Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » ДМИТРИЕВ-МАМОНОВ Матвей Александрович.


ДМИТРИЕВ-МАМОНОВ Матвей Александрович.

Сообщений 1 страница 10 из 49

1

МАТВЕЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ ДМИТРИЕВ-МАМОНОВ

https://img-fotki.yandex.ru/get/44819/199368979.25/0_1c1ec8_4639d04b_XXXL.jpg

(14.9.1790 — 11.6.1863).

Граф. Отставной генерал-майор.

Отец — генерал-адъютант, фаворит Екатерины II, гр. Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов (19.9.1758 — 29.9.1803), мать — кж. Дарья Фёдоровна Щербатова.

Воспитывался дома, в 1808 пожалован в камер-юнкеры и определён советником в московское губернское правление, обер-прокурор 6 (Московского) департамента Сената — 1810, участник Отечественной войны 1812 (Бородино) и заграничных походов, в 1812 на свои средства сформировал казачий полк, шефом которого был, тогда же назначен с переименованием в генерал-майоры, награждён золотою саблею за храбрость — 21.12.1812, в 1814 прикомандирован к командиру 1 кавалерийского корпуса Ф.П. Уварову, вышел в отставку — 1816, в том же году выехал для лечения за границу, в 1817 — 1823 жил в своем подмосковном имении Дубровицы.

В 1823 арестован по обвинению в избиении своего камердинера, в котором подозревал агента правительства. В 1820-х гг. временами бывал в Москве и встречался с членами тайных обществ.

В 1826 отказался присягнуть Николаю I, был объявлен сумасшедшим и над ним установлена опека.

С 1826 жил в подмосковном имении Васильевское, в 1840—1860 был уже совершенно сумасшедшим.
Умер в Васильевском.
Похоронен в Москве в Донском монастыре.

Поэт, публицист.
Масон.
Один из богатейших людей своего времени.

Один из основателей преддекабристской тайной организации «Орден русских рыцарей» и автор «Проекта преподаваемого в Ордене учения», членом Союза благоденствия, по всей вероятности, не был.

ГАРФ, ф. 48, оп. 1, д. 15.

0

2

Алфави́т Боровко́ва

МАМОНОВ, граф.

Генерал-майор.

Был в числе членов Союза благоденствия, но никто не показал, чтобы он принадлежал к тайным обществам, возникшим впоследствии. Генерал-майор Орлов присовокупил, что он с Мамоновым в 1814 году составлял план учреждения тайного общества под именем Русских Рыцарей для сопротивления лихоимству и другим беспорядкам, но когда узнал, что уже подобное общество заведено, оставили свое намерение. Мамонов оказался в сумасшествии. В бумагах же его найден проект республиканской конституции.

По нахождении его в сумасшествии, Комиссия оставила сие без внимания.

0

3

https://img-fotki.yandex.ru/get/44369/199368979.25/0_1c1ed3_c2f9e5b3_XXXL.jpg

Василий Афанасьевич  Дмитриев-Мамонов.
Художник Lohann-Paule Ludden, 1735 год. Холст, масло.
Прадед М.А. Дмитриева-Мамонова и братьев-декабристов И.А. и М.А. Фонвизиных.

0

4

МАТВЕЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ ДМИТРИЕВ-МАМОНОВ

Граф Матвей Александрович Дмитриев-Мамонов (1790 – 1863), российский командир эпохи наполеоновских войн, генерал-майор.

Из дворян графского достоинства. Отец – генерал-адъютант и фаворит Екатерины II. Получил прекрасное домашнее образование. В 1808 г. пожалован в камер-юнкеры, в 1810 г. назначен обер-прокурором 6-го департамента Сената. Был одним из богатейших людей России.

В 1812 г. вступил в Московское ополчение и вместе с ним участвовал в Бородинском, Тарутинском и Малоярославецком сражениях. Кроме того «явил патриотический подвиг вызовом сформировать на своем иждивении для защиты Отечества конный полк». В награду такого усердия 12 марта 1813 был подписан указ, зафиксировавший организованный им Московский казачий его имени полк из 6-ти эскадронов, а сам он был назначен шефом полка и произведён в генерал-майоры. Его часть была набрана из собственных крепостных, а также из навербованных охотников.

На театр военных действий полк прибыл в 1814 г. и дошёл до города Форлуи во Франции. Шеф полка по молодости и неопытности не сумел поддержать дисциплину среди своих воинов (ещё при формировании в Ярославле его «казаков», называли «мамаевцами»); возникли беспорядки, был сожжен населенный пункт в Германии. 27 августа 1814 полк Мамонова был расформирован. До 14 марта 1816 состоял при начальнике 2-й конно-егерской дивизии, затем был определён состоять по кавалерии.

В 1815 г. за участие в организации «Ордена русских рыцарей» был подвергнут домашнему аресту.
В 1819 г. уволен «за болезнью» в отставку.
В 1823 был арестован по обвинению в избиении своего камердинера, в котором подозревал агента правительства.
В 1826 г. отказался присягать Императору Николаю I и был объявлен сумасшедшим. Был заключен в собственном дворце в подмосковном имении Васильевское и к 1840 г. окончательно сошёл с ума. Его имущество взято в опеку. Умер от ожогов, причиненных случайным возгоранием смоченной одеколоном рубашки. Похоронен в Донском монастыре в Москве.

0

5

https://img-fotki.yandex.ru/get/103213/199368979.25/0_1c1ece_79016b56_XXXL.jpg

ПОСЛЕДНИЙ ИЗ РОДА ДМИТРИЕВЫХ-МАМОНОВЫХ

Е. Болдина. "Московский журнал".

11 июня 1863 года на своей даче вблизи Москвы скончался Матвей Александрович Дмитриев-Мамонов. Судьба много дала ему при рождении, но она же и отняла у него практически все: …

