Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ЖЕНЫ ДЕКАБРИСТОВ В ССЫЛКЕ » Фонвизина - Пущина (Апухтина) Наталья Дмитриевна.


Фонвизина - Пущина (Апухтина) Наталья Дмитриевна.

Сообщений 11 страница 20 из 20

11

https://img-fotki.yandex.ru/get/508911/199368979.58/0_1ffb2d_39d3a00b_XXXL.jpg

Н.Д. Фонвизина. Акварель Н.А. Бестужева. 1833 г.
Тульский областной краеведческий музей.

0

12

https://img-fotki.yandex.ru/get/249307/199368979.59/0_200048_7b988c86_L.jpg

https://img-fotki.yandex.ru/get/236311/199368979.59/0_200047_d3d3e2fb_L.jpg

Портреты сыновей Дмитрия и Михаила, которых жена декабриста должна была оставить на попечение родственникам, для того, чтобы последовать за мужем в Сибирь.

0

13

М.А. Фонвизин

Дневник 1826 г. (Петропавловская крепость).

(Отрывки)

Натальино письмо от 5-го марта сильно потрясло душу мою.  Ужасная мысль вечной разлуки с нею никогда не входила в мое сердце - я содрогнулся. Источник слез облегчил меня, и первое чувство мое было сердечная молитва к милосердному богу, избавившему меня от величайшего бедствия, какое может постигнуть меня. Господи, сохрани и помилуй милых сердцу моему, да не коснется к ним несчастие, молю тебя обратить на меня все худо, которое могло с ними приключиться. Сохрани и помилуй их! Всего на свете дороже мне Наталья, дети мои и брат мой с близкими ему. Господи, избави меня от несчастия пережить сих милых сердцу моему.

Марта 17-го

Письма моего милого сердечного друга для сердца моего драгоценный памятник ее нежной любви ко мне. О боже милосердный! Повергаюсь пред тобой и с сердечным умилением приношу молитву благодарения за неизреченные милости твои. Ты соединил меня с моею милою подругою священными узами, ты благословил взаимную любовь нашу. Может ли быть земное счастие выше сего? Я люблю Наталью всеми способностями души моей, любим ею. Ты, господи, по великой твоей благости даровал нам детей. Есть на свете человек счастливее меня? ...

Тяжела разлука с милыми сердцу, но ты, господи, соединишь меня с ними, и минута свидания с моею Натальею , минута счастливейшая в жизни моей, с избытком  вознаградит мне все горести и мучения разлуки...

О Наталья! Как я люблю тебя!

М.А. Фонвизин

25-ое апреля

День для меня незабвенный - после горестной, продолжительной разлуки с другом моим Натальей я увидел ее и ожил душою; не помню, чтобы во все продолжение моей жизни я имел столь сладостные минуты, несмотря на то, что чувства наши были скованы присутствием постороннего человека.

М.А. Фонвизин

6-го мая

Приезд друга моего в П[е]т [е]рб [ург] не только возвратил мне спокойствие душевное, но сделал то, что сердце мое стало способно ощущать радость. Сегодня ходил я гулять по берегу и по обыкновению думал о моем друге - вдруг увидел ялик, и в нем две дамы в белых шляпах. Сердце мое мне сказало, что это была моя Наталья. Я тотчас узнал ее, хотя в некотором расстоянии, она меня также, и мы оба всем сердцем обрадовались сей счастливой встрече. Принимаю оную благополучным предзнаменованием скорого соединения с моим другом. С сердцем, исполненным радости, благодарю господа - может быть, во всей крепости сегодня нет человека счастливее меня. Я почти в этом уверен.

М.А. Фонвизин

Мая 25-го

Три последние письма моего друга Натальи исполнили душу мою самых горестных чувств - и я испытываю, что неволя не есть еще самое большое несчастие. Письма моего друга изъявляют, что сердце ее скорбит и что она мною недовольна. Господи! Ты знаешь, что я не виноват перед ней. Ежедневные мои прогулки по берегу имеют единственною целию надежду ее увидеть - и всякий раз возвращаюсь я в тюрьму, не имея сего счастия и с горестию  душе.

М.А. Фонвизин

26-го мая

Прогулка сегодня была для меня счастлива - я видел моего друга Наталью, но возвратился в тюрьму мою неутешен. Она мне показалась так худа и бледна, что я принял ее за Е[катерину]  Ф[едоровну] 10 , но после по черному платью  и по очкам узнал моего бесценного друга.  В разлуке с ней я узнал, сколь много люблю ее.  Бедная грустит - я видел, что она плакала, и ежели  несчастие мое я сильнее чувствую  и иногда прихожу в отчаяние, так единственно за нее, бедную, невинно страждающую.

М.А. Фонвизин

27-го мая

Сегодня пошел гулять с уверенностию, что увижу моего милого друга Наталью, и это  приятное ожидание  меня хорошо расположило с самого утра. В 12-ть часов я вышел, проходил до 2-го и возвратился в тюрьму с прежним чувством тоски - Натальи я не видал. Она или от боязни быть замеченной, или по неудовольствию на меня не дала мне отрады видеться с нею.  Вчера большая ее черная шляпа помешала мне издали узнать ее, и мне очень грустно, что я не узнал моего друга.
...
Завтра ожидаю я письма от нее. Дай бог, чтобы оно было утешительнее трех последних. Нежные и ласковые письма ее были целительным бальзамом страждущему моему сердцу, а теперь  ожидаю я письма ее с некоторым страхом. Авось завтра увижу моего бесценного друга, эта надежда мне улыбается. Наталья знает час, когда я гуляю и, может быть, утешит меня.

М.А. Фонвизин

28-го мая

Сейчас получил я самое грустное письмо от моего милого единственного друга. Оно поразило меня. Наталья  говорит, что спокойствие  душевное потеряла она навсегда. Неужели я осужден на вечную с ней разлуку?  Или кто-нибудь возмутил ее спокойствие, внушив ей подозрения насчет моей верности. Господи! Тебе известна душа моя - ежели мои прегрешения велики, то, по крайней мере, против друга моего, которым ты, господи, осчастливил меня, я в жизни моей виноват не был, сердце мое всегда было, есть и будет исполнено самою нежнейшею любовию к ней. Господи, молю тебя - пошли утешение другу моему, ежели она в заблуждении на счет мой. Открой ей истину. Успокой скорбную душу ее и утверди ее к перенесению  несчастия нашего.
Письмо моего друга исполнено самых нежных  ко мне чувств.  Я уверен, что Наталья не имеет на меня неудовольствия, и был бы счастлив, ежели бы не знал, что она грустит. Я писал к ней, но слабо выразил чувства мои - письмо будет читано не одной ею. О, ежели бы господь  послал мне случай поговорить с моим другом наедине - открыть ей душу мою, - она узнала бы, сколь много я люблю ее  и что в ней одной все мое счастье.

М.А. Фонвизин

Июня 1-го 8 часов пополудни

В разлуке с моим милым другом узнал я всю силу моей сердечной привязанности к ней, и припоминая все обстоятельства жизни моей, несомненно, уверился я, что никогда и никого так много не любил, как мою милую подругу, так постоянно и так нежно - и что меня самого удивляет, так это то, что в чувствах моих к ней сохранил я всю свежесть и, даже скажу, пламенность, какая может быть только  в первой любви. Портрет, который она прислала мне, несмотря на то, что не совсем похож, сколько приятных минут доставил мне.

Я всякий день смотрю на него и воображением дополняю его недостатки. Когда мне очень станет грустно, то прибегаю к портрету моей милой жены и найду утешение.    Кто поверит, что после четырех лет брака я влюблен в жену мою, но это истина. И если богу угодно будет опять соединить нас, то смело скажу, что не будет на свете человека меня благополучнее.

М.А. Фонвизин

7-го июня

Сегодня виделся я с моею Натальею - не в дальнем расстоянии мог рассмотреть ее и был в восхищении. На ней была белая шляпка с перьями. Как она прелестна! А душа ее еще прелестнее! Мы сказали друг другу несколько слов, из которых заключил я, что наше соединение не близко. Она подает письмо государю - не об том ли, чтобы испросить со мною свидания, проститься со мною, чтобы ехать к детям?  Нахожу, что это основательно, но мне  очень, очень тяжко лишиться последней отрады часто знать об ней и иногда видеться. Но, господи, буди воля твоя!

М.А. Фонвизин

9-го июня

Вчера получил я письмо от моего милого друга, которое совершенно уничтожило надежды мои счастливого окончания моего дела...  С оным согласны и предположения мои по здешним слухам. Душа моя исполнилась прискорбия, тем сильнее чувствую я несчастие мое, что я причиною горестей моего друга. Знаю, что Наталья моя всем сердцем ко мне привязана, что она сильно чувствует наши бедствия, что душа ее терзается несказанно, и это самый тяжкий крест, который ношу я. Господи милосердый, прими моление недостойного раба твоего - сохрани мою бедную подругу, пошли отраду страждующей душе ее, удали от нее всякие бедствия и обрати их на меня грешного. По-видимому, ожидает меня ссылка и Наталья хочет разделить несчастную судьбу  мою. Как ни усладительна душе моей мысль, что она желает единственно быть со мною, но я почитаю недостойным  себялюбием согласиться на это и отнять у сирот наших нежную мать их. Господи, буди воля твоя святая со мною, молю тебя, да один  я пройду путь сей. Сердце мое будет терзаться горестнейшею разлукою с моими  милыми. Помоги мне, господи, понести тяжкий крест сей и пошли другу моему утешение в детях наших....

М.А. Фонвизин.

0

14

https://img-fotki.yandex.ru/get/221708/199368979.58/0_1ffb21_daab9537_XXXL.jpg

Наталья Дмитриевна Фонвизина.
Акварель М.С. Знаменского. Вторая половина 1840-х гг.
Государственный Исторический музей.

0

15

https://img-fotki.yandex.ru/get/59186/199368979.58/0_1ffb22_417fbb00_XXXL.jpg

Н.М. Мостовой. Портрет Натальи Дмитриевны Фонвизиной.
1992 г. Копия маслом с акварели М.С. Знаменского 1840-х гг.

0

16

П. Н. Свистунов.

  Воспоминания о Н. Д. Фонвизиной.

