освободительного   движения,   направленного   на   объединение   Италии.

35  По всей видимости, Басаргин имел в виду царский указ от 16 янв. 1858 г., согласно которому уменьшались выплаты на капиталы, внесенные в Опекунские советы, с 5 до 4% (ПСЗ. Собр. 2-е. Т. 33. № 32689. С. 46). Мотивировалось это тем, что скапливающиеся в кредитных учреждениях значительные капиталы «не могут доставить надлежащего движения» и быть использованы для развития экономики страны (там же, т. 32, № 32082, с. 604—605).

36   Откликами на этот указ явились статья Е. И. Ламанского «Вклады в банках или билеты непрерывного дохода? Виды на усовершенствование кредитных установлений» (Рус. вестник. 1859. Т. 20. С. 221—244) и редакционное сообщение в «Экономическом указателе» И. В. Вернадского (вып. 46 от 16/28 нояб. 1857 г., с. 1106—1107).

37  22 нояб. 1859 г. в № 278 «Моск. ведомостей» сообщалось о том, что 10 нояб. в Пскове Александр II обратился к местным дворянам с речью, в которой благодарил их за сочувственное отношение к призыву правительства принять участие в подготовке крестьянской реформы. «Теперь это дело,— заявил царь,— <...> подходит к концу».

38  Статья известного экономиста и публициста Владимира Павловича Безобразова (1828—1889), впоследствии академика и сенатора,— «Аристократия и интересы дворянства. Мысли и замечания по поводу крестьянского вопроса» — была опубликована четырьмя частями в 19, 21, 23, 24-м томах «Рус. вестника» за 1859 г. По содержанию она представляет собой изложение взглядов умеренно-либеральной интеллигенции на решение крестьянского вопроса и связанных с ним преобразований в сфере гражданско-политических отношений. Исходный тезис ее гласил: «Упразднение крепостного права, очевидно, влечет за собой преобразование в общественных и государственных условиях жизни не только крестьян, но и помещиков. Если это преобразование совер­шится в таком направлении, которое будет содействовать улучшению быта крестьян, то оно должно неминуемо сопровождаться улучшением и в  быте помещиков»  (т.   19, кн. 1, с. 68—69).

Басаргину, вероятно, особенно понравилась конкретная программа решения крестьянского вопроса, выдвинутая В. П. Безобразовым. Она была изложена в следующих шести пунктах: 1 — освободить крестьян и ликвидировать принудительные формы эксплуатации последних (т. 24, кн. 1, с. 31); 2 — размер выкупных платежей должен определяться состоянием помещичьего хозяйства (там же, с. 32); 3 — государство обязано помочь выкупной операции (там же); 4 — освобождение крестьян провести с наделением их землей (там же); 5 — «отказаться от тяжкого гнета всех без изъятия искусственных привилегий вотчинной власти и искать вознаграждение за нее в правильной системе самоуправления» (там же, с. 33); 6 — «приготовить себя и грядущие поколения к исполнению такой задачи успехами умственного развития и воспитанием духа самостоятельности и гражданского характера» (там же, с. 34).

Осуществление   выдвинутой   программы   должно   было,   по   мне- // С 502 нию Безобразова, обеспечить естественные потребности русского дворянства, которые, как он считал, «можно назвать и интересами всего русского общества» (там же). Социально-экономическое сочинение Безобразова привлекло внимание Главного цензурного комитета. В специальном цензорском обзоре о нем отмечалось, что притязания автора, лишенные «прочной основы на русской почве, противны всем народным верованиям и убеждениям, наконец, несогласные <...> с общим духом и понятиями самого дворянства, могут волновать лишь людей крайне близоруких или ослепленных страстями. Тем не менее, такие признания, очевидно, терпимы быть не могут, и потому необходимо зорко следить, чтобы они не находили Себе пищи даже в общих и отвлеченных рассуждениях по вопросам государственного права (ЦГИА. Ф. 869. Оп. 1. 1859. Д. 70. Л. 1—2 об.).

Статья Безобразова вызвала недовольство у Александра II как «несообразная с духом <...> государственных учреждений» (там   же).    В   связи   с   этим  Главный   цензурный   комитет   23   дек. 1859 г. издал циркуляр, запрещающий публикацию «статей, касающихся прав дворянства» (Сборник постановлений и распоряжений по цензуре с 1720 по 1862 год. Спб., 1862. С. 449—450). За разрешение напечатать статью Безобразова цензор А. Н. Драшусов был по распоряжению царя уволен 31 дек. 1859 г. Герцен, получив сведения о цензурных преследованиях В. П. Безобразова, поместил   в   разделе   «Смесь»   62-го   листа   «Колокола» от 1 февр. 1860 г. заметку, в которой говорилось: «Правда ли, что В. Безобразову, как некогда Чаадаеву, запретили писать,— отчего не запретили ему думать, быть умным человеком и пр.?» (Герцен. Т. 14. С. 234).

Печатается по кн.: Н.В. Басаргин. Воспоминания, рассказы, статьи. Иркутск: Восточно-Сибирское книжное издательство, 1988.

0


Вы здесь » Декабристы » МЕМУАРЫ » Н.В. Басаргин. Журнал.