11 июня 1863 года на своей даче вблизи Москвы скончался Матвей Александрович Дмитриев-Мамонов. С его смертью пресекся один из древнейших и знатнейших родов России. Судьба много дала ему при рождении, но она же и отняла у него практически все...
Матвей Александрович Дмитриев-Мамонов родился 14 сентября 1790 года. Его отец - граф Александр Матвеевич, кратковременный фаворит императрицы Екатерины II, - гордился своим родством с убиенным в Угличе царевичем Димитрием. Мать - княжна Дарья Федоровна Щербатова - была не менее знатна. Вспыхнувшая между молодыми людьми страсть послужила причиной их удаления от двора. Императрица сама убрала к венцу свою фрейлину, одновременно распорядившись, чтобы новобрачные ехали жить в Москву и не попадались более ей на глаза.
В семье Мамоновых родилось четверо детей: Матвей, Федор, Анна и Мария; Федор и Анна умерли рано; в 1801 году скончалась Дарья Федоровна, а через два года - граф Александр Матвеевич; дети и их огромное состояние (более 8000 душ крестьян и на миллион рублей недвижимости) поступили под опеку деда, Матвея Васильевича Дмитриева-Мамонова.
Незаурядные способности молодого графа Матвея Александровича проявились рано и ярко. В 1807 году он по протекции своего дальнего родственника поэта И.И.Дмитриева получил чин камер-юнкера, а в 1811 году стал обер-прокурором 6-го (Московского) департамента Сената. В 1811-1812 годы в журнале "Друг Юношества" М.А.Дмитриев-Мамонов опубликовал цикл стихотворений, свидетельствующий о несомненном литературном даровании автора.
Однако столь же рано и ярко проявился крайне самолюбивый и неуступчивый нрав Матвея Александровича. Служивший под его началом некий чиновник был обвинен в написании пасквильных стихов на ряд известных в столице личностей и по приказу тогдашнего главнокомандующего графа И.В.Гудовича без согласования с обер-прокурором был посажен под арест, что вызвало у последнего вспышку гнева. В общем собрании Сената Дмитриев-Мамонов в резкой форме потребовал у главнокомандующего объяснений. Это происшествие получило широкий резонанс и повлекло за собой письменный выговор графу от имени императора Александра I.
Наступил 1812 год. 6 июля был подписан Высочайший Манифест об организации ополчения. В ночь с 11 на 12 июля император Александр I прибыл в первопрестольную. Спустя несколько дней в Слободском дворце состоялась его встреча с московским дворянством и купечеством, после которой он писал председателю Государственного совета графу Н.И.Салтыкову: "Денег дворяне жертвуют до 3 млн., купечество же слишком до десяти". Граф Мамонов объявил, что до окончания войны будет тратить на военные нужды все свои доходы, оставляя на личные издержки ежегодно лишь по 10 тысяч рублей. Александр I поблагодарил М.А.Дмитриева-Мамонова и предложил ему сформировать кавалерийский полк на его средства.
Современники по достоинству оценили патриотический порыв М.А.Дмитриева-Мамонова: "Граф Мамонов превзошел их (московских дворян. - Е.Б.) величием своих пожертвований..." (Н.И.Тургенев). А.С.Пушкин пишет в неоконченном романе "Рославлев": "Приезд Государя усугубил общее волнение. Восторг патриотизма овладел наконец и высшим обществом. Гостиные превратились в палаты прений. Везде толковали о патриотических пожертвованиях. Повторяли бессмертную речь молодого графа Мамонова, пожертвовавшего всем своим имением. Некоторые маменьки после того заявили, что граф уже не такой завидный жених, но мы все были от него в восхищении"1.
29 июля 1812 года М.А.Дмитриев-Мамонов зачисляется на военную службу, а в августе начинает формировать казачий полк - частью из своих крестьян, а частью из наемников. Военное дело было ему совершенно незнакомо, и потому полковым командиром стал "известный... в прежних войнах" с Наполеоном князь Борис Антонович Святополк-Четвертинский, который предложил вступить в полк свояку, князю Петру Андреевичу Вяземскому (писавшему впоследствии об этом времени: "рифмы прочь, и перья в папку, и долой мой модный фрак, я надел медвежью шапку, я мамоновский казак"). Несмотря на огромные труды, формирование полка затянулось: к 19 августа в его составе числилось всего 56 штаб- и обер-офицеров, 59 юнкеров, 186 рядовых и насчитывалась только 81 лошадь. Обмундирования, конской сбруи, обозов не было вовсе. В результате 1-й Московский казачий полк так и не принял участия в боевых действиях. Зато в Бородинском, Тарутинском (6 октября) и Малоярославецком (12-13 октября) сражениях отличился его шеф. "Употреблен был во время нескольких сражениев по кавалерии с разными поручениями в самых опасных местах, которые исполнил с отличием и храбростию, как наидостойнейший офицер, заслуживший особенное замечание, чем и был мне совершенным помощником", - сказано про графа Мамонова в представленном генералом Ф.П.Уваровым наградном списке офицеров ополчения. В декабре 1812 года М.А.Дмитриев-Мамонов был пожалован золотой саблей "За храбрость".
12 марта 1813 года казачий полк переформировали в "уланский генерал-майора графа Дмитриева-Мамонова полк"2, который до апреля находился на квартирах в Ярославской губернии, а потом в Серпухове. Предложение управляющего Военным министерством князя А.И.Горчакова о размещении мамоновского полка в Москве было решительно отвергнуто Ростопчиным, ссылавшимся на переполненность Хамовнических и Екатерининских казарм и выражавшим опасения, что "с водворением оного в Москве возникнут снова беспорядки, воровство, чему уже много было примеров"3. Действительно, в Серпухове казаки отличились буйством и притеснением обывателей. Было даже начато следствие, не согласившись с выводами которого М.А.Дмитриев-Мамонов назвал серпуховского городничего "наглейшим оболгателем".
В середине лета, к радости местных жителей, полк выступил наконец из Серпухова в город Слоним Гродненской губернии; в 1814 году получил боевое крещение и дошел до французского города Форлуи, после чего был окончательно расформирован. Его шефа сначала прикомандировали к начальнику 2-й конно-егерской дивизии, затем велели состоять по кавалерии. В это время совместно с М.Ф.Орловым Матвей Александрович основал тайную преддекабристскую организацию "Орден русских рыцарей", написав программный ее документ "Пункты преподаваемого во внутреннем ордене учения". Среди "пунктов" - ограничение самодержавия посредством Сената, введение военного книгопечатания, а также откупа и соляной монополии, упразднение университетов и учреждение вместо них в обеих столицах обсерваторий, ботанических садов, публичных библиотек и зверинцев, уменьшение числа монастырей; самое же главное - "лишение иноземцев всякого влияния на дела государственные" и "конечное падение, а если возможно, смерть иноземцев, посты занимающих" ("иноземцами" не считались только потомки иностранцев в третьем колене, предки которых исповедовали православную веру, служили российскому престолу и являлись российскими подданными). Другой разработанный им документ - "Краткие наставления русским рыцарям" - Матвей Александрович даже опубликовал в 1816 году в количестве 25 экземпляров без цензурного дозволения4.
В 1819 году граф Дмитриев-Мамонов вышел в отставку по болезни и поселился в своем имении Дубровицы, когда-то принадлежавшем князьям Голицыным и подаренном матушкой-императрицей графу Александру Матвеевичу, где повел жизнь совершенно затворническую: ни он ни к кому не ездил, ни у него никто не бывал. Даже слуги почти не видали графа: по заведенному порядку в одни и те же часы ему подавали завтрак, обед и ужин, меняли белье и платье, но сам он в комнатах не появлялся, отдавая распоряжения в письменном виде. Имение превратилось в настоящую крепость - с мощными стенами и башнями. Осенью 1823 года Матвей Александрович опасно заболел. С большим трудом уговорили его приехать в Москву, где собрался консилиум известнейших врачей: Альбини, Мудров, Скюдери. Сохранилось описание внешности графа того периода: "Он и страшен, и прекрасен; волосы локонами висят, борода три года не брита".
Толки о странностях графа начались давно, но особенно распространились после назначения в 1820 году на пост московского генерал-губернатора князя Дмитрия Владимировича Голицына. В примечаниях к публикации писем М.А.Дмитриева-Мамонова в "Русском архиве" Петр Бартенев писал, что "между гр. Мамоновым и князем Голицыным были личные неудовольствия еще в 1813 году в чужих краях вследствие непомерной заносчивости графа"5. Считая князя менее родовитым (всего лишь Гедиминовичем, тогда как сам он был Рюриковичем, причем, в отличие от особ царствующего дома, по мужской линии6), Матвей Александрович не принимал во внимание ту власть, которая была дарована князю как начальнику второй по значению губернии.
В конце января 1825 года граф Мамонов жаловался генерал-губернатору: "Вдоль бульвара, находящегося против моего дома, обоего пола испражняются всячески, как водится в нужных местах <...> люди, вероятно, служители генерал-майора Шульгина 1-го, курившие табак в стружках и на улице <...> перебегали на мою сторону бульвара с трубками..."7 Далее следуют непечатные выражения. В заключение граф требовал перенести полицейскую будку ближе к его дому. Д.В.Голицын ответил довольно любезно, объясняя невозможность переноса будки, но в конце письма "долгом поставил заметить", что наказание вольных людей относится к компетенции правительства. Замечание было вызвано жалобами на графа, поступившими в конце 1824 - начале 1825 года: тот приказал высечь нагайками занимающегося извозом крестьянина княгини Е.П.Голицыной Михаила Евдокимова за "шум с приехавшим погребщиком", учиненный на графском дворе; пытался применить силу к частному приставу Захарову, явившемуся для расследования этого инцидента; отдал в работный дом двадцать крестьян, осмелившихся просить снизить оброк в связи с неурожаем.
Рассмотрев жалобы, князь Д.В.Голицын пригрозил Матвею Александровичу возможностью учреждения над ним опеки. В тот же день граф отправил генерал-губернатору вызывающее письмо, копии с которого разослал знакомым. Отвергая саму мысль об опеке, так как он "не малолетний и не сумасшедший", граф отстаивал свое право наказывать крепостных людей, которое "передано нам от предков наших", и подчеркивал свое превосходство в родовитости перед Голицыным, уступавшим ему во всем, "кроме по табели о рангах" (М.А.Дмитриев-Мамонов имел чин генерал-майора, что соответствовало 4 классу, а князь Голицын был генералом от кавалерии, то есть полным генералом). Заканчивалось письмо форменным вызовом на дуэль.
Назревал скандал. Александр Яковлевич Булгаков (будущий московский почт-директор, человек чрезвычайно информированный), предчувствуя последствия дерзких поступков графа, писал брату: "Государь дал князю волю делать, что он заблагорассудит. Неизвестно, какие примет князь меры, но, кажется, опеки не миновать. Нельзя не сожалеть о Мамонове: при молодости, богатстве и уме будет иметь весьма несчастный конец"8. Предчувствия не обманули Александра Яковлевича. Последней каплей, переполнившей чашу терпения Д.В.Голицына, явилось письмо к нему графа Мамонова, разгневанного задержанием полицией его казака 25 мая 1825 года. На сей раз Матвей Александрович перешел уже всякие границы: "Я обещал Вам наказывать Вас, не заставьте исполнить оный обет над Вами, дурным блюстителем правосудия в вверенной Вам губернии, робким кадетом, воришкою, подлецом и мошенником, того, которого Ваши подлецы родственники называют беззащитным человеком, но который есть и всегда пребудет Граф Дмитриев-Мамонов"9.
На следующий день подольский уездный предводитель дворянства князь А.В.Васильчиков получил предписание отправиться в Дубровицы и внушить автору послания, что он как дворянин обязан повиноваться начальству. М.А.Дмитриев-Мамонов подписать бумагу о повиновении отказался. Тогда прибывший вместе с предводителем адъютант Д.В.Голицына поручик В.И.Толстой разместил в комнатах караул и отобрал у графа оружие, впрочем, дав в рапорте довольно благоприятный отзыв о Мамонове: "Весьма далек от того положения, в котором его описывают", "кротостью, сопряженной между тем с твердостью, можно все из него сделать". На генерал-губернатора это не подействовало. Князь Голицын продолжал считать, что поведение М.А.Дмитриева-Мамонова дает все основания употребить против него "всю строгость".
7 июля император Александр I утвердил мнение Комитета министров о признании генерал-майора М.А.Дмитриева-Мамонова безумным и учреждении опеки над ним, а также над всем его имуществом, весьма значительным (кроме имений в восьми губерниях, насчитывавших в общей сложности около 10000 душ, он владел капиталами в Государственном заемном банке, Московской сохранной казне и Коммерческом банке - всего более 100000 рублей, и домами в Москве). Сегодня трудно установить, был ли граф на тот момент действительно безумен или же просто излишне раздражителен. Доктор Малиновский, лечивший его впоследствии, считал это "помешательством от самолюбия и славолюбия". Один из первых опекунов, С.П.Фонвизин, писал, что граф пребывал "в положении совершенно расстроенных умственных способностей при постоянном гневном раздражении, доходившем иногда до бешенства"10.
Находясь в своем имении фактически под домашним арестом, М.А.Дмитриев-Мамонов - что неудивительно - постоянно выходил из себя: избил своего крепостного, накинулся на часового, пытался избить купца Негри, являвшегося его доверенным лицом. Генерал-губернатор приказал перевезти графа в его московский дом. Матвей Александрович заявил, что только сила или собственноручное предписание императора заставят его покинуть Дубровицы, и передал поручику Толстому записку:
"Я уже сказывал, что начальство твое не мое начальство. Мое начальство Государь император Александр Первый, самодержец Всероссийский, царственный, августейший и всемилостивейший и законный наш монарх. Учить ты меня ничему не можешь, а угрозы твои я презираю, ты адъютант ракальи Голицына, а я Гр.[аф] Дм[итриев] Мам[онов]"11.
Пришлось применить силу. 24 июля 1825 года солдаты усадили графа в карету. Вечером того же дня он был доставлен в Москву и сдан обер-полицмейстеру. Вызванные медики Филипп Пфеллер, Матвей Мудров и Михаил Маркус поставили диагноз "меланхолия".
Опекунами назначили родственников графа - сенатора А.А.Арсеньева и клинского предводителя дворянства С.П.Фонвизина, а также петербургского почт-директора Константина Яковлевича Булгакова. В ноябре 1825 года они, обеспокоенные состоянием графа, ничего не евшего и выпивавшего только чашку шоколада и чашку кваса в день, созвали представительный консилиум - Ф.П.Гааза, Х.И.Лодера, Ф.И.Пфеллера, М.Я.Мудрова и М.А.Маркуса. Докторов Матвей Александрович к себе не подпустил, тем не менее принудительное лечение, состоявшее (по воспоминаниям сына учителя графа Мамонова - П.Г.Кичеева) в "обливании головы холодной водой", началось. Менее чем через год гневные припадки прекратились, граф сделался покоен.
Сначала Матвей Александрович жил в своем доме на Покровском бульваре, однако рядом находились Покровские казармы и барабанный бой и военная музыка беспокоили его. В 1830 году опекуны продали этот дом (впоследствии в нем размещалась Московская академия практических наук) и купили для больного небольшое имение на Воробьевых горах - так называемую Васильевскую дачу.
Постепенно жизнь графа входила в определенную колею: летом он увлеченно работал в саду, зимой предавался чтению книг и курению табака, за семь лет единственный раз выехав в Кремль посмотреть на большой колокол. Церковь практически не посещал - лишь в 1860 году, когда по случаю холеры вокруг Васильевской дачи носили чтимые образа, усердно молился и просил принести ему церковные книги. Очень любил животных - кормил "около десятка разных собак, бесприютных или потерявших своих хозяев, стадо голубей и бесчисленное множество воробьев". Для собак и ворон ежедневно покупалось до полутора пудов говядины, для мышей в доме были расставлены кормушки.
Много времени Матвей Александрович проводил в обществе детей своих служителей: обедал и ужинал с ними, покупал им одежду, сладости. Особенно привязался он к сыну вольнонаемного извозчика Петра Александрова - Дмитрию12. Опекуны писали предводителю дворянства Черткову, что привязанность эта "представляет собой редкий пример родительской, заботливой любви". Когда уволили управляющего Варфоломеева, сына которого граф также очень любил, Матвей Александрович был несколько дней болен. В сохранившихся записках к малолетнему Ване Варфоломееву он называет его "мой друг", "моя радость", "мое дитя" и трогательно просит опекунов "возвратить моего маленького"13.
Кроме детей, Матвей Александрович общался только с врачами и прислугой. Посторонние люди крайне раздражали его. Доверием пользовались лишь один из опекунов - князь Михаил Дмитриевич Цицианов, и негоциант Негри. После их смерти круг общения еще более сузился. Опекуны постоянно менялись. Граф не желал их видеть.
Еще более раздражался Матвей Александрович, когда на ту или иную свою просьбу получал отказ. Услышав слово "нет", он начинал в исступлении бегать по комнатам и кричать: "У меня, у графа Мамонова, нет! Все у меня есть - все, чего бы я ни захотел, но все у меня хотят отнять". При этом он рвал на себе рубашку и бросался на служителей, бил их, но, по словам очевидцев, "без ожесточения".
Несмотря на болезнь, граф сохранил утонченный вкус - ежедневно заказывал повару самые изысканные блюда: говядину с трюфелями, соусы с гребешками, спаржу, любимую рыбу - стерлядь. Обед состоял из шести блюд, ужин - из четырех-пяти, к которым часто добавлялось мороженое двух сортов. На стол графа ежегодно расходовалось от 10000 до 17000 рублей, на чай, сахар, кофе, шоколад, конфеты, фрукты - от 2000 до 3000 тысяч. Его постоянно преследовал запах то сала, то дегтя; в комнатах приходилось не переставая жечь благовония, тоже стоившие немало денег, как, впрочем, и свечи, из-за бессонницы графа горевшие ночи напролет. По 3000 рублей в год тратилось на дворовых детей, для которых шили гусарские мундиры, кавалергардские колеты, казакины, украшенные генеральскими эполетами и орденскими звездами. Временами Матвей Александрович изъявлял желание обить новым штофом, причем самого лучшего качества, занимаемые им покои, отделать дорогими обоями комнаты, приобрести сюртук, шубу на собольем меху, музыкальную машину (орган). Когда опекуны пытались его отговорить, он очень сердился. Так, не получив собольей шубы, отверг все прочее, стал выходить на прогулки вовсе без теплой одежды, и опекуны вынуждены были уступить.
Что касается опекунов, то они не всегда отличались добросовестностью, хотя получали за свои труды пять процентов от суммы доходов. В архиве сохранился анонимный донос генерал-губернатору графу А.А.Закревскому о том, что графа Дмитриева-Мамонова кормят гнилыми и тухлыми продуктами и всячески обкрадывают. Проверяющий полковник Аверкиев обнаружил в доме всю провизию "низкого качества, а некоторые предметы совершенно негодными". Оказывается, повар, получая ежедневно по 10 рублей серебром на обед, сам не готовил, а нанимал другого человека - уже за 7 рублей серебром в месяц. Комнаты, в которых жил граф, были закопчены, ободраны, плохо меблированы, не убраны. На замечание по этому поводу врача Малиновского один из опекунов, князь А.Н.Вяземский, ответил: "На дурака смотреть нечего"14.
Более всех скомпрометировала себя родная сестра М.А.Дмитриева-Мамонова Марья Александровна. Назначенная опекуншей, ближайшая родственница и единственная наследница, она постепенно прибрала к рукам все дела опеки, добившись даже перевода опекунского управления из Москвы в Петербург, где проживала. До 1833 года Матвея Александровича лечили лучшие медики, однако вскоре Марья Александровна оставила при графе только своего домашнего лекаря Генриха Левенгейма, который не посещал больного месяцами (граф даже не знал, что это его врач), получая между тем из средств опекаемого сначала 8000, а впоследствии до 12000 рублей серебром в год и из тех же средств оплачивая прислугу и экипаж. Кроме того, по контракту за 10 лет пребывания при графе ему полагалось еще 50000 рублей. Левенгейму было поручено смотреть за домом, нанимать и увольнять слуг, закупать одежду, белье, провизию.
В 1827 году Марья Александровна забрала из Дубровиц все драгоценности, получила деньги по найденному в бумагах брата билету Государственного банка (68000 рублей), принадлежавшему их отцу. Со временем в ее петербургский дом перекочевали любимые вещи Матвея Александровича - мозаичный стол, серебряные бокалы, канделябры, блюда, чаши, картины, зеркала. Одного серебра она вывезла более пяти пудов.
Все это было изложено в двух анонимных записках, поступивших к графу А.Х.Бенкендорфу в 1841 году. После проведенного расследования Высочайшим повелением дело об опеке над М.А.Дмитриевым-Мамоновым рассмотрел Комитет министров, который лишил графиню опекунства и учредил новый опекунский совет под надзором князя Д.В.Голицына. Николай I посчитал решение Комитета слишком мягким и отдал распоряжение об учреждении опеки над самой графиней (когда опеку сняли, Марья Александровна уехала за границу, где и скончалась в 1848 году).
Матвей Александрович пережил сестру на 15 лет. П.Г.Кичеев в своих воспоминаниях пишет: "Он намочил на себе сорочку одеколоном и, вероятно, уронил на нее искру от сигары или папиросы. Сорочка вспыхнула, и он страшно обжегся. Никакие медицинские средства не могли спасти его". Сын первого опекуна графа И.А.Арсеньев называет совершенно другую причину смерти графа: "Он шел из своей спальни в библиотеку, упал и моментально умер, пораженный ударом паралича". В опекунском рапорте сообщалось, что Матвей Александрович скончался после "восьмидневной тяжкой болезни", а в метрической книге церкви Воскресения в Пленницах, где его отпевали, написано просто - "от престарелости".
Похоронили графа Матвея Александровича Дмитриева-Мамонова в Донском монастыре. Так как после него не осталось ни прямых наследников, ни завещания, имущество по закону должно было отойти представителям боковых ветвей рода: отцовское - в род отца, материнское - в род матери. На объявление о вызове наследников, опубликованное в "Московских ведомостях" и "Санкт-Петербургских ведомостях", откликнулось более 20 человек: правнучатые племянники Дмитриевы-Мамоновы, князь С.Черкасский, И.С.Фонвизин, князья С.М.Голицын и А.П.Щербатов. Спустя без малого год Московская палата гражданского суда утвердила наследников: князя Черкасского - к родовому материнскому имению, а князя С.М.Голицына и И.С.Фонвизина - к родовому отцовскому и благоприобретенному имениям в равных долях. Таким образом Дубровицы вернулись к Голицыным.
История эта имела некоторое продолжение. К 100-летию победы в Отечественной войне 1812 года сын одного из незадачливых претендентов на наследство, В.А.Дмитриев-Мамонов, решил установить памятник своему предку - обелиск из гранита и мрамора15. Однако к тому времени, когда он наконец договорился с городскими властями о месте установки обелиска - на Васильевской (Мамоновской) даче, началась первая мировая война, а затем революция...
В заключение приведем имена современников графа Дмитриева-Мамонова, оставивших воспоминания о нем:
И.А.Арсеньев (Слово живое о неживых // Исторический вестник. 1887, февраль);
П.Г.Кичеев (Из семейной памяти. Граф М.А.Дмитриев-Мамонов // Русский архив. 1868. Вып.1);
Н.А.Дмитриев-Мамонов (Граф Матвей Александрович Дмитриев-Мамонов. Из воспоминаний Н.А.Дмитриева- Мамонова // Русская старина. 1890. IV).