Наталья Дмитриевна Пущина родилась 1805 года 1. Она была единственной дочерью Дмитрия Акимовича Апухтина2, женатого на Марье Павловне Фонвизиной. Шестнадцати лет вышла она замуж за генерал-майора Михаила Александровича Фонвизина, который в начале [18]26 года, будучи причастен к делу 14 декабря 1825 года, был арестован в Москве в январе 1826 года. Арест его произведен был ночью и немало испугал Наталью Дмитриевну, лежавшую в постели после родов 3. Лишь только она оправилась после болезни, как поехала в Петербург с двумя малолетними детьми в надежде [у]видеться там с мужем. Весною в 1827 году 4 муж ее, приговоренный к ссылке в Сибирь, отвезен был фельдъегерем в Забайкальский край в местечко горного ведомства, где уже находились человек 10-ть его товарищей, прибывших туда незадолго до него.

Наталья Дмитриевна получила высочайшее дозволение следовать за мужем, но без детей своих 5. Она отвезла их в Москву и поручила их деверю своему отставному полковнику Ивану Александровичу Фонвизину, вдовцу, имевшему тогда малолетнего сына6. Она собиралась в дальний путь, когда неожиданно навестил ее жандармский генерал Волков, который, зная, что высшее правительство неохотно разрешает женам осужденных следовать за мужьями, старался отговорить ее от этой поездки, и, видя, что все доводы его не в силах поколебать решимость ее, он прибегнул к крайнему средству и с видом живейшего участия дал ей почувствовать*, что полученные из Сибири сведения возбуждают опасения: жив ли он. Легко себе представить ее смущение и горе. Родные ее под влиянием генерала Волкова стали уговаривать ее, чтобы она дождалась известия о муже из Сибири, прежде чем предпринять путешествие в 6000 верст в Восточную Сибирь. В недоумении своем она решилась съездить помолиться в Троицкую лавру, что Бог положит ей на сердце, на что ей следует решиться. Она подозревала, что цель Волкова состояла в том, чтобы отсрочить эту поездку на неопределенное время, предполагая, что впоследствии она вовсе от нее откажется.

В Троицкой лавре по настойчивой просьбе ее спутницы, молодой кузины, она зашла к затворнику, который с первого слова благословил ее на долгий путь и дал ей крестик для того лица, к которому она едет. Слова старца, обращенные к ее кузине и к слуге, ее сопровождавшему, еще более убедили ее в прозорливости отшельника. На 22[м] году своего возраста она, расставшись с детьми и со всеми близкими ее сердцу, отправилась одна в Сибирь.

Вскоре по прибытии в Читу почувствовала на себе вредное влияние сурового сибирского климата, особенно по переезде из Читы в Петровский завод. В 1832 году она родила дочь, которая и году не жила7. Тут настигла ее нервная болезнь, от которой она страдала 10 лет без всякой помощи со стороны врачей, не познавших ни причины, ни свойства ее недуга. К 1834 году она последовала за мужем, назначенным на поселение в город Енисейск. Пробывши там два года, самые тяжелые ее изгнаннической жизни, по ходатайству родных получила дозволение переехать с мужем в город Красноярск. Хотя тамошние врачи и не сумели ей помочь, но, по крайней мере, окружающая ее среда изменилась к лучшему и не подвергала ее ежедневным огорчениям, какие испытывала она в Енисейске.

В 1838 году с разрешения высшего правительства переехала с мужем на житье в город Тобольск, где в первый раз по прибытии в Сибирь имела радость свидания с близкой родственницей и подругой юных лет княгиней Горчаковой, супругою генерал-губернатора Западной Сибири, которая вместе со своими дочерьми навещала ее по нескольку раз в неделю.

В том городе прекратилась болезнь ее без всякого врачебного пособия. По отъезде княгини Горчаковой составился около нее ческой жизни, а приписывая ее поступок вспышке пламенного воображения, переселились в Москву, дабы доставить ей развлечение светской жизни.

Там стал их часто навещать родственник по матери Михаил Александрович Фонвизин, которого она с ранних лет уважала и любила за редкие душевные качества. Хотя он был ей по летам не ровня, она охотно согласилась выйти за него замуж. Тобольский епископ Владимир 8, одаренный редким даром слова, любимый всем городским обществом, которое перед ним благоговело, часто беседовал с Натальей Дмитриевной. Заметивши в ней глубокое познание Священного Писания и редко встречаемую опытность в разъяснении тайн духовной жизни, приказал ей изложить письменно свое рассуждение о молитве Господней. Она на другой же день исполнила приказание своего архипастыря и привезла ему тетрадку в 40 страниц, мелко исписанную. Он так был поражен ее сочинением, что не мог верить, чтобы она его написала без сотрудничества мужа. Но когда Михаил Александрович уверил его, что он далеко не способен помочь ей в таком деле, он благодарил ее за сообщение этого сочинения и пожелал его сохранить у себя. Черновой подлинник этого рассуждения сохранился у одного из ее знакомых, который намерен поместить его в одном из наших духовных журналов.

Архимандрит Макарий 9, учредитель Алтайской миссии, известный своею подвижнической жизнию и двадцатилетним трудом над переводом Библии с подлинников — еврейского и греческого, познакомился с нею в Тобольске. О том, как он высоко ценил ее духовную жизнь, свидетельствует следующий случай. Она изъявляла сожаление о его редких посещениях города Тобольска, лишивших ее возможности пользоваться его душеспасительным словом. Он, указав рукою на икону Спасителя, сказал: «Вот кто был ваш наставник и путеводитель в вашей скорбной жизни. Вам не следует искать другого».

Беседы ее многим послужили в пользу. Слово ее, исполненное любви и силы, привлекло к Богу многих неверующих или мало верующих. Она оставила по себе память в сердцах тех, которые имели случай ее достойно оценить, и до конца жизни, находясь в Москве, не прекращала переписки с тобольскими друзьями.

Будучи в разлуке с детьми, она заботы свои приложила к воспитанию детей бедных родителей, приютив у себя в доме двух воспитанниц и одного семинариста, сына ее духовного отца, протоиерея Знаменского. В 1851 году ее постигла великая скорбь: она узнала о смерти своего старшего сына, умершего [в возрасте] 27 лет. На следующий год скончался другой ее сын 10. Они оба кончили курс учения в Московском университете.

В 1853 году, по просьбе И.А.Фонвизина, князь Орлов 11 решился ходатайствовать о возвращении в Россию ее мужа, в чем и успел. Вместе с получением этой царской милости М.А.Фонвизин узнал о болезни брата своего и немедленно поскакал в Москву в апреле месяце, в самое бездорожное время, но брата своего не застал уже в живых. Ему велено было жить в 50-ти верстах от Москвы, Бронницкого уезда в родовом его поместье Марьине. Летом того же года приехала к нему из Сибири его жена, но не прошло и года, как скончался М.А.Фонвизин. Наталья Дмитриевна осталась круглою сиротою, без мужа и без детей. Соскучившись своим одиночеством, она в 1856 году отправилась в Сибирь повидаться со своими тобольскими друзьями, в числе которых протоиерей Знаменский 12 занимал почетное место. Чтоб дать понятие об этой замечательной личности, стоит припомнить, что преосвященный Афанасий, тобольский епископ, расспрашивая о нем и услышав о подвигах его пастырской жизни, воскликнул с удивлением: «Вот это святой муж».

О высочайшей милости", вследствие которой возвращены в Россию сосланные по делу 14-го декабря, Наталья Дмитриевна узнала в Сибири и вместе с товарищами ее мужа порадовалась этому событию.

В 1857 году, по настоянию близких друзей ее, она согласилась вступить во второй брак с Иваном Ивановичем Пущиным, возвратившимся в Россию вследствие высочайшей амнистии. В 1859 г. она и его лишалась. С тех пор она жила в Москве, откуда ездила два раза в Киев для поклонения святым мощам и в Одессу, где похоронены ее сыновья. За три года до кончины здоровье ее стало расстраиваться, и она как бы постепенно гасла. 10-го октября 1869 года она рассталась со здешним миром, окруженная искренними друзьями ее, воспитанниками и всеми теми, кому она благодетельствовала.

ПРИМЕЧАНИЯ

Воспоминания П.Н.Свистунова о Н.Д.Фонвизиной публикуются в настоящем издании впервые по карандашной записи, сделанной его дочерью Екатериной под диктовку отца. Подлинник записи хранится в ИРЛИ (ф. 36, оп. 3, д. 23, л. 1—8), копия — там же (ф. 265, оп. 2, д. 2153, л. 1—6). В настоящем издании воспоминания воспроизводятся по подлиннику, хранящемуся в указанном фонде известного критика, поэта и драматурга Виктора Петровича Буренина (1841-^1926), близкого друга Н.Д.Фонвизиной. В конце подлинника (л. 9) воспоминаний В.П.Бурениным сделана приписка: «Эта запись Свистуновой получена мною от М.И.Семевского, издателя «Русской старины». Узнав, что я был близко знаком с Нат[альей] Дмитриевной, он передал Mile «в полное мое распоряжение» этот документ и просил меня написать для его журнала воспоминания о Н.Д. Но я в то время был отвлечен другими журнальными и литературными работами и не мог исполнить сию просьбу. Семевский вскоре умер, и запись Свистуновой осталась у меня».

Отсюда можно судить, что М.И .Семевский, вероятно, предполагал издать воспоминания о Н.Д.Фнвизиной, написанные двумя близко знавшими ее лицами — П.Н.Свистуновым и В.П.Бурениным.

Воспоминания П.Н.Свистунова о Н.Д.Фонвизиной не были опубликованы в «Русской старине», вероятно, из-за того, что располагавший ими В.П.Буренин считал нецелесообразным их публиковать. Свои соображения он изложил в приложенном к тексту воспоминаний отзыве: «Я того мнения, что статья (т. е. воспоминания. — В.Ф.) в настоящем ее виде не годится для помещения ее в журнале, здесь голый перечень фактов. Редактору следует вникнуть во все обстоятельства ее жизни, составить себе характеристику ее личности и тогда уже сообщить публике этот некролог или краткую биографию. Чтобы заинтересовать читателя предметом, надо самому с любовью о нем говорить. Чтобы ознакомить редактора с личностью покойной Н.Д., считаю нужным передать ему некоторые черты, отличающие ее от многих. В ней была редкая правдивость, и потому не допускала она общепринятой светской лжи. Она или молчала, или говорила правду, но правда эта смягчалась сердечною теплотою и любовью к ближним. При всей строгости ее христианской жизни снисходительность ее к слабостям ближнего была беспредельна. Ее наружный вид, обращение, привычки были таковы, что по ним и подозревать нельзя было о высоком ее настроении духовном. При всей ее набожности самый недоброжелательный человек не назвал бы ее ханжою, потому что в ней и тени притворства не было; мало того, что не искала выдавать себя за лучшую, чем она сама себя сознавала, но лишь только замечала, что кто-либо восторгается ею, оценивая ее выше, чем она себя ценила, она простодушно выставляла перед ним свои слабости и сама разбивала пьедестал, на который домогались ее поставить. Свободная от всякого тщеславия, она не искала никогда выставлять ни ума, ни начитанности своей, и люди, встречавшие ее в свете лишь случайно, узнавали, что она умна и добра, но зато не пропускала случая [указать на] качества ума или сердца, признаваемые ею в ком-либо другом. Она раз высказалась про святых, что, по ее мнению, они, несомненно, были самые приятные и милые люди. Вот как она понимала истинное христианство» (л. 9 об.).