1. Спустя 40 лет, во время Крымской войны, вновь вспомнили о патриотическом поступке графа. Собирая средства на нужды государственного ополчения, губернский предводитель дворянства А.Д.Чертков говорил: "Граф Матвей Александрович, явивший в достопамятный 1812 год доблестный пример высокого патриотизма, составив и сформировав на собственный счет для защиты Отечества целый полк, названный ему в честь Мамоновским, не уступил бы и ныне никому в общем всех рвении для блага общественного пожертвовать частью своего состояния"... (ЦИАМ. Ф.380, оп.4, д.94).
2. Полн. собр. зак. 1 изд. Т.32. № 25353.
3. ЦИАМ. Ф.16, оп.6, д.52.
4. Лотман Ю.М. Матвей Александрович Дмитриев-Мамонов - поэт, публицист и общественный деятель // Лотман Ю.М. Избранные статьи. Таллинн, 1992. Т.2.
5. Русский архив. 1868. № 6. С.963.
6. В качестве семейных реликвий у Дмитриевых-Мамоновых хранились срачица (сорочка) и лжица (ложка) убиенного царевича Димитрия, а также стяг князя Пожарского, под которым Мамоновский полк участвовал в сражениях.
7. Дом М.А.Дмитриева-Мамонова находился на Покровском бульваре рядом с казармами. Генерал-майор А.С.Шульгин - обер-полицмейстер Москвы в 1816-1825 гг. (ЦИАМ. Ф.16, оп.4, д.2166, л.3 об.).
8. Русский архив. 1901. № 6. С.174.
9. ЦИАМ. Ф.16, оп.4, д.1943, л.41.
10. Там же. Ф.380, оп.4, д.119, л.8.
11. Там же. Ф.16, оп.31, д.136, л.5.
12. Очевидно, именно его встретил в 1860 г. племянник графа Н.А.Дмитриев-Мамонов. Дмитрию исполнилось уже 20 лет, но Матвей Александрович был все так же к нему привязан. Когда зимой 1863 г. Дмитрий простудился и умер, граф очень переживал и долго не мог оправиться.
13. ЦИАМ. Ф.4, оп.3, д.801, л.2.
14. Там же. Ф.16, оп.24, д.3189, л.55 об.
15. Болдина Е.Г. Нереализованный проект памятника графу Дмитриеву-Мамонову // Материалы научной конференции "Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы". Бородино, 1994.

0

6

https://img-fotki.yandex.ru/get/59186/199368979.25/0_1c1eda_9aaf4fc3_XXXL.jpg

Шибанов М. Портрет Александра Матвеевича Дмитриева-Мамонова. 1787.
Государственный Русский музей.

0

7

Юрий Минералов

"КНЯЗЬ МОНОМАХ"  ЦВЕТАСТОЙ РУССКОЙ ФРОНДЫ

У Льва Николаевича Толстого в его «Войне и мире», в третьем томе, есть один короткий, не всем памятный и не всеми до конца понимаемый штрих. Он невольно теряется там в череде крупных событий и мешанине колоритных исторических случайностей.
   

1812 год, Наполеон вторгся в Россию, московское дворянство кипит патриотическими чувствами... Тут еще и государь Александр Павлович Романов приехал из северной Пальмиры. Ему москвичи - обед в Кремлевском дворце! (Дворец тогда был другой, поменьше нынешнего, Тоновского.) Ну, обедает царь, а Кремль меж тем наводнился полными тревоги и надежд народными массами. Народ безмолвствует. Доложили об этом государю. Тогда «государь встал, доедая бисквит, - пишет Толстой-реалист, - и вышел на балкон». Тут и был многими современниками отмечен, как выражаются некоторые ученые мужи, «реальный исторический факт». Царь обронил с балкона объедок своего бисквита. Его тут же - чуть ли не на лету - подхватил и проглотил некий кучер в поддевке. (Об имени верноподданного прыткого кучера история умалчивает.)     

 
Заметив это, Александр I Благословенный, который чувствовал, что уже наелся, повелел принести себе тарелку с оставшимися бисквитами да и стал из популистских соображений - а уж в них мы-то с вами хорошо разбираемся! - кидать бисквиты в толпу. Началась давка (в исторической реальности 1812 года), и в ней чуть не затоптали (в романе «Война и мир») Петю Ростова.
Друг мой читатель, то, что я сейчас напомнил - еще не тот обещанный штрих. Теперь перехожу к нему. Пока Александр вот так, играючи, жертвовал народу поштучно целый десяток бисквитов с царского стола, один из москвичей принес на алтарь отечества свою личную, действительно весомую, жертву. Жертву этого москвича (на самом деле жившего на белом свете) повторяет романный Пьер Безухов. В «Войне и мире» написано: «Узнав, что граф Мамонов жертвует полк, Безухов тут же объявил графу Ростопчину, что он отдает тысячу человек и их содержание». Вот этот штрих (с Мамоновым и полком) заслуживает подробного разъяснения.

Графу Матвею Александровичу Дмитриеву-Мамонову в те дни пошел двадцать третий год. Был он русский аристократ и род свой древний геральдически вел по прямой линии от самого князя Владимира Мономаха. Вдобавок он был ну прямо сказочно богат. Ларчик с этим мамоновским богатством открывается просто: не казнокрадствовал, тем паче не предпринимательствовал, винных откупов не имел; а только отец его Александр Матвеевич в годы молодости «в случай попал» - стал любовником Екатерины II и разбогател, как многие иные тогда, именно в постели царицы. До уровня шалых состояний Орловых или Потемкина он, правда, не дотянул. Но тут особая причина - уникальная прямо сказать. Дело в том, что Мамонов был единственным - единственным! - фаворитом Екатерины, который осмелился... бросить свою уже немолодую царственную любовницу. Такого действительно больше никто не посмел!
Екатерина - та как раз явно думала, что у нее с ним серьезно, и прочила его в новые Потемкины: везде хвалила его государственный ум и особенно удивительную прямоту да искренность. Но со всей этой несомненной своей прямотой он однажды резанул ей такую правду: «Матушка, я полюбил фрейлину Дашу Щербатову, а потому особливые обязанности при вашей особе больше исполнять не могу. Прошу великодушно меня простить и дать благословление на брак с сей девицей, который по известной причине уже необходим».

Тут надо напомнить, что заводить разного рода «метресс» Екатерина своим фаворитам в общем не воспрещала, умела смотреть на «мужские вольности» сквозь пальцы - тот же непресытимый Потемкин разгуливался по этой части широко и достаточно откровенно. Но тут было другое: от нее отказывались - ее меняли на какую-то семнадцатилетнюю дуру-девчонку! Екатерина (настоящее имя этой немочки София Августа Эмилия Фридерика) была истинной «железной леди», то есть я хотел сказать, железной фрау - филигранно лицемерной вдобавок. Однако она не выдержала и наговорила «изменщику коварному» все, что в таких случаях говорят до крайности уязвленные женщины. Заявила даже, что он не просто изменник, а государственный изменник, потому что вывел из равновесия государыню, здоровье которой есть здоровье самого отечества...