Разумеется, советы В.П.Буренина раскрыть полнее эти качества Н.Д.Фонвизиной были справедливы, и у Свистунова, несомненно, было что сказать об этих чертах ума и характера Фонвизиной, которую он боготворил. Но надо полагать, что его статья-воспоминания, по-видимому, носила характер краткой биографической справки-некролога, написанной, вероятно, в конце 1869 — начале 1870 гг. (Н.Д.Фонвизина умерла 10 окт. 1869 г.). Поэтому жанр статьи и небольшой ее объем не позволили автору дать обстоятельную биографию жены декабриста М.А.Фонвизина. Хотя многие факты из биографии Н.Д.Фонвизиной, которые сообщает Свистунов, известны по другим источникам, тем не менее его воспоминания о ней представляют несомненный интерес.

1. Н.Д.Фонвизина родилась 1 апр. 1803 (или 1805) г. (Декабристы. Биографический справочник. М., 1988. С. 186).

2. Н.Д.Фонвизина была дочерью Дмитрия Акимовича Апухтина (1768— 1838) и двоюродной сестры М.А.Фонвизина Марии Павловны Фонвизиной (1779—1842)

3. Свистунов допускает неточность. Во время ареста мужа Н.Д.Фонвизина находилась на последнем месяце беременности. 4 февр. 1826 г. у нее родился второй сын — Михаил.

4. М.А.Фонвизин был отправлен из Петропавловской крепости в Сибирь не весной, а 21 янв. 1827 г.

5. Н.Д.Фонвизина приехала к мужу в Читу в марте 1828 г.

6. Младший брат М.А.Фонвизина Иван Александрович (1789—1853), отставной полковник. «Малолетний сын» И.А.Фонвизина — Александр (1824— 1839).

7. В Петровском заводе у Фонвизиных родились сыновья Богдан (1832) и Иван (1834), умершие в младенчестве.

8. Алявдин Василий Федорович (1791—1845), в монашестве Владимир, тобольский епископ с 1836 г.

9. Руководитель Алтайской миссии архимандрит Макарий (Михаил Яковлевич Глухарев, 1792—1847). Его «двадцатипятилетний труд» — новый перевод книг Ветхого Завета на русский язык. Церковные власти не только отказались печатать его перевод, но из-за него Макарий чуть было не поплатился заточением. В Тобольске сблизился со многими декабристами.

10. Оба сына Фонвизиных умерли в Одессе — Дмитрий в 1850, Михаил в 1851 г.

11. Орлов Алексей Федорович (1786—1861), кн., ген.-лейтенант, шеф жандармов и главный начальник III Отделения (1844—1853).

12. О протоиерее С.Я. Знаменском см. прим. 36 к статье «Несколько замечаний по поводу новейших книг и статей о событии 14 декабря и декабристах» .

0

17

«Самый свободный долг» Фонвизиной-Пущиной.

Пятерых декабристов, приговоренных к повешению, казнили на рассвете 13 июля 1826 года. «Никто не ожидал смертной казни,— писал современник.— Описать или словами передать ужас и уныние, которое овладело всеми, нет возможности: словно каждый лишился своего отца или брата».

Не спала в эту ночь и императрица Александра Федоровна, жена Николая I. Она тревожилась об августейшем супруге и записала в дневнике утром: «Что это была за ночь! Мне все время мерещились мертвецы… В семь часов Николая разбудили… доносили, что все прошло без каких- либо беспорядков… Мой бедный Николай так много перестрадал за эти дни! К счастью, ему не пришлось самому подписывать смертный приговор. Жены высылаемых намерены следовать за своими мужьями в Нерчинск. О, на их месте я поступила бы так же». Читая строки этого интимного дневника, поражаешься безмерному лицемерию даже наедине с собой, желанию остаться «доброй императрицей» после виселицы. Вероятно, по той же причине во время следствия Александра Федоровна делала богатые подарки жене Рылеева.

Несмотря на сентиментальные вздохи супруги, Николай всеми силами старался помешать отъезду жен декабристов за своими мужьями на каторгу.

Еще по поэме Некрасова «Русские женщины» мы помним, как Екатерина (Каташа, как ее ласково звали подруги) Трубецкая, поехавшая в Сибирь первой, подписывала в Иркутске отречение от дворянского звания и имущества. Отныне и она и ее рожденные в Сибири дети (детей у Трубецких к этому моменту не было) должны будут именоваться женой и детьми «ссыльно-каторжных». Трубецкую это не остановило. И тогда царь придумал новое, казалось бы, непреодолимое препятствие.

Неплохой психолог, Николай знал, что женщине труднее всего расставаться со своими детьми, и поэтому приказал, чтобы жены декабристов, пожелавшие отправиться к мужьям, оставили своих детей в России. Муж или дети — вот какой выбор должна была делать каждая женщина. Вслед за Волконской и Трубецкой в Сибирь отправились Александрина Муравьева, Елизавета Нарышкина, Анна Розен, Наталья Фонвизина, Александра Давыдова, Мария Юшневская, Александра Ентальцева. Две француженки — Полина Гебль, модистка из модного магазина, и дочь гувернантки в семье генерала Ивашева Камилла Ледантю добились специального разрешения поехать в Сибирь и там обвенчаться со своими женихами Анненковым и Ивашевым. Молодые женщины (лишь Юшневской и Ентальцевой было около сорока), они проявили необычайную силу характера, воли и любви.

Впоследствии Герцен справедливо писал, изумляясь женским сильным характерам: «Вообще женское развитие — тайна: все ничего, наряды да танцы, шаловливое злословие и чтение романов, глазки и слезы — и вдруг является гигантская воля, зрелая мысль, колоссальный ум».

Почти все жены декабристов, для того чтобы последовать за мужьями, должны были оставить в России детей. Мария Волконская в последний раз поцеловала годовалого сына, который после отъезда матери умер. Александрина Муравьева, жена Никиты Муравьева, поручила свекрови двух дочерей и сына: сын вскоре умер, дочь заболела душевной болезнью. Александра Давыдова разместила по родным шестерых детей. Француженка Полина Гебль, уезжая к Анненкову, оставила дочь. Наталья Фонвизина навсегда простилась с двумя маленькими сыновьями, которые выросли без отца и матери и умерли молодыми людьми, так и не дождавшись возвращения родителей. Маленького сына на попечение сестры оставила Анна Розен, дочерей — Юшневская и Ентальцева.

Однако не все жены декабристов смогли сделать роковой выбор между мужьями, отправленными на каторгу, и детьми, оставшимися в России.

Горячо любила своего мужа жена Артамона Муравьева. У них было три сына. Но когда вскоре после осуждения и ссылки на каторгу мужа Муравьева потеряла одного за другим двух сыновей, у нее не было сил расстаться с последним ребенком, и она осталась в России.

Запретил жене покидать детей и приезжать в Сибирь И. Д. Якушкин. Она пыталась сопротивляться, по он настоял на своем: «Я был убежден, что, несмотря на молодость жены моей, только она могла дать истинное направление воспитанию наших сыновей, как я понимал его, и я решился просить ее ни в коем случае не разлучаться с ними»,— писал он .много лет спустя в своих «Записках». С женою он уже более никогда не встретился: она умерла молодой до его возвращения поело тридцатилетней ссылки.

Николай освободил всех жен декабристов — «из гуманности» — от брачных обязательств перед своими преступными супругами. После вынесения приговора они могли считать себя свободными и вступать в новый брак. Сестры Бороздины, двоюродные Марии Волконской, были замужем за декабристами В. Лихаревым и Иосифом Поджио. Обе приняли эту свободу из рук императора и вышли во второй раз замуж. Лихарев и Поджио трагически это пережили, и вскоре оба погибли. Лихарев на Кавказе, куда попросился перевести его рядовым, в сражении при Валерике шел рядом с Лермонтовым в стрелковой цепи и был убит наповал. Поджио умер в Сибири в депрессии и тоске.

В своих воспоминаниях Михаил Бестужев рассказал, как любила его и простилась с ним перед декабрьским восстанием, будто предчувствуя, что навсегда, дочь генерала Михайловского Анета. В Сибирь она к нему не приехала. Елизавета Чернышева, сестра Александриты Муравьевой, когда увозили декабристов на каторгу, приезжала в Ярославль прощаться с В. С. Толстым, который страстно ее любил. Через два года она вышла замуж за историка А. Д. Черткова, основателя известной библиотеки.

Кто в праве упрекнуть их за это? Иной раз это слабость души, иногда — слабость чувства.

Но тем выше должны мы оценить решимость и силу характера, привязанности, воли тех, кто выдержал борьбу с близкими, с царем, наконец, с собственным смятением и страхом. По словам Достоевского, они всем пожертвовали для «высочайшего нравственного долга, самого свободного долга, какой только может быть».

Время стирает следы возможного выбора в прошлом: нам всегда кажется, что могло случиться только так, как это случилось. Но пет чувства более обманного. Выбор есть всегда. Выбирали не только жены и невесты декабристов, выбирали их матери, сестры, друзья. Кто-то присвоил себе имущество осужденных, другой до конца дней помогал не только своим заточенным детям, но и их товарищам.

Екатерина Федоровна Муравьева, мать братьев Никиты и Александра, отправляла в Сибирь бесконечные посылки с книгами, журналами, провизией, деньги, лекарства не только для своих сыновей и невестки Александрины — для всей декабристской колонии.

Но ни копейкой не помогла единственному сыну баснословно богатая Анненкова. Пущин писал в 1845 году директору лицея Е. А. Энгельгардту, который не оставил своего воспитанника и постоянно с ним переписывался: «Сколько около меня товарищей, которые лишены даже родственных сношений: снятые эполеты все уничтожили, как будто связи родства и дружбы зависят от чипов».

Мать Сергея Волконского была придворной статс-дамой и отправилась в Москву на торжества коронации царя, которая состоялась после казни декабристов. В Грановитой палате старуха танцевала с императором, тюремщиком своего сына и палачом его друзей. «Я вспомнил, что наши сестры и дочери плясали в коронацию, под звук цепей, в коих шли их друзья и братья в Сибирь»,— с горечью записал А. И. Тургенев в дневнике несколько лет спустя. Сестра Волконского Софья присвоила себе значительную часть состояния брата — «законно, но не совестно», по его выражению.

По-иному поступили три сестры Бестужевых — Елена, Мария и Ольга: они распродали имущество и приехали к братьям в ссылку, чтобы облегчить им жизнь. Мать и сестра декабриста К. Торсона отправились к нему в сибирское изгнание и тем спасли его, по мнению друзей, «от верной смерти, физической и моральной».

Декабристы окружили приехавших женщин любовью и преданным восхищением. «Наши ангелы-спасители» — назвал их Михаил Бестужев. Помощь их состояла не только в нравственной поддержке, но и в неустанной самоотверженной работе: они шили, готовили, лечили, но главное — вели переписку с Россией, поскольку декабристам она была надолго запрещена. Тем самым они не дали забыть на родине о каторжных и лишенных голоса. По признанию декабриста II. Басаргина, они «поддерживали, утешали и укрепляли не только мужей своих, но всех нас на трудном и исполненном терния пути».

О каждой из этих замечательных женщин можно было бы написать книгу. Но история, в общем, прихотлива и по-своему распоряжается памятью о прошедшем.

Некрасов в поэме «Русские женщины» поставил свой поэтический памятник Трубецкой и Волконской. О Полине

Гебль-Анненковой и ее муже написал роман «Записки учителя фехтования» знаменитый А. Дюма, но, вернее сказать, не столько написал, сколько, по выражению Достоевского, «перековеркал». (Роман этот был запрещен в царской России и только после революции опубликован.)

О Наталье Дмитриевне Фонвизиной не было написано и такой книги. А между тем ее жизнь необычайна даже среди этих удивительных судеб.

Случилось так, что имя Натальи Дмитриевны оказалось тесно связанным с историей родной литературы. Ее мать была дочерью директора Московского университета Павла Фонвизина, брата известного сатирика. Наталье Фонвизиной, посвятил свои стихи Жуковский, потом — декабрист Александр Одоевский, позднее — поэт-петрашевец С. Ф. Дуров, которого она опекала в сибирском его заточении. Она вышла замуж за своего двоюродного дядю, будущего декабриста Фонвизина, а после его смерти, уже по возвращении из Сибири, стала женой И. И. Пущина, лицейского друга Пушкина. Ей писал замечательные письма Ф. М. Достоевский, а Лев Толстой хотел сделать ее героиней своего романа о декабристах, который, к сожалению, остался ненаписанным.

Поразительно, как в иных лицах хранится и осуществляется связь, казалось бы, отдаленных друг от друга эпох: Фонвизин, Жуковский, Пушкин, Достоевский, Толстой…

В отличие от многих своих подруг Фонвизина знала об участии мужа в тайном обществе и сочувствовала его идеям. Ее глубоко уважали и ценили такие деятели декабризма, как И. Д. Якушкин и С. П. Трубецкой. Декабрист Н. Лорер писал в своих воспоминаниях о Фонвизиной, что «в ее голубых глазах отсвечивало столько духовной жизни, что человек с нечистой совестью не мог прямо смотреть в эти глаза».

Декабристы бережно хранили память о своем прошлом. Кольца, которые они носили, сделанные из их кандалов Николаем Бестужевым, были символом этого товарищества. Далеко остались люди, которым было понятно значение их дела, в Сибири же они долгие десятилетия ссылки после тюрьмы чувствовали себя, по выражению Пущина, «преданием еще живым чего-то понятного для немногих». Тем крепче была их дружба между собой, тем неразрывнее привязанность друг к другу. Все потом светло вспоминали жизнь в тюрьме — общую, дружную, почти семейную. «Это было поэтическое время нашей драмы»,—

напишет позднее Пущин. Каждый больно пережил ту минуту, когда нужно было уезжать на поселение — врозь с товарищам7! в разные города и края обширной Сибири. Тяжело было расставаться друг с другом, и поэтому заботой многих декабристов отныне стали ходатайства и просьбы о том, чтобы власти поселили их вместе где-то с близкими друзьями.

Ранняя смерть Александрины Муравьевой была для всех декабристов святым воспоминанием. Не вернулись из ссылки Екатерина Трубецкая и Камилла Ивашева. Все они похоронены в сибирской земле. Фонвизиной посчастливилось вернуться, и до конца дней она осталась верна памяти своих друзей, поддерживая и объединяя поредевший круг оставшихся в живых декабристов.

Кайдаш С.Н. Сила слабых - Женщины в истории России (XI-XIX вв.).

+1

18

https://img-fotki.yandex.ru/get/370413/199368979.58/0_1ffb25_939c51e7_XXXL.jpg

Портрет Н.Д. Фонвизиной. 1860-е гг.
Фотограф неизвестен. 9х6. На обороте оригинала надпись рукой М.И. Муравьёва-Апостола: "Наталiя Дмiтрiевна Апухтина супруга Михайлы Александровича Фонвизина въ Сибири, жена Ивана Ивановича Пущина въ Россiи".
Государственный Эрмитаж.

+1

19

Элла Рэйн 

Маленькая женщина с большим сердцем
     

Иван Александрович Фонвизин много лет хлопотал за досрочное возвращение брата из ссылки, и только в начале 1853 г. в связи с его тяжелой болезнью, Фонвизиным позволено вернуться и поселиться безвыездно в усадьбе Марьино Бронницкого уезда Московской губернии. Михаил Александрович сразу выехал из Сибири и в мае 1853 г. прибыл в Марьино, но брата в живых уже не застал. Наталья Дмитриевна выехала на месяц позже мужа, в сопровождении жандарма, старенькой няни, прожившей с Фонвизиными все годы ссылки, а также своих воспитанниц: Марии Францевой, Прасковьи Яковлевой и Антонины Дмитриевой.

Путешествие по европейской России разочаровало Наталью Дмитриевну, в глаза бросились плохие дороги, совершенно непривлекательные, серые уездные городки и царящие там низменные нравы. Но как только они прибыли в Москву и остановились в московском доме, явился чиновник от генерал-губернатора с требованием немедленно покинуть город. В тот же вечер, едва передохнув от долгой дороги, женщины выехали в усадьбу Марьино, находившуюся в нескольких верстах от города Бронницы.

Марьино – любимая усадьба Ивана Александровича Фонвизина. Участник всех войн, шедших с 1806 по 1815 гг. с участием русских войск, он вышел в отставку в 1820 г. женился и поселился в Марьино, не выезжая практически никуда. Деревянный, хозяйский дом был окружен цветниками и липовыми аллеями. У Ивана Александровича еще задолго до его смерти умерла совсем молодой жена и юный сын, наследников, кроме брата, не осталось. И кроме своего немалого состояния, Фонвизины унаследовали и его состояние, в том числе и Марьино.

На въезде в Бронницы их встретила колокольным звоном, приглашающим к обедне, кладбищенская церковь Успения Божией Матери, а ей вторила, чуть издалека, колокольня городского собора Михаила Архангела.

Михаил Александрович прожил в Марьино меньше года. 30 апреля 1854 года его сердце, подорванное годами ссылки, смертью сыновей и брата, остановилось. Как напишет позднее в своей «Исповеди» Наталья Дмитриевна, «все обаяние жизни исчезло» со смертью мужа.

Но её жизнь продолжалась, она занялась устройством расстроенного имения и прикладывала усилия к осуществлению давнего их с мужем желания: дать вольную своим крестьянам. Так, в письме священнику Николаю Знаменскому она пишет: «Судьба, быт и благосостояние крестьян в моих руках, стыдно за себя, жаль их всех…Ненавижу барство и русско-дворянских замашек, а приходится постоянно разыгрывать роль аристократки-помещицы. Невыносимо! Меня приводят в отчаяние низкие поклоны, целование ручек и плеч и ухаживания…Словом сказать, так грустно, что сил нет, и господство для меня невыносимо. Одна мысль, что по закону все это моя собственность, из ума меня выбивает, …жизнь не пуста, не бесполезна. Слава Богу, можно хлопотать о других, забывая себя и свое, и хлопотать безвозмездно, а еще лучше незаметно, как в пустыне, где и замечать некому».

Для того чтобы осуществить задуманное, ей необходимо было обследовать все имения, принадлежавшие ей, находившиеся в разных губерниях: Московской, Тверской, Рязанской, Костромской и Тамбовской. И она начинает этот нелегкий труд с Рязанской губернии, чтобы произвести имущественный раздел с сестрой жены Ивана Александровича Фонвизина, с которой у Натальи Дмитриевны были сложные отношения.

Наталья Дмитриевна ездит по губерниям, разбирает крестьянские жалобы и принимает меры для защиты крестьян от управляющих в своих имениях. Неоднократно выезжает в Петербург, в надежде освободить крестьян и передать их в государственную казну, но ее попытки не увенчиваются успехом.

В январе 1828 года Наталья Дмитриевна, простившись с родными, с тяжелым сердцем выехала из Москвы, её ждал долгий путь по Сибирскому тракту. Казань, Пермь, недолгая передышка в Кунгуре, Тюмень, Тобольск – и она все дальше и дальше от семьи. В Читу, где в остроге содержалось более семидесяти декабристов, она приедет в марте 1828 г., через несколько недель ей исполнится только двадцать три года.