Отомстила она экс-любовнику и его избраннице скоро, беспощадно и мерзко. Даже рассказывать об этой мерзости не хочется, хотя и есть чего. (Одна из версий обсуждаемой дрянной истории подробно - я бы даже сказал: со смакованием подробностей - изложена в изданной в начале XX века книжке М. Евгеньевой «Любовники Екатерины»). Одно лишь скажу: Матвей родился сыном матери, пережившей (видимо, в начале беременности) сильнейшее потрясение и предельное для женщины унижение. То есть душевный надлом судьба и природа заложили в него изначально. А оскорбленные отец и мать после царской бабской мести уже так и не смогли жить в гармонии и согласии. Удивляться сему не приходится.

Отец ушел в воспитание сына: засел в своем подмосковном имении Дубровицы, лишь по временам показываясь в Москве, где у него было несколько дворцов. Отводя от семьи новые удары, переламывал себя и писал царице «покаянные» письма. Потом этот высокорослый богатырь - уму непостижимо! - умер всего в сорок пять лет. Видать, не захотел больше жить (что ж, плевок в душу он получил изрядный). В Донском монастыре сохранилась его могила.

Но вот уж девятый год истекает со смерти любимого отца, Наполеон пришел на Русь, и рано осиротевший граф Матвей Александрович, как и все русские, кипит одушевлением: защитить родину. О его поступке писали и до Толстого. У Пушкина в «Рославлеве», эскизе романа про 1812 год, так сказано: «Везде толковали о патриотических пожертвованиях. Повторяли бессмертную речь молодого графа Мамонова, пожертвовавшего всем своим имением». А декабрист Николай Тургенев, современник и профессиональный «глубокий эконом», вспоминал: «Граф Мамонов... не ограничившись тем, что предложил императору многие миллионы рублей, помещенные в государственных кредитных учреждениях и бриллианты не меньшей стоимости, <...> предоставил в распоряжение Александра все свое недвижимое имущество, стоившее также многие миллионы». Так что порыв графа Матвея не сводился к полку, о котором понаслышке знал и написал Толстой. Последнюю рубашку готов был отдать на дело борьбы с французами! С детства, что называется, так был воспитан. В имении у него даже хранился старинный стяг, который он считал знаменем князя Пожарского, героя-патриота 1612 года. А полк появился так: оторопевший от его предложений Александр I пошушукался с сановниками, сопровождавшими его в московском визите (в том, когда он бросался бисквитами), и велел передать графу, что правительство не вправе принять в дар все его наследственное родовое имущество - что вместо этого граф Мамонов мог бы экипировать на свой счет казачий полк.

Именно так Матвей Александрович и поступил! Полк бородачей-кавалеристов явился как по волшебству. А поскольку Пьер Безухов все-таки лишь придуман Львом Толстым, приходится констатировать: больше в 1812 году никто из русских дворян при всем их патриотизме ничего подобного Мамонову не совершал.

Дальше история такая. Двадцатидвухлетний граф возглавил свой полк в качестве его шефа - должность генеральская! Потом ему и официально присвоили чин генерал-майора (указ Александра I от 12 марта 1813 года). Надо оговориться (это важный момент), что офицерского военного опыта Матвей дотоле не имел - он и вовсе не был военным. Холодным и огнестрельным оружием владеть был обучен (по преимуществу, конечно, в потайных дворянских дуэльных целях да для барских охотничьих забав), но ни выправки, ни строя, ни дисциплины не вкусил. В Москве и Дубровицах у него были в детстве-отрочестве отличные домашние учители, какое-то время был в пансионате аббата Николя - вот и все образование. В семнадцать он получил придворный «паркетный» чин камер-юнкера (помните, тот, которым Пушкина не первой молодости царь Николай I вдруг уж очень запоздало - не по возрасту! - «осчастливил» незадолго до его гибели). Вскоре граф Матвей и в масоны подался по всеобщему тогдашнему поветрию. Масонского «генеральства» достиг незамедлительно - был великим магистром уже в год получения камер-юнкерства. Удивляться не приходится, зная его связи, родовитость, и достоверно предполагая самый пылкий личный юношеский энтузиазм. Ну, а в настоящие генералы, военные, ему досталось сами знаете при каких обстоятельствах. Из камер-юнкеров - в генерал майоры... Однако ясно, что до Отечественной войны он о таком взлете и не помышлял. Помышлял он совсем о другом - о литературном поприще. Накануне Отечественной Матвей Дмитриев-Мамонов уже стал замеченным критикой и публикой поэтом! Поэтом школы Державина.

Призраки суетные славы,

Подвластны року красоты, -

Раздор, обманчивы забавы,

Сыны порока и тщеты!

Бегите, полчища презренны,

От мест, где, свыше вдохновенный,

И духом силы предводим,

Хочу я лжи попрать расколы,

Воздвигнуть Истине престолы

И ей греметь победный гимн!

Это из стихотворения размером с оду, так и названного «Истина» - оно напечатано в «Друге юношества» в апреле 1812 года. Значит, борец за правду против лжи... С такой жизненной программой надо радоваться и удивляться, если в итоге сей борьбы останешься цел и невредим - даже коли ты из аристократов. (Разве что вовремя благонамеренно отступить от борьбы, как многие иные и делают.) Впрочем, именно поэтический учитель Матвея Гаврила Романович Державин и не отступил и уцелел - но сколько крупных клыков примеривалось к нему на протяжении долгой его жизни! К несчастью, мало кто по-державински несгибаем.

Сын учителя российской словесности Кичеева много позже написал любопытные воспоминания о Мамоновых. Мать Матвея Дарью Федоровну его отец уже не застал в живых - она умерла за два года до мужа, не дожив и сорока. Александра же Матвеевича старший Кичеев запомнил как человека очень гордого, но всегда сажавшего его, домашнего учителя, за стол рядом с собой. К гордости же графа относил он то, что тот любил в деревенской тиши подмосковных Дубровиц расхаживать в парадном мундире с какими-то особыми «бриллиантовыми эполетами» и со всеми своими орденскими регалиями на груди и шее. Матвей «по наследству» был тоже большой щеголь и разъезжал зимами Москвой в какой-то столь же невероятной бобровой шубе (ее ценили, говорит Кичеев, в пятнадцать тысяч рублей - получается, что весь полк толстовского Пьера Безухова по сумме расходов обошелся в полсотни этаких шуб!). Был сын такой же красавец-верзила, как и отец, такой же силач и такой же гордец - «в особенности перед знатными», по немаловажному уточнению Кичеева. Как рассказывал хорошо знавший молодого Мамонова поэт князь Петр Андреевич Вяземский, «внешностью своею он несколько напоминал портреты Петра I».

Кичеевы слышали, что родители почему-то страшно боялись смерти своего первенца Матвея (после родилась и дочь Мария). По тогдашнему суеверию они даже в крестные отцы ему выбрали первого встретившегося на улице - а им оказался крестьянин-горбун Семен. Потом этот мужичок долгие годы почасту запросто захаживал к своему крестнику в его барские хоромы, получая всякий раз по золотому в руку да разные гостинцы сначала от Мамонова-отца, а там и от самого крестника.

Кичеев рассказывает удивительные вещи. Например, факт, что юноша камер-юнкер Мамонов получил ответственный пост обер-прокурора в 6-м уголовном департаменте московского Сената. Такой мальчишка назначался на подобное место, конечно, по большой протекции - можно даже понять, по чьей: министр юстиции Иван Иванович Дмитриев (выдающийся поэт и друг Державина) был ему дядей. (Впрочем, Дмитриев вообще любил продвигать талантливую молодежь.) Но поражает другое.

«В первый же приезд его в сенат, - рассказывал Кичеев, - ему подали на рассмотрение приговор по весьма важному уголовному делу. Граф, прочитав приговор, не согласился с резолюцией сената». Каков «мальчишка»?! Но этот новичок в юриспруденции не просто своенравно взбрыкнул: нет, он немедленно выдвинул свое конкретное встречное предложение, которое тут же «прямо набело написал... и приказал обер-секретарю прочесть господам сенаторам. Старики-сенаторы с удивлением выслушали предложение молодого обер-прокурора, и все единогласно с ним согласились».

Старший Кичеев прослужил у Мамоновых долго - пока не получил солидную должность в Ярославле («директором тамошних училищ»). Но он и после старался следить за судьбой Матвея. Понаслышке знал он, например, как тот за год до Отечественной войны схлестнулся с самим московским главнокомандующим графом Гудовичем. У этого Гудовича, похоже, была застарелая неприязнь к поэтам. Давным-давно послан был Державин своей «Фелицей», Екатериной II, во второй (и последний) раз на должность губернатора - теперь не в Петрозаводск, а в город Тамбов. А генерал-губернатором, наместником, - то есть его начальником - там оказался именно Гудович. Он был всего на пару лет старше знаменитого поэта, но и «на пару чинов» выше. А посему захотел от него такого чинопочитания, какого Державин никогда никому не оказывал, равно как и Гудовичу не оказал. То есть нет, он старательно с ним ладил, но... не раболепствовал. Кляузы, которыми ответил Гудович, вкратце обрисованы в державинских «Записках».
Академик Яков Карлович Грот, русский немец, написавший в XIX веке большущую книгу «Жизнь Державина», говорит в ней: «Главное неудовольствие наместника против губернатора заключалось в том, что последний осмеливался действовать независимо...». В конце концов Державин был снят с губернаторства и даже отдан под суд - речь зашла о превышении власти, самоуправных действиях и т. п. (поэт-губернатор ретиво боролся с тамбовскими взяточниками и казнокрадами, так что Гудович быстро нашел должную опору и поддержку своим кляузам у других лиц). Кончиться эта история для Державина должна была, в принципе, сибирской ссылкой: защищался он горячо и неумело. Однако Екатерина заявила: «Не мне судить певца “Фелицы”», - и властью своей расследование прекратила.

Во времена Мамонова граф Гудович был уже желчный старик, которому даже и от единственного прежнего любимого занятия - охоты - врачи успели посоветовать отказаться. Известный Ростопчин говаривал тогда про него:

- Гудович столь же мстителен, сколько груб, глуп, горд и бешен.

«Глуп» - это, пожалуй, неточно: Гудович в молодости учился все-таки в немецких университетах и знал несколько языков! В остальном же слова Ростопчина близки к истине. Так вот, под началом Матвея Мамонова в московском Сенате служил молодой чиновник, который, подобно начальнику, пробовал себя как поэт. Он сочинил сатиру на московских аристократов, прогуливающихся по Тверскому бульвару, и имел неосторожность показать ее тем, кому не следует, то есть людям бессовестным. Доброхоты донесли «кому следует», и сатира легла на стол Гудовичу. Тот с обычным самодурством велел тут же арестовать автора-дворянина!

«Это взорвало графа Мамонова, - пишет Кичеев. - Дождавшись первой пятницы, то есть общего собрания сената, где присутствовал и главнокомандующий, - граф Мамонов, против обыкновения, и сам приехал в общее собрание. По окончании доклада дел, когда граф Гудович встал и хотел выдти из собрания, граф Мамонов загородил ему собой дорогу у дверей и стал громко требовать ответа: как он мог, не снесясь с ним, арестовать его чиновника?»

Тут Мамонов, спасая беднягу-стихотворца, бил в самую точку: «процедурное» нарушение было налицо, а самодура во все времена лучше всего ловить на несоблюдении им бюрократических правил! Как все хамы и наглецы, Гудович был трус. Он велел освободить чиновника (на свое счастье, тот ни в чем не признавался, а прямых доказательств его авторства не было - стихотворец не подписал свою сатиру). Освободив же, накатал в Петербург, самому царю, жалобу на неуважение и грубость графа Мамонова в отношении его, имеющего много заслуг перед отечеством, притом старшего по чину и возрасту человека (тут он тоже бил в точку и был по-своему совершенно прав). Александр I сделал Матвею Александровичу письменный выговор. А подчиненные готовы были носить молодого графа на руках: начальник-заступник, начальник, который не предает в трудный момент, - всегда любим и почитаем! Царь же терпеть не мог тех, кого считал молодыми выскочками, играющими в оригиналов (например, Александр, в отличие от Николая I, ненавидел Пушкина невзирая на его таланты - или же именно за них). И граф Матвей Мамонов явно был мысленно взят им на заметку в качестве такового самонадеянного оригинала.