Однако за своими хлопотами Наталья Дмитриевна не забывает как о своих воспитанницах, так и о товарищах по ссылке, она переписывается с ними, особенно с Иваном Ивановичем Пущиным. А в 1856 году, тайно, под видом поездки по своим дальним имениям – в Нижний Новгород и Пензу, Фонвизина уезжает в Сибирь. Доехав до Нижнего Новгорода, она с сопровождающими ее кучером и мальчиком села на пароход до Казани и только там объявила им о том, что они едут в Тобольск. Но в связи с сильным разливом реки, до Тобольска добраться им не удалось, пришлось ехать в Ялуторовск, где жили Иван Иванович Пущин и еще несколько друзей-декабристов. Все были очень рады видеть Наталью Дмитриевну, а на третий день её пребывания в Ялуторовске Пущин получил письмо из Петербурга от родных, извещавших его о том, что в связи предстоящей коронацией готовится помилование декабристов и возвращение им прежних прав дворянства. В тот же день Иван Иванович сделал предложение Наталье Дмитриевне. Вот как она сама рассказывает об этом: «Он так знаменательно поглядел на меня: «Согласитесь выйти за меня замуж, тогда Бог даст мне право защитить вас от вас самих…». Я испугалась и смутилась…напомнила: «А люди-то что скажут? Ведь нам обоим около ста лет». Он улыбнулся: «Не нам с вами говорить о летах…Мы оба молодого свойства, а людей кого же мы обидим, если сочетаемся? Вы свободны и одиноки – у вас куча дел не по силам. Очень натурально, что вам нужно помощника. Скорее на меня падет упрек, что я женился, рассчитывая на ваше состояние». Иван Иванович знал, о чем говорил, и до лишения дворянских прав он был беден, отчего и поступил служить судьей московского надворного суда; не стал богаче он и в Сибири. Пущин никогда не был женат, а в ссылке у него появились внебрачные дочь Анна и сын Иван, которые жили с ним.

Наталья Дмитриевна была смущена данным предложением, и по совету Ивана Ивановича решила спросить Бога, для чего отправилась в Абалацкий монастырь, что под Тобольском. Она решила, что, приехав в монастырь, положит у икон бумажки на три случая: остаться в том состоянии, что есть; принять предложение Ивана Ивановича или уйти в монастырь. Она пишет: «В стаканчике находилось девять бумажек: по три на каждый вопрос – прикрыв стаканчик тремя пальцами, я тряхнула, выскочила бумажка и упала у самого образа Абалацкой иконы. Признаться, что у меня сердце замерло, и руки так похолодели, что я едва развернула роковую бумажку. Когда прочла согласие на предложение, я невольно вскрикнула: «Господи, что же это такое!».

Фонвизина возвратилась в Ялуторовск, где ее ждали друзья, чтобы проводить её в Россию. Там же, оставшись наедине с Пущиным, Наталья Дмитриевна отдаст ему бумажку с выпавшим жребием, чем очень обрадует Ивана Ивановича. Но она также просила предать это дело Господу и пока никому из родных и друзей не говорить.

Через несколько дней после этого происшествия прискакал курьер из Петербурга и объявил о помиловании декабристов и возвращении им дворянства, разрешении жить во всех городах России. Наталья Дмитриевна вернулась в Марьино, куда заезжали все друзья, возвращающиеся из Сибири. Гостеприимство и радушие отличали Марьино, а затем и московский дом Натальи Дмитриевны. Пущин после отъезда Натальи Дмитриевны сильно занемог и выехал оттуда позднее всех товарищей. Он заехал в имение Марьино, немного отдохнул и уехал в Петербург, к родным, лечиться. Когда через несколько месяцев Фонвизина приедет в столицу, она ужаснется, как плохо выглядит Иван Иванович. Один из близких лицейских друзей Пущина расскажет Наталье Дмитриевне, что кроме болезни его мучает участь детей. Его родные не желали признавать детей и даже отказывались говорить о них. Душевные силы Ивана Ивановича были настолько надломлены, что не помогали даже лекарства, и врач опасался летального исхода. Требовалось какое-то сильное обстоятельство, которое позволило бы расшевелить больного, вернуть желание жить, чтобы лекарства начали действовать. И тогда Наталья Дмитриевна решилась: она объявила, что готова стать женой Ивана Ивановича Пущина и матерью его детям. Стать его сиделкой, сестрой, женой – смотря по обстоятельствам.

Наталья Дмитриевна Фонвизина и Иван Иванович Пущин обвенчались 22 мая 1857 года в имении Высокое, что располагалось неподалеку от Николаевской железной дороги и принадлежало лицейскому другу Пущина, князю Дмитрию Алексеевичу Эристову. После чего супруги уехали в Москву, а затем в Марьино. Все друзья-декабристы были очень рады такому событию. Писатель и поэт Гавриил Степанович Батеньков написал: «С моей стороны не ждите анализа: я просто рад», а барон Владимир Иванович Штейнгель, самый старый из декабристов благословлял друзей: «Да благословит вас сам Господь Бог постоянным неиссякаемым источником взаимной любви и дружбы – до конца».

Марьино стало настоящим и любимым домом для Ивана Ивановича, именно здесь он напишет свои «Записки о дружеских связях с А. С. Пушкиным». Супруги отправят Герцену воспоминания Михаила Александровича Фонвизина «Обозрение проявлений политической жизни в России», которые в скором времени были опубликованы в вольной русской печати. Этой книгой очень восхищался Лев Николаевич Толстой и советовал всем ее читать.

Два года жизни подарила Наталья Дмитриевна тяжело больному Пущину, он умер 3 апреля 1859 года и был похоронен рядом с братьями Фонвизиными около алтаря Михайло-Архангельского храма.

Она действительно станет матерью детям Пущина, в 1860 году она выдаст замуж его дочь Анну, которая умрет в 1863 г., а Иван Пущин-младший доживет до 1923 г.

В 1859 г. Наталья Дмитриевна покинет Марьино и последние десять лет проживет в Москве, где её дом будет так же притягателен для декабристов, как и Марьино. Эти годы она посвятит поездкам в Киев, на могилы детей, написанию «Исповеди», которая как ничто другое, показывает нам образ живой, любящей женщины, всем пожертвовавшей ради христианского нравственного долга.

Наталья Дмитриевна Фонвизина скончается 10 октября 1869 года, намного пережив всех, кого любила; погребена в Покровском монастыре рядом с родителями. Могила не сохранилась, все надгробия были уничтожены в тридцатые годы прошлого столетия.

Умрете, но ваших страданий рассказ

Поймется живыми сердцами,

И за полночь правнуки ваши о вас

Беседы не кончат с друзьями.

Н. Некрасов «Русские женщины»

+1

20

Валентина Колесникова

И страстотерпица, и грешница
(Наталья Дмитриевна Фонвизина)

Ее сознательная жизнь началась как настоящий авантюрный роман. В 16 лет она тайно убегает из родительского дома. Убегает в ближний Бельмажский монастырь. Ее не смущает, что этот монастырь мужской. Местный священник — тоже тайно — помогает девушке: остригает ей волосы, дает платье своего умершего сына. Она и имя избирает себе, как ей кажется, очень «монастырское» — Назарий.
Религиозным экстазом, экзальтированным устремлением к иноческому подвигу наполнено все ее существо. Как и чем обернется ее «пришествие» в мужской монастырь, она не думает. Главное — явиться в монастырь и нести там самое тяжкое послушание. И тем вызвать восторг и изумление родителей, родственников, света.
Ибо убегает она не из лачуги и не от бедности, а из дома родовитых и тогда еще богатых дворян Апухтиных, души не чаявших в своей единственной дочери. Через почти три дня, когда беглянку поймали (а ее поисками активно занялся двоюродный брат матери М.А. Фонвизин), ни изумления, ни восторгов, а тем более одобрения не последовало. Все посчитали это девичьим сумасбродством и были безмерно рады, что она все-таки сыскалась.
Наталья Дмитриевна Апухтина (в замужестве Фонвизина) осталась такой до конца дней — страстной, экстатичной, сумасбродной, бунтующей против всего общепринятого, искусственного, скучного, традиционного, всегда готовой к чему-то необычному — подвигу, поступку, действию.
И это органично вписывалось в другие особенности ее личности: способности к верной дружбе, любви до самозабвения, пока эту любовь питают только ей ведомые истоки. А еще дарованы Богом ей были высокие интеллектуальные способности и искренняя, часто доходящая до фанатизма вера в Бога. Умная, начитанная и глубоко религиозная, она — в отличие от всех сибирских своих подруг — очень серьезно и вдумчиво изучала Святое Писание, теологические труды, философию. Как писала много позднее ее Сибирская сначала воспитанница, а потом подруга М.Д. Францева, «Наталья Дмитриевна была замечательно умна, образована, необыкновенно красноречива и в высшей степени духовно-религиозно развита. В ней так много было увлекательного, особенно когда она говорила, что перед ней невольно преклонялись все, кто только слушал ее. Она много читала, переводила, память у нее была громадная.
Она помнила даже все сказки, которые рассказывала ей в детстве няня, и так умела хорошо, живо,  картинно представлять все, что видела и слышала, что самый простой рассказ, переданный ею, увлекал каждого из слушателей.
Характера она была чрезвычайно твердого, решительного, энергичного, но вместе с тем необычайно веселого и проста в обращении, так что в ее присутствии никто не чувствовал стеснения.
Высокая религиозность ее проявлялась не в одних внешних формах обрядового исполнения, но в глубоком развитии ведения духовного. Она в полном смысле слова жила внутренней, духовной жизнью. Читала она всевозможные духовные книги, не говоря уже о Библии, которую знала всю почти наизусть, читала творения святых отцов нашей православной церкви и писателей католической и протестантской церквей, знала немецкую философию. К тому же обладала еще необыкновенно ясным и глубоким взглядом на жизнь. С ней редко кто мог выдержать какой-нибудь спор, духовный ли, философский или политический.
Как бывало мудро и глубоко умела она соединить мировые события с библейскими пророческими предсказаниями. Не раз приходилось ей развивать архиереям такие евангельские истины, в которые они сами не вникали, и поражать их глубиною своего духовного ведения».
А судя по письмам Фонвизиной к самым разным людям, она владела еще и недюжинным литературным даром, а ее способность к глубокому, разностороннему психологическому анализу вызывала общее восхищение.
Собственно, восхищение сопровождало всю ее жизнь, с раннего детства. Господь наградил ее красивой и оригинальной внешностью, которая только примерно к пятидесяти годам начала активно угасать.
Н.И. Лорер, декабрист, уже в Сибири, писал: «Наталья Дмитриевна Фонвизина, урожденная Апухтина, одна из прелестнейших женщин своего времени. В ее голубых глазах отсвечивалось столько духовной жизни, что человек с нечистой совестью не мог смотреть ей прямо в эти глаза».
Ее, может быть, даже генетическая устремленность к сверхпоступку, подвигу, риску и абсолютная безбоязненность этого риска собственно и определила ее необычную не только для женщины ее круга, но и для всякой женской судьбы жизнь. Вероятно, женщины фонвизинского психотипа в веке XX-м в России становились героинями войны, разведчицами, бесстрашными партизанками.

***

Романтически-авантюрный побег Натали в монастырь оказался судьбоносным — и для нее, и для ее дядюшки, который отыскал ее. 35-летний генерал-майор, прошедший всю Отечественную войну 1812 года, Михаил Александрович Фонвизин без памяти влюбляется в свою юную очаровательную двоюродную племянницу. Он делает — в 1821 году — ей предложение и получает отказ — и Натали, и ее родителей. Жених вдвое старше Натали и близкий родственник. Натали с родителями живет в это время в имении Давыдово — неподалеку от имения Фонвизина.
Примерно через полгода — уже к концу 1821 г. — Михаил Александрович снова появляется в Давыдове и снова делает предложение Натали. На этот раз он получает согласие.
Однако не любовь движет Натальей. Уже в Сибири в минуту откровения она объяснит причину этого согласия своему другу и духовнику С.Я. Знаменскому:
«Надобно было отца из беды выкупать».
Бедой же было разорение ее отца — Дмитрия Акимовича Апухтина. К 1818 году стало понятно, что ему не погасить долги. И если поначалу семье еще удавалось, как говорила Наталья, «прикрывать ложным великолепием настоящую нищету», то уже в конце 1818 года Апухтины переезжают в имение Давыдово. Чтобы купить его, Дмитрий Акимович занимает деньги у двоюродной тети своей жены Марии Павловны, урожденной Фонвизиной.
Эта тетя — Екатерина Михайловна Фонвизина — была матерью Михаила Александровича. Почти год Синод и местные церковные власти не давали согласия на этот брак — слишком близким было родство жениха и невесты. Но Михаил Александрович все же добился своего. В сентябре 1822 г. свадьба состоялась.
Этот брак оказался счастливым. В августе 1824 г. Натали родила сына Дмитрия, младший сын Михаил родился, когда Михаил Александрович уже был в Петропавловской крепости, — в феврале 1826 года.

***

Михаила Александровича арестовали практически на глазах Натали, но она не поняла, что приехавшие в их усадьбу Крюково (под Москвой) были не товарищами Мишеля, а жандармами в штатском. Когда же увидела, что тройка, в которой ехал с ними муж, повернула не на Московский, а на Петербургский тракт, упала в обморок прямо на пороге дома. Ибо поняла — это арест. Потому что сразу после выступления на Сенатской 14 декабря Мишель рассказал ей, что был членом тайного общества. Но женившись, никакого участия в делах общества не принимал и был спокоен — арест ему не грозил.
Натали примчалась в Петербург через пять месяцев после его ареста — едва оправившись от родов. Детей оставила на попечение своей матери и прислуги. Как и большинство жен, последовавших потом за мужьями, Натали совершала «чудеса» смекалки и настойчивости, чтобы добиваться свиданий с мужем, часто писала ему, поддерживая и ободряя.
Когда в июле 1826 года было вынесено решение Верховного уголовного суда (Михаил Александрович был отнесен к IV разряду, т.е. приговорен к 12-летней каторге с последующим поселением в Сибири), Натали без малейших колебаний, решила следовать за мужем.
В.И. Шенрок писал: «Бросить все и пуститься за мужем в ссылку, торжественно похоронив в виду всех свою молодость и светлые надежды — такой порыв как нельзя больше согласовался с ее страстной натурой».
Она будто обрадовалась возможности совершить сверхпоступок, разорвать какую-то завесу обыденности, обыкновенности. Беда, при всей ее скорбности, позволяла Натали проявить героико- активные действия.
Никакие уговоры близких, никакие взывания к разуму и ответственности за малолетних сыновей ее не останавливали. Единственным отступлением было подождать, пока немного подрастут сыновья.
Безусловно, сердце ее разрывалось между детьми и мужем. Но утешала мысль, что ее матушка и опекун детей Иван Александрович Фонвизин — родной брат Михаила — смогут заменить детям родителей.
И когда она, уезжая, прижимала к сердцу и целовала 4-летнего Дмитрия и двухлетнего Мишу, думается, до ее сознания не доходило, что делает это она в последний раз, и никогда больше не увидит сыновей

***

Фонвизина прибыла в Читу в марте 1828 года. Ей предстояло 25 лет сибирского изгнания. Много вместили в себя эти 25 лет. Были радости, периоды спокойные и относительно благополучные, были встречи с интересными и врачующими душу людьми. Но больше было бед.
Особенно в первые шесть лет — это были годы пребывания в Чите и Петровском заводе. Сибирское захолустье, грязь, строжайшие правила встреч-свиданий с мужем, его и свои болезни, неудобства, материальные трудности, когда еще не разрешались посылки и денежная помощь близких из России. Все это называлось положением жены ссыльно-каторжного «государственного преступника».
Но самыми страшными для Фонвизиной эти годы каторги мужа были потери детей. Дважды рожала она мертвых младенцев. Несказанной радостью стало рождение в Петровском заводе в 1832 году мальчика Ивана.
Родился он перед самым окончанием срока каторги Михаила Александровича. Малыш непрестанно болел, и супруги Фонвизины почли за лучшее остаться в Петровском заводе — прежде всего потому, что там был прекрасный врач — декабрист Ф.Б. Вольф. Два года сражался за жизнь ребенка Фердинанд Богданович вместе с родителями. Но в 1834 г. мальчик умер.
И.Д. Якушкин писал в те дни близким в Петербург:
«Здоровье Натальи Дмитриевны очень разрушилось, несколько раз она была при смерти, чем это кончится, Бог знает». Она выжила, но ее психическое здоровье серьезно пошатнулось. Позднее она сама рассказывала М.Д. Францевой о своем нервном заболевании.
А о ее страхах и страданиях в Петровском заводе рассказала в «Записках» М.Н. Волконская: «Ее бессонницы сопровождались видениями; она кричала по ночам так, что слышно было на улице». Нервной болезнью Фонвизина страдала 10 лет.
На поселение по воле монарха Николая I Фонвизины были отправлены в Енисейск, небольшой уездный город с плохим климатом и полным отсутствием врачебной помощи. Наталья Дмитриевна снова ждала ребенка.
Понимая, что в такой сибирской глуши она снова может потерять младенца, она обратилась в Петербург с просьбой разрешить ей переехать в Красноярск (он был губернским городом Енисейской губернии) для родов, а мужу сопровождать ее. В сентябре 1834 г. согласие было дано, но только для одной Натальи Дмитриевны.
Она не смогла оставить мужа одного — он сразу же стал хлопотать и о своем переводе в Красноярск к жене. Но пока шла переписка с Петербургом Наталья Дмитриевна родила. И снова нездорового мальчика, который через несколько месяцев умер. Непередаваемо ее отчаяние, горе. Только непрестанная молитва, только святая вера, что то воля Господня движет ее жизнью, и Господь никогда не оставит ее, помогала выжить и выстоять.
Летом 1835 года Фонвизиным было разрешено переехать в Красноярск. Трехлетие в Красноярске было спокойным. Оба супруга будто отдыхали и приходили в себя после трудных и трагических лет. Михаил Александрович позднее писал брату: «Мы там обжились, и нам было нехудо». Тем более, что — в отличие от каторжных лет — родные могли обеспечивать Фонвизиных всем необходимым, а главное — снабжали журналами и книгами. Они были в курсе всего, что происходило в России, в курсе новостей культуры, науки и литературы.
Они, действительно, обжились и еще приобрели вернейшего друга, духовного брата и добрейшего товарища Павла Сергеевича Бобрищева-Пушкина, дружба с которым продолжалась и в Тобольске, куда после долгих хлопот родных перевели сначала Фонвизиных (они уехали туда в 1838 году), а в 1840г. — и братьев Бобрищевых- Пушкиных, и по возвращении на родину, до конца дней своих. Старший брат Павла Сергеевича Николай еще с заключения в Петропавловской крепости страдал психическим расстройством. Павел Сергеевич все годы ссылки, а потом по возвращении на родину неустанно опекал брата и ухаживал за ним.

***

Фонвизины прожили в Тобольске почти 15 лет.
(Подробно о жизни Н.Д. Фонвизиной в Сибири и по возвращении на родину см. в книге В.Колесниковой «Тайны любовного треугольника».)
Они взяли на воспитание двух девочек из бедных тобольских семей. Вырастили и хорошо воспитали их, а когда возвращались на родину, взяли с собой. Позднее обеспечили всем необходимым и выдали замуж.
Воспитывался в семье Фонвизиных и старший сын священника С.Я. Знаменского Николай, которому супруги дали отличное образование. У Фонвизиных в Тобольске был дом с большим садом и оранжереей, предметом особой гордости Натальи Фонвизиной. В оранжерее — огромное количество цветов, за которыми она постоянно и заботливо ухаживала, — ее «домашний психотерапевт». Только в саду, среди своих любимцев- цветов она успокаивалась и отдыхала душой.
Самым большим горем была тоска по оставленным на родине сыновьям, тем более, что, когда после смерти ее матушки Марии Павловны, воспитанием детей занялся Иван Александрович, они, подрастая, выказывали далеко не лучшие черты характера, были своевольными, строптивыми. Родителей своих они, конечно, не помнили, и ни рассказы о них Ивана Александровича, ни письма родителей из Сибири не вызывали в них никаких теплых чувств.
В одном из писем даже не укоряя, а с надеждой Фонвизина писала:
«Как бы я поглядела на вас, мои милые! Когда встречаю молодых людей ваших лет, сердце мое всегда болезненно сжимается, я и смотрю на них и слушаю их с мыслью о вас.
О, Боже мой! Неужели никогда не суждено мне познакомиться с детьми моими? Неужели я всегда останусь для вас идеей, а вы для меня незнакомцами?.. Престранное положение!
По крайней мере утешаюсь мыслью, что, если бы вы познакомились с нами, то, вероятно, и полюбили бы более».
Но не дал ей Господь счастья родительского.
Старший сын Дмитрий, уже студент Петербургского университета, в 1850 году уезжает на лечение в Одессу (ему 26 лет) и там неожиданно умирает. Супруги Фонвизины еще не успели оправиться от этой страшной потери, как получают — всего через год — известие, что там же, пытаясь поправить здоровье, умирает и младший Михаил. Ему 25 лет, он был подпоручиком Преображенского полка.
Друзьям — супругам Нарышкиным, которые в это время, вернувшись с Кавказа, уже живут в своем имении Высокое под Тулой, Фонвизина пишет в декабре 1851 года:
«Как пьяницы в вине, так и я в цветах топлю свое горе. Но, как видно, сердце берет свое, и это средство не всегда помогает... Что делать, слава Богу о всем. Я и за цветоводство свое благодарила и благодарю Бога, потому что охота к цветам так сильно возгоралась во мне, что, может быть, она дана мне, как предохранительное средство от мизантропии».
Кажется, нет большего горя, чем хоронить взрослых детей престарелым родителям. Горе же Натальи Дмитриевны усугублялась тем, что она жила, утешалась и надеялась только на одно светлое начало своей жизни — увидеть своих сыновей. Это горе ее было еще и жестоким — оно как бы разделилось надвое: умерший старший сын, как ни велика была беда, оставлял надежду на свидание с младшим. Всего через год эта мука потери повторилась. И можно только поражаться, сколько сил и мужества было в этой женщине, что запасов их хватило ей на жизнь оставшуюся и даже на счастье в самом ее конце. Господь, и только Господь давал ей эти силы. И она это хорошо понимала, и молитва ее была непрерывной и истовой, молитва благодарности и надежды.