Впрочем, граф Матвей умудрился неприятно удивить государя еще двумя годами раньше описанного! Да, в декабре 1809 года царь приехал в Москву и присутствовал на балу в Благородном дворянском собрании. (Тот «первый бал Наташи Ростовой», который у Толстого происходит 31 декабря 1809 года в Петербурге «у екатерининского вельможи» «на Английской набережной» - писательская выдумка, а этот действительно был.) Матвей Мамонов уже считался по богатству в первых московских женихах, вокруг него пробовали роиться тятеньки и маменьки, и кто-то из них, несолоно хлебавши, зловредно стукнул царю: а вот молодой граф Мамонов, что вот там стоит, уж очень горд и не танцует! И так он всегда. Александр много знал про прежние дела своей бабки, помнил Мамонова-отца и ему любопытно было присмотреться по-царски к верзиле сыну. Он велел подвести к себе юношу.

- Отчего ж вы не танцуете, граф? - вопросил царь, отслушав этикетные приветствия. Матвей ничего не ответил и только молча поклонился. Наступила пауза.

- А впрочем, граф, я знаю: вы предпочитаете нашим легкомысленным танцам занятия делами! - с ехидцей обронил, наконец, Александр I и знаком отпустил Матвея.

Так «отличился» нестандартным поведением граф Мамонов впервые. С Гудовичем он еще раз «отличился». И наконец теперь опять - захотел превзойти всех в патриотизме! Когда молниеносная молва разнесла по длинноязыкой допожарной Москве, что он хочет пожертвовать всем своим состоянием, «некоторые маменьки после того заметили, - как тонко иронизировал позже Пушкин, - что граф уж не такой видный жених». Впрочем, дело обошлось не потерей состояния, а лишь полком, и тем граф поневоле восстановил свою матримониальную репутацию.

Однако пойдем же дальше, дорогой читатель. Итак, рекомый генерал во главе собственного воинского соединения... «Московский казачий графа Дмитриева-Мамонова полк». В двадцать два года такое окрыляет. Все поздравляли графа Матвея. Только родная тетка фрейлина Прасковья Матвеевна была недовольна.

- Тебя готовили в министры, а не в генералы! Лучше бы ты передал в казну миллион рублей иль более, а они уж распорядились бы, на что его потратить.

И действительно, с генеральством у Матвея Александровича сразу не заладилось. Ко дню Бородина полк еще не был толком укомплектован, и люди не успели пройти должной боевой притирки. Но в деле мамоновцы (по крайней мере, их часть) все-таки были.
   

Главный герой пушкинского «Рославлева» погибает на бородинском поле именно в составе полка Мамонова. Это литература, а не историческая реальность. А вот тот самый князь Петр Андреевич Вяземский, известный поэт и впоследствии друг Пушкина, вступил в мамоновский полк и участвовал в бородинском сражении взаправду. Под ним были убиты две лошади. (В этом полку служил еще один поэт, и какой - Василий Андреевич Жуковский!) Позже Вяземский вспоминал: «Мой казацкий мундир мамоновского полка, впрочем не совсем казацкий, был неизвестен в армии. Он состоял из синего чекменя с голубыми обшлагами, на голове был большой кивер с высоким султаном, обтянутый медвежьим мехом...».

В пылу сражения подскакивает к Вяземскому незнакомый офицер и заговаривает - что ему сразу заметилось - по-русски (а не по-французски, как обычно, по этикету, между тогдашними дворянами). Вяземский по-русски и отозвался, объяснив, что он мамоновского полка. Офицер как бы с облегчением говорит тогда:

- Знаете, этот мамоновский кивер может сыграть над вами очень плохую шутку. Сейчас я перехватил казачину, летевшего на вас - уже с пикой наперевес! А он ни в какую, рвется вперед и еще мне же кричит: «Вы посмотрите, ваше благородие, куда врезался проклятый француз! Да как он к нам залез в линию?!»

Про личное участие в битве графа Матвея сведения комканые - но ясно, что сам он храбро сражался во главе своего полка, а тот был в составе московского ополчения (из которого полегло ужасно много народу). Позже, за бои под Тарутиным и Малоярославцем, он был награжден золотой саблей с надписью «За храбрость». По-тогдашнему это как орден.

Сдали из стратегических соображений Москву. Опять слово очевидцу Вяземскому:
«По занятии Москвы французами граф Мамонов перешел в Ярославскую губернию с казацким полком, который он сформировал. Пошли тут требования более или менее неприятные, и кляузные сношения, и переписка с местными властями по части простоя, перевозки нижних чинов и других полковых потребностей. Дошла очередь и до губернатора. Тогда занимал эту должность князь Голицын (едва ли не сводный брат князя Александра Николаевича)».

Трудно судить, почему губернатор на официальное письмо Мамонова (шефа полка!) вздумал отвечать, начав с оборота «Милостивый государь мой!» - оборота, который полагалось адресовывать лицу много ниже положением, чем пишущий. Князь Матвей опять, как и в случае с Гудовичем, взорвался. Он написал губернатору снова, но теперь и резко и колко. А закончил так: «После всего сказанного мной выше предоставляю вашему сиятельству самому заключить, с каким истинным почтением остаюсь я, милостивый государь мой, мой, мой, мой, мой, мой, мой... (он написал десятка три этих «мой»!), вашим покорнейшим слугой».

Тем временем Наполеон, сообразивший, во что влип, ринулся из охваченной пожарами Москвы назад - и началась победоносная осенняя, затем зимняя кампания. Полк Мамонова в ней участвовал наряду с другими казачьими соединениями. Но уже начало проявляться то, что, наверное, рано или поздно неизбежно проявляется на войне при очень уж добром командире.

«Мамоновцы, - вспоминает Кичеев, отличались своеволием».

А Вяземский говорил со вздохом: - Генерал-майорство обратилось в беду ему! Он всегда был тщеславен, а эти отличия перепитали его гордость. К тому же он никогда не готовился к военному делу и не имел способностей, потребных для командования полком. Пошли беспорядки и разные недоразумения. Он даже дрался на поединке с одним из своих же штаб-офицеров, кажется, Толбухиным».

Перешли границу, и тут случилась беда. Полк остановился на ночь в каком-то немецком селении. Рядом расположились ставшие снова нашими союзниками свежеосвобожденные русскими от власти «узурпатора» австрийцы. Что именно произошло, кто был прав, кто виноват, судить с дистанции почти в два века уже невозможно. Ясно только, что среди главных виноватых были водка и шнапс, и что была групповая драка русских с австрийцами (дошло до сабель!), а в селении начался пожар. Наказали ли австрийские начальники своих, я не знаю. Но хотя граф Матвей немедленно заплатил убытки хозяевам тронутых огнем домов, наши мамоновцев наказали. Происшествие расследовал генерал-полицеймейстер, немец на русской службе, Эртель. Мамонов и с ним не сумел развести дипломатию (к которой явно вообще не был способен!). Эртель соответственно «подал» дело царю. Вышел приказ: полк расформировать.

В «Старой записной книжке» Вяземского значится, что «полк был переформирован: мамоновские казаки были зачислены в какой-то гусарский полк. Таким образом патриотический подвиг Мамонова затерян. Жаль! Полк этот под именем Мамоновского должен был сохраниться в нашей армии в память 1812 года и патриотизма, который воодушевлял русское общество».

Мудрые слова.

Графа Мамонова назначили «состоять» при дивизионном начальнике 2-й конно-егерской дивизии. Чин генерал-майора ему сохранили, но впредь лишили всякой самостоятельности. Это был удар! Вяземский говорит: - Нет сомнения, что уничтожение полка должно было горько подействовать на честолюбие графа Мамонова; но он продолжал свое воинское служение и был, кажется, прикомандирован к генерал-адъютанту Уварову.

Между тем мы взяли Париж, о коем событии подробно писал я в исторической композиции «Капитуляция Парижа» («Новая Россия», 1995, № 4).
Во Франции Матвей Мамонов крепко и навсегда подружился с Михаилом Федоровичем Орловым, героем этой капитуляции. Орлов в одиночку взял Париж в ночь с 30 на 31 марта 1814 года! Это реальный исторический факт, хотя малоизвестный. Тем не менее факт: ему, русскому парламентеру, неожиданно для нашего командования сдались защитники осажденного Парижа - маршалы Мармон и Мортье. Русские условия капитуляции Парижа Орлов дерзко и вдохновенно импровизировал перед ними на чистейшем французском языке (попросту сам придумал, хоть и не имел на это полномочий)... Орловские условия были приняты! Михаил Орлов с этого момента станет героем моего повествования, а потому о нем надо рассказать еще хоть немного. (Подробно о нем можно прочитать в брошюре: Ю. Минералов. М. Ф. Орлов. М., 2001.)

Он был старше Матвея всего двумя годами. Париж он брал (повторяю, в одиночку, и это правда, как ни трудно в такое поверить!) совсем молодым полковником, а за этот подвиг стал генерал-майором. Сравнялся в чине с Мамоновым. Но он-то был настоящий боевой офицер, кадровый военный. Еще в 1805 году юнкером кавалергардского полка храбро сражался под Аустерлицем. Весь 1812 год - под огнем, даже партизанил какое-то время подобно другу своему, поэту-гусару Денису Давыдову (с Денисом Давыдовым Матвей Мамонов тоже подружился). Михаил Федорович Орлов - родной племянник знаменитым Алексею и Григорию Орловым, сын их младшего брата Федора. Родители и родственники у него и Мамонова - из одной «теплой компании» екатерининских фаворитов! Так что Орлову с Мамоновым, как говорится, было что вместе вспомнить. Вместе вознегодовать тоже было на что, и Денис Давыдов тут, конечно, присоединял свой голос к их голосам.
Возмущение «деспотизмом» и жажда неких благих реформ тогда охватили всю офицерскую молодежь. Но у трех друзей были и личные мотивы.
Матвей Мамонов чувствует себя несправедливо наказанным уничтожением собственного полка (действительно - сущее вредительство, как правильно говаривали в советское время!); вместо подвигов во славу отечества он принужден «состоять», то есть без дела слоняться, при армии в неопределенном статусе.

Михаил Орлов, в одиночку избавивший русскую армию от великих потерь при штурме хорошо укрепленного Парижа, а Париж от великих разрушений русской артиллерией (в третий раз повторяю - в одиночку взявший огромный город, чему и прецедентов в истории нет!), Орлов был произведен за это царем в следующий чин, а затем - затем быстро и умело навсегда оттерт самолюбивым Александром от каких-либо новых подобных дел! Инициативность, как известно, раздражает начальство. О его подвиге уже в ближайшие годы постарались забыть. Даже один из наших лучших военных историков XIX века М. И. Богданович писал о роли Орлова во взятии Парижа глухо - он просто мало имел о нем конкретных официальных сведений (хотя, видимо, читал записки самого Орлова).

Денис Давыдов оскорблен с особой бюрократической тупостью и жестокостью: он, герой 1812 года, был произведен из полковников в генерал-майоры (это всеми и ожидалось как совершенно естественный акт командования). Но вскоре последовало «разъяснение», что это-де по ошибке. Он уже успел надеть генеральский мундир, принять поздравления - и вдруг опять полковник! Генеральские эполеты с человека снимают за большую вину, и не станешь объяснять каждому встречному столбу, что ты-то ни в чем не виноват. Дениса Давыдова все же снова сделают генерал-майором через год - но каково было ему жить этот год!

Три слишком ярких человека...

У Дениса Давыдова был и разум и кругозор крупного государственного деятеля. Легкомысленный гуляка-гусар - это герой его стихов, не он сам. Он говорил в своих «Записках»: «Налагать оковы на даровитые личности и тем затруднять им возможность выдвинуться из среды невежественной посредственности - это верх бессмыслия. Таким образом можно достигнуть лишь следующего: бездарные невежды, отличающиеся самым узким пониманием дела, окончательно изгонят отовсюду способных и просвещенных людей, кои либо удалятся со служебного поприща, либо, убитые бессмысленными требованиями, не будут иметь возможности развиться для самостоятельного действия и безусловно подчинятся большинству...
Горе ей, России, если к тому времени, когда деятельность умных и сведущих людей будет ей наиболее необходима, наше правительство будет лишь окружено толпою неспособных и упорных в своем невежестве людей».