***

Рассказывая о Фонвизиной, нельзя обойти молчанием два события, которые без преувеличения грозили лично ей заточением в крепость.
Первое было связано с осужденными петрашевцами.
Как известно, в 1849 году 21 член философского кружка М.В. Петрашевского был приговорен к расстрелу, который в последний момент был заменен каторгой. В январе 1851 года их по этапу доставили в Тобольск. Далее их отправляли на разные заводы Нерчинского горного округа — на Акатуйский, Шилкинский и Александровский.
Тобольские декабристы приняли самое деятельное участие в судьбе петрашевцев. Она оказывали новым «друзьям» Николая I и материальную, и моральную помощь и поддержку. Однако необходимо было соблюдать конспирацию и осторожность. Поэтому непосредственную связь с петрашевцами было решено осуществлять через декабристских жен — Н.Д. Фонвизину и Е.И. Трубецкую.
Об этом сохранилось воспоминание М.Д. Францевой, которое следует дополнить: тобольские декабристы заботу о петрашевцах — как эстафету — передавали друзьям — декабристам в Иркутске, а те — дальше — по пути следования философов-этапников по Сибири:
«Была привезена в Тобольск партия политических преступников, так называемых петрашевцев, состоявшая из восьми человек: Достоевского, Дурова, Момбели, Львова, Григорьева, Спешнева и самого Петрашевского. Отсюда их распределяли уже по разным заводам и губерниям.
Наталья Дмитриевна Фонвизина, посещая их в Тобольском остроге, принимала в них горячее участие и, находясь тогда в дружеских отношениях с князем Горчаковым, просила его оказать сосланным в Омск Достоевскому и Дурову покровительство, что и было сначала исполнено.
Накануне их отправления, мы с Натальей Дмитриевной выехали проводить их по дороге, ведущей в Омск, за Иртыш, верст за семь от Тобольска. Мороз стоял страшный.
Отправившись в своих санях пораньше, чтобы не пропустить проезжающих узников, мы заранее вышли из экипажа и нарочно с версту ушли вперед по дороге, чтоб не сделать кучера свидетелем нашего с ними прощания. Тем более, что я должна была еще тайно дать жандарму письмо для передачи в Омске хорошему нашему знакомому, подполковнику Ждан-Пушкину, в котором просила его принять участие в Достоевском и Дурове.
Долго нам пришлось прождать запоздалых путников.
Не помню, что задержало их отправку, и 30-градусный мороз порядочно начинал нас пробирать в открытом поле.
Прислушиваясь беспрестанно к малейшему шороху и звуку, мы ходили взад и вперед, согревая ноги и мучаясь неизвестностью, чему приписать их замедление.
Наконец, мы услышали отдаленные звуки колокольчиков, вскоре из-за опушки леса показалась тройка с жандармом и седоком, за ней — другая. Мы вышли на дорогу и, когда они поравнялись с нами, махнули жандармам остановиться, о чем уговорились с ними заранее.
Из кошевых (сибирский зимний экипаж) выскочили Достоевский и Дуров. Первый был худенький, небольшого роста, не очень красивый собой молодой человек, а второй лет на десять старше товарища, с правильными чертами лица, с большими черными, задумчивыми глазами, черными волосами и бородой, покрытой от мороза снегом. Одеты были они в арестантские полушубки и меховые малахаи, вроде шапок с наушниками. Тяжелые кандалы гремели на ногах.
Мы наскоро с ними простились, боясь, чтобы кто-нибудь из проезжающих не застал нас с ними, и успели только им сказать, чтоб они не теряли бодрости духа, что о них и там будут заботиться добрые люди. Я отдала приготовленное письмо к Пушкину жандарму, которое они аккуратно и доставили ему в Омске.
Они снова уселись в свои кошевые, ямщик ударил по лошадям, и тройки помчали их в непроглядную даль горькой их участи. Когда замер последний звук колокольчиков, мы, отыскав наши сани, возвратились чуть не окоченевшие от холода домой».
К счастью, все сошло благополучно. Как сошло благополучно и в другом деле. В июне 1840 г. через Тобольск проезжал Алтайский миссионер архимандрит Макарий Глухарев. Он был известен тем, что и царю, и митрополиту тогдашнему Филарету безуспешно пытался внушить мысль о необходимости перевести всю Библию на русский язык. Фрагментарно такие переводы с еврейского и европейских языков были. Но они не могли полностью служить главной цели, о которой мечтал Макарий, — религиозному просвещению всего русского народа. В Тобольске он познакомился с декабристами, о которых знал немного, да и сведения эти были искаженными. Когда же он познакомился с супругами Фонвизиными, с П.С. Бобрищевым-Пушкиным и другими, к тому времени переехавшими в Тобольск декабристами, понял, что эти люди и их обширные знания, а главное — владение языками, могут сослужить делу его жизни, его миссионерству серьезную службу.
И эту службу — прежде всего М.А. Фонвизин, П.С. Бобрищев-Пушкин и частично Наталья Фонвизина сослужили четыре года спустя, когда беспокойного и настойчивого Макария Глухарева уволили с миссионерской службы. И в том, 1844 году, это было делом опасным, нелегальным и грозило серьезными карами участникам переводов Библии и переписчикам переводов, так как от монарха и III отделения преосвященный получил секретное и строжайшее предписание отыскивать и отбирать библейские рукописи и переводы на русский язык.
И на этот раз все сошло благополучно. Но в обоих случаях Натали Фонвизина испытала такое же чувство удовлетворения от своих сверхпоступков, как и приезд за мужем в Сибирь. Авантюрное, сопряженное с опасностью для жизни, свободы и по сути героическое действо снова украсило однообразие и однотонность ее жизни.

***

Надо сказать, что в принципе Фонвизина постоянно жила сосредоточенной внутренней жизнью. Она много читала — прежде всего религиозной и мистической литературы. В то же время много и часто переписывалась — не только с друзьями-декабристами и их женами, но и со священниками: С.Я. Знаменским, который жил в Ялуторовске, с тобольским епископом Владимиром виделась и часто беседовала, а потом поразила его своим рассуждением о молитве Господней, которое она изложила на 40 страницах. Какое-то время переписывалась и со священником Петром Мысловским, который был духовником декабристов в Петропавловской крепости.

***

По возвращении из Сибири Ф.М. Достоевский некоторое время переписывался с Фонвизиной. На него там, в Сибири, она произвела огромное впечатление. Еще до их встречи на морозном ночном тракте Фонвизина вместе с Екатериной Ивановной Трубецкой добились («умолили», писал Достоевский) тайного свидания с петрашевцами в остроге. В своем «Дневнике писателя» за 1873г. он вспоминал: «Мы увидели этих великих страдалиц, добровольно последовавших за своими мужьями в Сибирь. Они благословили нас в новый путь, перекрестили и каждого оделили Евангелием — единственная книга, позволенная в остроге. Четыре года пролежала она под моей подушкой в каторге». В Евангелие же вложены были еще и деньги. В письме к брату от 22 февраля 1854г. Достоевский писал: «Что за чудные души, испытанные 25-летним горем и самоотвержением! Мы видели их мельком, ибо нас держали строго. Но они присылали нам пищу, одежду, утешали и ободряли нас».
В письмах к Фонвизиной по возращении Федор Михайлович делится самым сокровенным, их сближает религиозность и неустанный духовный поиск. И, конечно, огромная признательность и благодарность писателя за прошлую помощь и сострадание, уважение к ней и почитание: «С каким удовольствием я читаю письма Ваши, драгоценнейшая Наталья Дмитриевна, — пишет Достоевский в 1854 году. — Вы превосходно пишете их, или, лучше сказать, письма ваши идут прямо из вашего доброго человеколюбивого сердца, легко и без натяжки».

***

В 1853 году, благодаря неустанным многолетним хлопотам брата Ивана Александровича М.А. Фонвизина освобождают из сибирской ссылки. Фонвизины только начали готовиться к отъезду, как получили известие, что Иван Александрович тяжело и опасно заболел. Михаил Александрович немедленно отправился в Москву, хотя была середина апреля, лед на Байкале начинал таять и его путешествие было опасным для жизни. Он добрался до Москвы даже меньше, чем за месяц, но брата в живых уже не застал.
Наталья Дмитриевна отправилась домой спустя месяц после отъезда мужа. Обоим было запрещено жить в Москве. Они поселились в имении Ивана Александровича в селе Марьино Бронницкого уезда. Там — спустя год после приезда — был похоронен Михаил Александрович.

***

А жизнь Фонвизиной после ухода мужа сделала неожиданный вираж. Ее давняя, еще в Сибири дружба с декабристом И.И. Пущиным перерастает в глубокое чувство, которого она не знала, несмотря на свои многочисленные увлечения в течение жизни. Она понимает, что это любовь. Поздняя, но пылкая, страстная.
Фонвизина знает, что Пущин — убежденный холостяк, несмотря на свои — тоже многочисленные — увлечения. Она хорошо помнила, что рассказывал ей друг П.С. Бобрищев-Пушкин. Одна молодая вдовушка страстно влюбилась в Пущина, когда он был на поселении в Ялуторовске и настойчиво уговаривала его жениться на ней. Никакие уговоры и отказы не помогали.
— Тогда я, старый, убежденный холостяк, — рассказывал Пущин, — мне уж полсотни лет стукнуло, и говорю ей: «Будь по-твоему. Пойдем под венец. Да только сразу после венца я пулю себе в лоб пущу. А ты снова вдовой станешь». Тогда Фонвизина посмеялась и спросила Павла Сергеевича:
— Думаете, он вправду пустил бы себе пулю в лоб?
Тот, не колеблясь, серьезно ответил:
— Конечно.
Однако после смерти Михаила Александровича и в письмах Пущина заметила Фонвизина больше чем дружеские изъявления чувств. Вскоре состоялось и объяснение. Но стыдятся оба этих чувств — прежде всего перед памятью Михаила Александровича.
Преградой почитают и немалые свои лета: Пущину 59, Фонвизиной 52, хотя волнуются, переживают и страдают совершенно по-юношески. Трудно предположить, как повела бы себя изменчивая фортуна, не выбери влюбленные в качестве вестника и советчика общего их друга Павла Сергеевича Бобрищева- Пушкина.
Часто свои письма — исповеди Пущину Фонвизина направляет сначала П. С. Пушкину. Без его совета, что называется шага не делает. А он незаметно все больше сближает влюбленных. «Насчет Ивана мое мнение, как прежде, так и теперь — одно и то же. Твой жребий был если не испытанием — готова ли ты пожертвовать даже и своими воззрениями, то указанием прямо на него, а не на кого-либо другого», — пишет он Фонвизиной.
Наталья Дмитриевна пишет любимому длинные — и покаянные, и сомневающиеся письма, что называется обнажает душу, поминая все свои грехи и признаваясь в таких, о которых никто не подозревал. Она признается Пущину, рискуя потерять его, что если умом служит Богу, то «телом моим уже совершенно служу закону греховному».
Но даже эти признания не погасили любовь Пущина. У него она, как и у Фонвизиной, была первая и по- юношески страстная, горячая, бескомпромиссная.
В письмах она называет Пущина юношей, а себя Татьяной. Трудно сказать, когда, но Фонвизина придумала легенду, что А. С. Пушкин написал с нее Татьяну Ларину, а за основу сюжета «Евгения Онегина» принял историю ее замужества.
Нельзя не отметить, что почти все историки, декабристоведы вторили в советские времена этой ее легенде, не удосуживаясь сопоставлять очевидные даты и факты. Пушкин не был знаком, не видел и не слышал о Фонвизиной. В 1822 году, когда она выходила замуж за Фонвизина, он был в южной ссылке. По возвращении из нее он мог слышать в свете рассказы об этом необычном браке. Но вряд ли заинтересовался, так как в свете было множество похожих браков с близкими родственниками, даже с кузинами и кузенами.
Объяснить, почему эта легенда пришла в голову Фонвизиной нетрудно. Зацикленность на себе, своих ощущениях и переживаниях, а одновременно пылкая фантазия при отсутствии красок жизни, какого-то ее движения, романтики, чуда полета, мечты, а потом обыденности или даже трагичности течения жизни — все это «строительный» материал легенды, которую часто — и в наши дни тоже — создают о себе женщины такого психотипа как Фонвизина. Сначала они создают легенду, потом «изукрашивают» ее  деталями, а скоро и сами начинают верить в реальность этой легенды.
Скорее всего Пущин не верил этой ее легенде, но деликатно молчал. Называть же себя Онегиным или Евгением не разрешил.

***

К началу 1856 года накал страстей в письмах становится таким, что требует кардинального разрешения. Фонвизина намекает, что может приехать к Пущину в Ялуторовск, и это все решит, но сомневается, нужно ли это любимому и свободен ли он в своем решении связать с ней свою судьбу.
Ответ Пущина окончательно убеждает: она поедет к любимому. В Сибирь, из которой она вернулась всего три года назад. Пущин пишет:
«За кого ты меня принимаешь? Ужели ты, все ведущая в изгибах сердца можешь допустить, что твой юноша может терпеть малейшие принуждения в свободном чувстве любви? Если на минуту он смел это думать, ты должна его презирать как ничтожного деспота. Эти два слова не совсем ладно сочетаются, но тут есть полный смысл.
Любовь свободна, как воздух, как птица — я не хочу и тени любви, если она чем-нибудь принужденным, не добровольным вызвана. Я не хочу срамить любви- свободы и потому никому не предлагаю ее.
Подумай хорошенько, и ты со мной согласишься. Я далеко не то, что ты во мне видишь. Твое горячее воображение, твое увлечение поставило меня на пьедестал.
Мне совестно, хотя и отрадно читать твои листки, но, с другой стороны, я внутренно сознаю, что если то малое, которое ты во мне отыскала, сколько-нибудь живит чувство, то это чувство не умрет. Решит Бог и свидание».
Фонвизина едет в Сибирь. Тайно — от властей и близких. О поездке знают только друг Павел Сергеевич и верная Францева.
Ее приезд в Ялуторовск был громом среди ясного неба для всей декабристской колонии, но Фонвизина объясняет, что приехала проведать не только их, но и тобольских декабристов и навестить своего названного племянника петрашевца Дурова.
Она, действительно, навещает друзей в сибирских городах, возвращается в Ялуторовск и здесь в конце августа 1856 года ее застает известие об амнистии всем декабристам. По возвращении в Марьино пишет друзьям Нарышкиным в Высокое.
Из письма Н. Д. Фонвизиной к Е. П. Нарышкиной, декабрь 1856 г.:
«Если бы спросили меня, когда я пробиралась по торговому тракту на Златоуст, сбилась с дороги и проездила по разным заводам около 200 верст лишних, для чего еду, я бы ничего не могла сказать в ответ, кроме «так надо»…
Я убеждена, что сделала хорошо и исполнила волю Божию моей поездкой. Но уверять в этом никого не стану, доказательств для убеждения других никаких не имею.
Нам дано не только веровать, но и страдать. За все слава Богу!..
Апостол говорит: «нам дано не только веровать, но и страдать». В этом тексте страдания принимаются как дар свыше. И точно, способность или умение страдать есть наука святых, и дар всех даров полезнейший для души, укрепляющий ее в вере, надежде, любви…
От болезни что ли, я была в каком-то восторженном настроении, как бы готовясь к близкой смерти более, нежели к жизни или путешествию в Сибирь далекую, принимая желания мои и мечты об этом за расположение к бреду»…
По возвращении Пущина из Сибири они тайно от всех венчаются — 22 июня 1857 года. Первым сообщает Наталья Дмитриевна о своем замужестве Нарышкиным:
«Венчание Ивана и Натальи — двух существ, соединенных странною судьбою, по особенному и дивному назначению. Хорошо, что 22-го венчались. Потом, позднее он, бедный, не мог бы и вокруг аналоя пройти… Итак я в 52 года вступила вторично в брак — не правда ли, что это противно и здравому смыслу, и приличиям, и даже обыкновенным христианским верованиям».
Иван Иванович был уже неизлечимо болен. Но он пытался бодриться, и Фонвизиной, вероятно, не приходила в голову мысль о скором его уходе. Она все два года, что длился ее брак, разъезжала по многочисленным своим имениям, которые были запущенны еще Иваном Александровичем, видимо, помещиком не очень радетельным.
Из письма Н. Д. Фонвизиной к М. М. и Е. П. Нарышкиным, 29 марта 1859 г.:
«Здоровье мужа черепаховым шагом подвигается к лучшему — сил как будто побольше, потому что иногда сам спускается писать письма, но скоро утомляется…
Он при малейшей возможности действовать с жадностью хватается. Например, хлопочет о перестройке бани, о разных бумагах по делам моим и других. Даже иные бумаги пишет, чего прежде положительно не мог делать…
У нас на днях гостила Дорохова с Аннушкой. Прожили всего 10 дней. Больному моему весьма отрадно было свидание с директрисой и с дочкой. Аннушка-Нина — премилое и преласковое 16-летнее существо.
Такая приличная девочка — прямодушная, без всяких вычур».
Иван Иванович скончался 3 апреля 1859 года на руках своего сердечного друга Павла Сергеевича Бобрищева-Пушкина, который был при нем неотлучно последний месяц. Обоих мужей похоронила Фонвизина на кладбище в городе Бронницы, у городского собора.
Из письма Н. Д. Фонвизиной к М. М. и Е. П. Нарышкиной — 8 апреля 1859 года:
«Нынешний год, день вчерашний, день рождения моего — положил траур на всю оставшуюся мою земную жизнь, насколько Господь продлит ее.
Общий друг наш Павел Сергеевич пишет вам, близкие сердечные друзья мои, о моем горе. Я еще не свыклась с ним, не проникла до самой глубины его — стою перед лицом Божиим, ошеломленная поразившем меня ударом мощной десницы Его. Говорю: да будет! А сердце обливается кровью — пустота сердца невообразимая!
Потому что все силы его сосредоточены на одном…
Наша привязанность друг к другу была для меня как что-то библейское. То не была дружба, то была любовь!
Но любовь какая-то могучая, отзывающаяся нездешним. Это был какой-то неожиданный вставной эпизод в моей странной жизни…
Не хочу бороться с печалью, разработка которой, видно, давно для меня предугадана. Что будет последствием этой разработки, до меня не касается. Мое дело терпеть и приступы тоски, пожирающей — попаляющей сердце без всякой видимой или понимаемой отрады, и приступы равнодушия, не менее тягостного.
А делами занимаюсь, как будто ничего не случилось. Все говорят, какая сила воли у нее!, не подозревая, что воли — то и нет. Страдаю как скот, которого бьют больно — кричит, боль утихнет — и все как забыто, опять бить начнут — опять кричит от нестерпимой боли».
Она прожила после Ивана Ивановича еще 10 лет.
О том, как жила она эти годы, известно мало, кроме того, что постепенно разум ее угасал, и в конце жизни это было уже слабоумие. Ее имения и богатство достались дальним родственникам. А похоронили ее рядом с обоими мужьями — там же, в Бронницах, у городского собора.
 

Источник

0


Вы здесь » Декабристы » ЖЕНЫ ДЕКАБРИСТОВ В ССЫЛКЕ » Фонвизина - Пущина (Апухтина) Наталья Дмитриевна.