Мамонов и Орлов стали замышлять тайное общество. Давыдов же слушал их отстраненно, подымливая длинным чубуком...

- Орден Русских Рыцарей, благословляемый на брань собором православных патриархов! - бушевал Мамонов. - Самодержавие ограничить! Рабство в России упразднить! Винных откупщиков-кровососов под суд! Иноземцев гнать со всех государственных постов, ими занимаемых! Лихоимцев да взяточников казнить торговой казнию, а то и смертью! В армии ввести русское платье - не обезьянничать более киверами да эполетами западных европейцев!

Орлов аплодировал графу Матвею и, чокнувшись с ним, сказал, что первый записывается в его Орден. Оба выжидающе уставились на Давыдова. Но Денис и ухом не повел. - Это все для мечтаний да еще для стихов неплохо. Только что до самодержавной власти - по мне лучше один тиран, да великий и победоносный! А ваша республика, парламентское ваше правление, - всегда просто масса маленьких мерзких тиранчиков, подкрашенных завлекательными словами, коими они лишь обманывают народы.

Огромный князь Матвей сграбастал маленького Давыдова в свои объятья медведя-добряка:
- Люблю прямоту твою, Денис Васильевич! Только государи наши, которые после Елизаветы Петровны пошли - они никакие не великие государи, не Романовы и не русские вовсе, а происходят от немцев-голштинцев!

Орлов расхохотался. Уж Орловы знали, кто была Екатерина и кто - ее потомки.

После смерти Царь-девицы Елизаветы Петровны Романовой много чего начудесила в России История!

Между разгоряченными шампанским приятелями дальше разговоров тогда, само собою, не пошло. Но Мамонов имел неосторожность записать этакие пункты в виде устава своего придуманного «Ордена». Много позже, когда на него обрушится беда, всякое лыко из сего устава станет ему в полицейскую строку. Как, впрочем, и Орлову.

А Денис Давыдов навсегда останется при своем трезвом воззрении: монархия не подарок, но без нее будет еще хуже! Лет через пять собственный двоюродный брат Василий Львович Давыдов стал вербовать его уже в серьезную организацию - в декабристское общество.

Денис пожал плечами:
- А что у вас за общество, в чем цель? - У нас что-то вроде Тугендбунта.
(Тугендбунт или Тугендбунд - известное немецкое «тираноборское» тайное общество тех времен.)
- Полно, брат, я этого не понимаю! Бунт так бунт русский: тот хоть погуляет да бросит, а немецкий - гулять не гуляет, а только мутит всех. Я тебе прямо говорю: если устроите свой бубибунт, я с гусарами пойду его усмирять!

В те же будущие годы он со всей резкостью оценит и революционные мечтания Мамонова с Орловым - в письме к общему близкому приятелю генералу Киселеву: «Мне жалок Орлов с его заблуждением, вредным ему и бесполезным обществу; я ему говорил и говорю, что он болтовнею своею воздвигает только преграды в службе своей, которою он мог быть истинно полезным отечеству. Как он ни дюж, а ни ему, ни бешеному Мамонову не стряхнуть абсолютизма в России... Орлов об осаде и знать не хочет; он идет к крепости по чистому полю, думая, что за ним вся Россия двигается, а выходит, что он да бешеный Мамонов, как Ахилл и Патрокл, которые вдвоем хотели взять Трою, предприняли приступ...».

Александр Павлович I почитал себя не только большим полководцем, но и тонким политиком. Что до второго - небезосновательно, хотя политик он был в бабку, склонную к беспринципному политиканству. Среди вернувшихся на Родину офицеров пошли слухи, что царь намерен дать Польше конституцию (напоминаю, что Польша тогда входила в состав Российской империи, хотя и автономно). Патриоты были возмущены: как, Варшаве, только что изменнически передававшейся Наполеону - конституцию да парламент, а России - ни черта?! (Слухи вскоре оказались верными.)

Прямой Михаил Орлов бросился к царю и к временщику Аракчееву со своими доводами и соображениями против затеваемого. Результат: испорченные отношения с тем и с другим, перевод из гвардии, из генерал-адъютантов в армию, в Киев, начальником штаба четвертого пехотного корпуса.

Прямолинейный Матвей Мамонов (бешеный Мамонов) написал царю дерзкое прошение об отставке. Проект этого его письма, доведенный до беловика, и явно близкий к тому, что довелось царю прочитать, сохранился:

«Всемилостивейший государь!
Генерал-адъютант Уваров, который будет иметь счастие поднести вашему императорскому величеству сие верноподданнейшее писание мое, донесет вместе вашему императорскому величеству о болезненном и расстроенном состоянии здоровья моего, пострадавшего сии последние времена от оскорбляющей меня мысли, что я и служение мое престали быть угодными вашему императорскому величеству.
Лишенный по одержащей меня болезни возможности не токмо находиться при войсках, но и нести какую-либо службу, я умоляю ваше императорское величество уволить меня от оной, с ношением мундира, лишения коего я, кажется, не заслужил.
Будьте уверены, всеавгустейший и премилосердый монарх, что я поспешу посвятить себя паки службе вашего императорского величества, коль скоро получу облегчение.
В миллионах подвластных отеческому скипетру вашего императорского величества находятся всеконечно тысячи и тысячи преизобилующие предо мною познаниями и знаменитыми и полезными качествами, но ни един всеконечно не может похвалиться превосходить меня пламенною любовию к отечеству, благодарностию и приверженностию к особе вашего императорского величества. Есмь по гроб в. и. в. верно подданный Матвей Мамонов».

Вот такое письмецо августейшему монарху... Впрочем, отставку он получил незамедлительно. Даже съездил за границу «для лечения». Надо сказать, попытка подлечиться после пережитых потрясений действительно могла иметь место.

Читатель, о том, что последовало дальше, рассказали многие мемуаристы, и в главном они сходятся. Например, слово Кичееву:
«По возвращении из-за границы начинается странная жизнь графа Матвея Александровича. Будучи от роду не более 26 лет, он поселился в подмосковном своем селе Дубровицах и сделался не только совершенным затворником, но даже невидимкой. По отданному один раз навсегда приказу, в известные часы, ему подавались чай, завтрак, обед и ужин; так же подавалось ему и платье и белье, и все это в отсутствии графа убиралось или переменялось. Таковой образ жизни продолжался несколько лет, безо всякой перемены. Управление имениями и все распоряжения по дому делались по письменным его приказам и запискам». (Управление было либеральным: граф Матвей брал с крестьян по десять рублей оброку, а соседи-помещики - те по восемьдесят!)

Остафьево Вяземского совсем недалеко от Дубровиц Мамонова, и в Остафьеве слышали о делах князя Матвея примерно то же самое. Вяземский записывает про Мамонова: «По окончании войны он присоединился в Москве к обширному кружку недовольных: порицал, фронидировал, бранил». Но съездив за границу, граф и у Вяземского меняется: «В течение нескольких лет он не видал никого даже из прислуги своей. Все для него потребное выставлялось в особой комнате; в нее передавал он и письменные свои приказания. В спальне его были развешаны по стенам странные картины каббалистического, а частью соблазнительного содержания».

Между тем Михаил Орлов добился назначения командующим 16 пехотной дивизией в Кишиневе. Зимой он поехал в отпуск на родину - в Москву. В «фамусовской» Москве ему такого наговорили про Мамонова, такого наплели, что он решил немедленно отправиться в Дубровицы. Сейчас это сорок минут с Курского пригородной электричкой до Подольска, а там минут десять местным автобусом (Дубровицы уже превратились в подольскую окраину). Тогда это была дорога куда как дольше, но зато - с ямщиком да по русским снегам!

В имении генерал в эполетах наделал переполоху. Суетилась дворня, что-то бормотал управитель... Орлов прямиком добрался до заветной двери. Стучал, грохотал в нее - безрезультатно. Тогда внезапно остановился и вслушался. Понял: там, за дверью, затаился человек. Богатырь Орлов окинул дверь взором стратега. Дубова и крепка. Что ж, на войне, как на войне! Он вышиб дверь одним ударом. За ней стоял в халате граф Матвей Александрович - бледный добела и заросший тучной бородой. Край бороды он явно пытался подстригать сам - неловко и неровно.

Орлов вообще-то умел влиять на умы людей - доказательством тому и Париж, и кишиневская дивизия (солдаты его боготворили). Но здесь коса нашла на камень, не то запоздала его помощь. Он так и не смог вытащить назад, к людям, своего одичавшего друга. Какие речи между ними были - неизвестно, однако уже через несколько часов Орлов поворотил в Москву.
Граф же Матвей продолжил по полной программе свои далеко зашедшие чудачества. Впрочем, из-за скрытности Мамонова о них известно лишь на основе московских пересудов, повторенных мемуаристами. А пересуды первопрестольной - тот еще источник информации! Говорили, что Мамонов строит в своем имении неприступную крепость. Днем делает чертежи - где быть бастиону, где подземному ходу. А ночью, чтоб никто его не видел, выбирается из дворца для осмотра строительства и самолично втыкает колья на местах будущих стен да башен. Говорили, что уже и пушки закуплены. Говорили, что из дворовых граф составил роту солдат, и чуть ли не приказчик их по его приказу муштрует, а он из окна тайно подглядывает.

Что ж, от добровольного одиночества трудно не ошалеть... С другой стороны, уж очень провокационно выглядит это злословие. Мамонова как будто всем длинноязыким миром пытались выцарапать из его тихой обители, несуразными слухами привлекая внимание властей. Но даже если перечисленное - правда, это лишь внешняя сторона поступков графа Матвея. В советское время даже родилась по поводу его затворничества и предполагаемого возведения крепостей ученая концепция, так и просящаяся в приключенческий роман. Автор ее, впрочем, хотел не роман написать, а вписать новую страницу в исследование истории революционеров-декабристов. Им был профессор Ю. М. Лотман, разносторонний ученый-литературовед. Он заявлял, что «утвердившийся в исследовательской литературе образ Мамонова - случайного человека в декабристском движении, уже в 1817 г. сошедшего с ума и заботливо отданного правительством на излечение, мало соответствует действительности». Он принял на веру все, связанное с крепостью, и утверждал: Мамонов вел скрытный образ жизни, ибо собирался поднять в Дубровицах личное восстание против самодержавия, которое из Кишинева «вполне» поддержал бы своей дивизией Орлов. О том, как Ю. М. Лотман когда-то меня всем этим заинтересовал, как я поехал в Дубровицы искать правды и как был там поневоле разочарован столкновением высокохудожественной теории с простой жизненной реальностью, я рассказал однажды в большой статье «Да это же литература!» (журнал «Вопросы литературы», 1987, № 5).

Дело в том, что сам Юрий Михайлович преподавал в далеком эстонском городке Тарту, концепцию свою создал там в кабинетных условиях, а в Дубровицах перед этим не побывал. Подмосковье он вообще представлял себе относительно и дубровицкую реку Десну упорно называл «Двиной», а не Десной. Однако знал из источников, что мамоновская постройка сохранилась.

Сохранилась. Я сразу ее приметил за рекою лет двадцать назад, сойдя с подольского автобуса. И стены, и надвратные башенки. Но когда я перешел реку и забрался в «крепость», это оказались декоративные башенки и декоративные стены (в пару кирпичей толщиной). Князь Матвей построил в Дубровицах красивый конный двор, стену которого можно пробить простой кувалдой, и который, соответственно, никакого военного значения иметь при его жизни не мог.

Из такой конюшни бунт не начнешь. (Да и Кишинев даже в век железных дорог и авиатранспорта далековато от Дубровиц, но это особая тема.) Красивой зубчатой стеной такой же не военной толщины и высоты был окружен и хозяйственный двор - тоже с псевдоготическими воротами (стена еще есть на позднейших дагерротипах); граф Матвей охватил ею также церковь Знамения и, видимо, потянул вокруг усадьбы, но не достроил (позже ее в основном разобрали новые владельцы - а доламывали наши мастер-ломастеры за несколько лет до Великой Отечественной)... Вообще все связанное с «крепостями» Мамонова и подготовкой им «вооруженного восстания», захватывающе интересно, но совершенно недостоверно. В годы этой якобы «подготовки» граф Матвей уже слишком глубоко ушел в себя, да в себе и увяз. Иное дело - что там такое фантазировали (о его занятиях вообще и об этой его расточительной затее с декоративной стеной в частности) московские тятеньки и маменьки, коих продолжал будоражить сей завидный, но недосягаемый жених. Сплетнями своими они нагнетали атмосферу и объективно подталкивали власти к принятию мер против «безумца», пускающего капиталы на ветер.

(После моей статьи в «Вопросах литературы» Ю. М. Лотман перестал публиковать, что Мамонов строил в Дубровицах крепость. В словаре «Русские писатели. 1800 - 1917», во втором томе, он в 1992 году дипломатично повествует взамен, что Мамонов превратил Дубровицы в «укрепленный лагерь». Трудно понять, что это за новый поворот увлекательного - действительно увлекательного! - сюжета. Видимо, автору ассоциативно припомнилось нечто древнеримское - гладиатор Спартак, не то Цезарь с Помпеем... Но с «фортецией» - о которой, в отличие от римского «лагеря», хотя бы мемуаристы что-то рассказывают, - кажется, всё. Никакую крепость Мамонов не строил. Он просто рыцарственно-романтически украшал свое имение.)

Что же на самом деле произошло с этим благородным и талантливым человеком - но скорее мечтателем, чем действователем, скорее фрондером в речах, чем потенциальным бунтовщиком? Судьба наносила его ранимой душе удар за ударом. Он же - по личному складу своему - преувеличивал их силу десятикратно. Равнодушие человеческое, злоба, подлости, зависть, высокомерие сильнейших - все это, конечно, было им испытано. Но не им же одним, в самом деле, - просто другие все это выдерживают. Он не выдержал. Как загнанный зверь, он скрылся наконец от людей один в дальнем уголке своего дома. Чтобы сделать такое, надо уже быть слегка не в себе. Сделав же это, обречешь себя на гибель: одиночество способно в три-четыре года скрутить и сильную психику.

Все пресеклось в одночасье. Московским генерал-губернатором сделался тогда князь Голицын. Знакомая фамилия. Тут, как по заказу, в Дубровицах произошла туманная история, более менее достоверно известная часть которой такова. Граф Матвей в припадке бешенства за что-то избил своего камердинера (по другим слухам - купца Негри)! Очень может быть, что и за дело - хотя все-таки лучше бы ему кулачищи не распускать... Во всех смыслах лучше бы. Битый ринулся жаловаться в Москву, где умудрился с этой жалобой добраться аж до генерал-губернатора. Голицын отправил в Дубровицы разбираться своего адъютанта с соответствующим предписанием, угрожая Мамонову назначением над ним опеки. Кичеев рассказывает:
«Адъютант приехал в Дубровицы в самый обед графа, без доклада прямо явился к нему и предъявил генерал-губернаторское предписание. Граф пробежал предписание, изодрал его и бросил в чашу с супом, а адъютанта не очень учтиво просил удалиться».

Голицыну же он написал бешеное письмо. Вот из него фрагменты:
«Милостивый государь князь Дмитрий Владимирович!
На письмо вашего сиятельства от 23-го, сейчас мной полученное, должен я вам сказать, милостивый государь, что что вы надо мною опеки учредить не можете и не смеете, ибо я не малолетний и не сумасшедший, что крепостных людей, которые у меня в доме, я не престану наказывать телесно, когда по усмотрению моему окажутся они того достойными: ибо право наказывать крепостных людей палками неразрывно сопряжено с политическим и частным домостроительством Российского государства...» (граф Матвей дальше длинно, путано, хотя и не без иронии распространяется на эту тему, несколько раз с наигранной «кровожадностью» повторяя, что дескать, коль живу в такой стране, где владею рабами, то бил, бью и буду бить - не жаловаться же мне на рабов в полицию).
«Ваше сиятельство до начертания письма вашего от 23-го февраля, которым вы грозите учредить надо мною опеку, ваше сиятельство, говорю я, должны бы размыслить и о достоинстве имени лица, к которому вы дерзнули обратить ваши угрозы, о степени уважения, коим оно некогда пользовалось в отечестве. Ваше сиятельство, как гражданин совершеннолетний, должны знать, что вам не дано грозить совершеннолетнему гражданину и вельможе Империи и как бы вы смели писать это мне, к человеку, который предшествует вам по всему на свете, кроме табели о рангах!
Я, милостивый государь, в отставке и оставил военную службу императора во избежание грубостей, подобных тем, каковыми преисполнено письмо ваше ко мне, - письмо невероятное...
Знайте, милостивый государь, что я писал не к генералу от кавалерии и к вам писал не генерал-майор, а всегда готовый встретить вас шпагою и пистолетом. Милостивый государь, вашего сиятельства покорный слуга. На подлинном подписано граф Дмитриев-Мамонов».

(Словом, вызвал на дуэль всесильного генерал-губернатора, который по своему положению как раз мог и арестовать его, и опекой унизить.)

Московский почт-директор А. Я. Булгаков сообщал в эти дни брату-сенатору: «Граф писал точно к Голицыну, князю Дмитрию Владимировичу, и вызвал его на пистолеты... Экая голова! Государь дал князю волю делать, что он заблагорассудит. Неизвестно, какие князь примет меры; но, кажется, опеки не миновать. Нельзя не сожалеть о Мамонове: при молодости, богатстве и уме будет иметь весьма несчастный конец».

За ним приехали.

Возглавлял экспедицию адъютант Голицына Василий Толстой, но о самом аресте слухи противоречивые. Читатель, позволь уж без подробностей, то есть без муссирования этих слухов - они не для излагающего факты реалиста, а для фантазера вроде Александра Дюма. Тут и тайное проникновение в кабинет - чтоб украсть чем-то страшную для полиции графскую шпагу, и бешеное сопротивление Матвея Александровича с избиением полицейских ножкой кресла, и, напротив, мирная сдача властям... Кичеев рассказывает, что когда графа Матвея Мамонова вывели из дворца, окрестности уже кишели тысячами его обеспокоенных крестьян. Неожиданно для полиции и солдат «он обратился к ним с такими словами: «Неужели, православные, вы меня выдадите?» Крестьяне тотчас окружили графа и хотели остановить поезд. Но граф успокоил их, сказав, что он пошутил и что ему надо ехать в Москву».

Вспоминают, что когда власти предержащие наконец силой взяли графа Матвея из Дубровиц, привезли в Москву, назначили над ним опеку и лечение от сумасшествия (тогдашними примитивными методами), то он некоторым москвичам казался нормальным - тому же Вяземскому, например («Нет здесь Орлова! - вздыхал Вяземский. - Мамонов остается в когтях один»; впрочем, в другом месте именно он предположил, что граф был не в себе еще с 1817-го года).
Вспоминают о философских и политических беседах с «безумным» графом, в которых он как раз проявлял глубокий оригинальный ум.
Да и у нового царя, Николая I, явно какое-то время были сомнения - сумасшедший граф Мамонов или просто фрондирует, раздуваясь от гордости, как в былые времена, а то, глядишь, и распоясался в декабристском духе - ведь уже будучи перевезен в Москву, тот отказался ему присягать (при восшествии Николая на престол).
Подобно старшему братцу, новый царь мог и возненавидеть за гордыню графа Матвея (как возненавидел он его друга Орлова - отказавшегося давать ему показания о декабристах). Вообще многие из тогдашних сильных мира сего графа Матвея ненавидели.
Именно при Николае его быт был подчинен нелепому расписанию, отдающему не больницей, а казармой, и докторами были сделаны некие Маркус и Эвениус. Оба держались неописуемо нагло, а кто-то из них вдобавок бесил его своим неразборчивым шепелявым местечковым выговором.Александр Павлович Романов - известный своим двоедушием дядя, да и прямой-крутой Николай Павлович был не подарок. Но вряд ли сам факт опеки над Мамоновым и сам факт его лечения - это «зверства царизма», злонамеренное уничтожение психически здорового человека и революционера, как доказывал Ю. М. Лотман.
Просто если б он не раздражал сильных мира сего, он мог бы еще долгие годы больной прятаться в Дубровицах. Раздражал, наконец, «достал» их - и за него взялись. Стали (по-солдафонски) «приводить в чувство».
А периоды нормальности бывают, наверное, при определенных недугах! Тогда и глубокомыслие возвращается - на время. И распоряжения по хозяйству отдаются разумные. Но вспоминают ведь и противоположное: его буйство, его смирительные рубашки, как он сиживал под потолком на шкафу и т. д. и т. п. - считая это все проявлениями ненормальности. Я же лично был в свое время поражен одним: тем, как неузнаваемо изменился к началу 1820-х годов его почерк.

Когда время от времени «светлый промежуток» прерывался, бедный граф Матвей Александрович дикими каракулями начинал сочинять «государственные указы», которые подписывал: князь Владимир Мономах.

Он лежит в Донском монастыре. Как и его отец с матерью.

0

8

https://img-fotki.yandex.ru/get/30602/199368979.25/0_1c1ed6_affd5f3c_XXXL.jpg

Н.И. Аргунов. Портрет графа А.М. Дмитриева-Мамонова. 1812. Государственная Третьяковская галерея.

Изображён в мундире Кавалергардского корпуса, с штаб-офицерским шейным знаком л.-гв. Преображенского полка, с орденами Св. Александра Невского, Св. Анны и Белого Орла. На кресле – генерал-адъютантская трость.
Портрет посмертный. Лицо написано с портрета кисти М. Шибанова. Композиция повторяет портрет А.Д. Ланского работы Д.Г. Левицкого.

0

9

Ю. Лотман

Граф Матвей Александрович Дмитриев-Мамонов (1790--1863), потомок старинного рода смоленских князей, считал себя по прямой линии происходящим от Рюрика. Род Дмитриевых-Мамоновых утратил богатство и знатность (восстановления княжеского титула Мамоновы добились лишь накануне Февральской революции), но после того, как отец будущего декабриста в течение краткого времени был фаворитом Екатерины II, Мамоновы получили графское достоинство и сделались одной из богатейших семей России.
М. А. Мамонов получил блестящее домашнее образование и быстро продвигался по служебной лестнице. Богатство, родство с министром юстиции поэтом И. И. Дмитриевым, прочные связи в самых высоких сферах петербургской бюрократии и московского барства гарантировали ему блестящую карьеру: семнадцати лет он был камер-юнкером, а двадцати -- обер-прокурором шестого (московского) департамента сената.

В то же время М. А. Дмитриев-Мамонов жил напряженной духовной жизнью. Внутренняя неудовлетворенность, поиски истины и общественной деятельности привели его к масонству.1
В 1812 году в зале Московского дворянского собрания Мамонов произнес блистательную патриотическую речь. Текст ее не сохранился, однако в черновиках повести Пушкина "Рославлев" имеется конспективная запись этой, по мнению Пушкина, "бессмертной речи": "У меня столько-то душ и столько-то миллионов денег. Жертвую отечеству".2 Мамонов пожертвовал отечеству все свое огромное состояние и снарядил на свои деньги и из собственных крестьян казачий полк, во главе которого в чине генерал-майора проделал зимнюю кампанию 1812 года, но во время заграничного похода был уволен в отставку.
После окончания Отечественной войны 1812 года М. А. Дмитриев-Мамонов сблизился с М. Орловым, Н. Тургеневым и, видимо, М. Н. Новиковым. Около 1815 года им было организовано конспиративное общество "Орден русских рыцарей" -- преддекабристская организация политического характера, в программу которой входил захват власти и широкий, план реформ. Неудовлетворенность тактикой "Союза благоденствия", видимо, побудила Мамонова и Орлова наметить план активных действий. Мамонов, запершись в своем подмосковном имении Дубровицы и окружив свое пребывание полной тайной, начал строительство укрепленного лагеря с крепостными стенами и артиллерией на расстоянии менее чем дневного перехода до Москвы. Орлов в то же время пытался получить дивизию в Нижнем Новгороде. О плане похода из Нижнего в Москву говорит также интересная деталь: в укрепленном поместье Мамонова хранились знамя Пожарского и окровавленная рубашка царевича Дмитрия,-- конечно, не как музейный реквизит: первое раскрывает план военной кампании, вторая -- мысль о ничтожности прав Романовых на престол. Правительству был подан донос. В результате Орлов был отстранен от командования и отдан под суд, а к Мамонову в Дубровицы был прислан шпион, после чего графа арестовали, привезли в Москву и подвергли домашнему аресту в собственном дворце, где он и находился до воцарения Николая I. Следствие по делу Мамонова не было приобщено к главному процессу и велось отдельно. Находясь под домашним арестом, Мамонов отказался присягать Николаю I, после чего он был объявлен сумасшедшим, заключен в задней комнате своего дворца под надзором полицейских агентов и подвергнут принудительному лечению. Вскоре он действительно сошел с ума. Долгие годы он провел не видя никого, кроме шпионов, тюремщиков, запертый в собственном дворце, заботясь о голубях и трогательно воспитывая единственное допущенное к нему лицо -- мальчика-идиота из числа его дворовых. Скончался он в 1863 году от несчастного случая.3
Сочинения Дмитриева-Мамонова, публиковавшиеся в "Друге юношества", никогда не перепечатывались.
       
1. Есть основания думать, что определенные черты облика Мамонова этих лет отражены в образе Пьера Безухова.
2. Пушкин, Полн. собр. соч., т. 8, кн. 2, 1940, с. 734.
3. См.: Ю. М. Лотман, М. А. Дмитриев-Мамонов -- поэт, публицист и общественный деятель. -- "Ученые записки Тартуского гос. университета", вып. 78, Тарту, 1959.

Л., "Советский писатель", 1971.

0

10


ЕЩЕ О ГРАФѢ ДМИТРІЕВѢ-МАМОНОВѢ

Выше, на стр. 91--102, напечатанъ очеркъ жизни гр. Дмитріева-Мамонова, соч. П. Г. Кичеева. Въ дополненіе помѣщаемъ письмо графа къ И. И. Дмитріеву съ приложеніемъ копіи его же письма къ князю Д. В. Голицыну. (То и другое сохранилосъ въ бумагахъ И. И. Дмитріева и сообщено намъ профессоромъ Ѳ. М. Дмитріевымъ). Въ этихъ письмахъ уже явственно обнаруживается умственное разстройство несчастнаго графа. Позднѣйшее состояніе его и образъ жизни описаны въ приводимой ниже статьѣ врача Малиновскаго, на которую указалъ намъ П. Г. Кичеевъ.
Тяжкая участь графа Мамонова, особенно поразительная по тому обилію вещественныхъ и умственныхъ даровъ, коими былъ онъ надѣленъ, а также загадочная обстановка его жизни и все еще не разъясненныя причины его умопомѣшательства подаютъ поводъ ко многимъ разсказамъ и толкамъ словоохотливой Москвы. Почти полвѣка принадлежалъ онъ къ числу диковинокъ и пестрыхъ явленій своеобразной Московской жизни и остается доселѣ предметомъ изученія психіатрическаго. Конечно не для празднаго любопытства и издѣвательства надъ злосчастною его памятью приводятся здѣсь нижеслѣдующія показанія. П. Б.
   

I. Письмо графа Дмитріева-Мамонова къ И.И. Дмитріеву.
   

"Милостивый Государь Иванъ Иваіювичъ!
Причиняемыя мнѣ издавна безпокойства и обиды принудили меня жаловаться здѣшнему военному генералъ-губернатору.
Онъ имѣлъ дерзость написать ко мнѣ, что возьметъ меня подъ опеку. Его-письмо (1), содержащее эту глупую угрозу, и мой отвѣтъ при семъ въ спискахъ вашему высокопревосходительству посылаю.
Въ томъ и другомъ письмѣ идетъ дѣло о политическомъ правилѣ, особливо касающемся до выгодъ и до правъ Россійскихъ дворянъ, и скажу болѣе, и до личной ихъ безопасности въ домахъ ихъ и деревняхъ; правда, что эта переписка касается и до личной моей чести, которую силился оскорбить князь Дмитрій Володиміровичъ, по недовѣдомымъ мнѣ причинамъ и въ такое время, когда я требовалъ его защиты и защиты ввѣренной ему полиціи но законамъ. Отвѣтъ мой его сіятельству, въ копіи при семъ къ вашему высокопревосходительству посылаемый, можетъ служить новымъ свидѣтельствомъ любви моей къ Отечеству, готовности моей говорить правду и не менѣе большую готовность наказывать дерзость и необузданность по мѣрѣ малыхъ моихъ силъ. Съ отличнымъ почтеніемъ и совершенною преданностію имѣю честь быть, милостивый государь, вашего высокопревосходительства покорный слуга графъ Дмитріевъ-Мамоновъ.
   
Февраля 28 ч. 1825 года, въ Москвѣ.

(Все письмо собственноручное).
Гр. Дмитріевъ-Мамоновъ обратился съ этимъ письмомъ къ И. И. Дмитріеву, какъ къ своему давнему покровителю и благопріятелю вѣроятно по той причинѣ, что Иванъ Ивановичъ. будучи министромъ юстиціи и обративъ вниманіе на замѣчательныя способности графа Мамонова, опредѣлилъ его въ 1810 году оберъ-прокуроромъ въ Московскій Сенатъ. (См. письма Карамзина къ Дмитріеву, Спб. 1866, стр. 126).
   
(1) Письма этого къ сожалѣнію у насъ нѣтъ, мы слышали, что между гр. Мамоновымъ и кн. Д. В. Голицынымъ были личныя неудовольствія еще въ 1813 году, въ чужихъ краяхъ вслѣдствіе непомѣрной заносчивости графа. П. Б.
   

2. Письмо графа Мамонова къ князю Д. В. Голицыну.
   
"Милостивый Государь князь Дмитрій Владиміровичъ!
На письмо вашего сіятельства отъ 23-го, сейчасъ мною полученное, долженъ я вамъ сказать, милостивый государь, что вы надо мною опеки учредитъ не можете и не смѣете, ибо я не малолѣтній и не съумасшедшій, что крѣпостныхъ людей, которые у меня въ домѣ, я не престану наказывать тѣлесно, когда по усмотрѣнію моему окажутся они того достойными: ибо право наказывать крѣпостныхъ людей палками неразрывно сопряжено съ политическимъ и частнымъ домостроительствомъ Россійскаго государства, что это право передано намъ отъ предковъ нашихъ. Я исповѣдую и это политическое правился что правительство не можетъ насъ лишить сего права безъ общаго и нарочитаго нашего согласія; къ тому же какъ и кому мнѣ жаловаться, когда полицейскіе маіоры и поручики отказываются придти ко мнѣ въ домъ выслушивать моя жалобы? Но жаловаться мнѣ, совершеннолѣтнему, урожденному дворянину, урожденному помѣщику и проч.... полицейскому офицеру и на кого, на крѣпостнаго человѣка, на раба? Какая подлость! И какъ повѣрю я, чтобы таковая подлость входила въ составъ благонамѣреній правительства?
Ваше сіятельство до начертанія письма вашего отъ 23-го февраля, которымъ вы грозите учредить надо мною опеку, ваше сіятельство, говорю я, должны: бы были размыслить и о достоинствѣ имени лица, къ которому вы дерзнули обратить ваши угрозы, о степени уваженія, коимъ оно нѣкогда пользовалось въ отечествѣ. Ваше сіятельство, какъ гражданинъ совершеннолѣтній, должны знать, что вамъ не дано грозить совершеннолѣтнему гражданину и вельможѣ Имперіи и какъ бы вы смѣли писать это мнѣ, къ человѣку, который предшествуетъ вамъ по всему на свѣтѣ, кромѣ по табели о рангахъ (1)!
Что же касается до мѣщанина Никанора Аѳонасъева, бывшаго у меня въ должности казначея, о которомъ вы пишете, что я намѣренъ былъ бить его палками, то я скажу вамъ, милостивый государь, что я подобныхъ ему мѣщанъ, особливо тѣхъѵкоторые были нѣкогда крѣпостными людьми князей Волконскаго и Голицыныхъ (2), никогда иначе и не наказываю какъ палками и плетьми и сажаніемъ въ колодки и кандалы, въ страхъ и въ обузданіе тѣмъ уличеннымъ наглецамъ, на которыхъ я вамъ жалуюсь. Да и онъ Никаноровъ былъ не однократно наказанъ палками, и наконецъ по моему приказанію фухтелями изъ рукъ того самаго частнаго пристава Захарова, о докладной запискѣ котораго вы ко мнѣ пишете.
Домоправителя у меня теперь нѣтъ; домоправитель мой молодой, отставной канцелярскій служитель, споспѣшествовалъ тѣмъ безпорядкамъ, которые кажутся вамъ невѣроятными, и я, по совершеніи надъ нимъ тѣлеснаго наказанія, согналъ его со двора.
Я, милостивый государь, въ отставкѣ и оставилъ военную службу Императора во избѣжаніе грубостей подобныхъ тѣмъ, каковыми преисполнено письмо ваше ко мнѣ, -- письмо невѣроятное, которое я потщусь содѣлать извѣстнымъ публикѣ. Всемилостивѣйшимъ увольненіемъ меня отъ службы возвратилось мнѣ столь вожделѣнное и рожденіемъ присвоенное каждому дворянину право мстить за личныя обиды. Ваше сіятельство, по приведеніи въ забвеніе, что вы князь Голицынъ и генералъ отъ кавалеріи, при особѣ Его Величества находящійся, и приведя на память, что вы Русской дворянинъ, гражданинъ и солдатъ, должны будете признаться, что письмо ваше отъ 23 февраля грубо и дерзко. Я не хочу призывать на помощь и адресуюсь къ вамъ лично, пребывая (увѣренъ) что и правительство не одобритъ той дерзости, которою вы возымѣли грозить мнѣ.
Знайте, милостивый государь, что я писалъ не къ генералу отъ кавалеріи и къ вамъ писалъ не генералъ-маіоръ, а всегда готовый встрѣтить васъ шпагою и пистолетомъ. Милостивый государь, вашего сіятельства покорный слуга. На подлинномъ подписано графъ Дмитріевъ-Мамоновъ".
   
Февраля 23 ч. 1825 г.
   
Его сіятельству князю Дмитрію Владиміровичу Голицыну въ собственныя руки.
На копіи собственноручно написано: "Съ подлиннымъ вѣрно. Графъ Дмитріевъ-Мамоновъ".
   
(1) Подчеркнутыя слова приписаны графомъ Мамоновымъ собственноручно.
(2) Въ этихъ словахъ слышна родословная гордость: дѣйствительно, Дмитріевы-Мамоновы, происходя отъ Мономаха, родовитѣе князей Волконскихъ и Голицыныхъ.
   

3. О болѣзни графа Мамонова.
(Военно-медицинскій журналъ, издаваемый медицинскимъ департаментомъ военнаго министерства. Часть L. No 2. Спб. 1848 г. въ статьѣ: "О помѣшательствѣ", П. Малиновскаго, состоящаго при военномъ медицинскомъ департаментѣ, бывшаго старшимъ ординаторомъ отдѣленія умалишенныхъ при Обуховской больницѣ, стр. 118).
Наблюденіе 15. Случай помѣшательства отъ самолюбія и славолюбія.
Гр. М***, вмѣстѣ съ знатностію происхожденія, богатствомъ и красотою, соединялъ въ себѣ обширный, гордый умъ, таланты и безмѣрное самолюбіе. Въ самой ранней молодости, счастіе баловало его: въ 19 лѣтъ отъ роду, онъ занималъ уже одну изъ значительнѣйшихъ должностей въ Сенатѣ; но этого было не достаточно для самолюбія молодаго гр. М***, -- онъ стремился дальше. Насталъ тяжкой и славной для Россіи 1812 годъ. Гр. М***, имѣющій громадное состояніе, собралъ на свой счетъ казачій полкъ и былъ назначенъ шефомъ этого полка, на 21 году отъ роду, онъ былъ произведенъ въ генералъ-маіоры, но здѣсь счастіе измѣнило ему, -- полкъ его былъ раскассированъ. Это обстоятельство дало сильный толчекъ самолюбію гордаго гр. М***, привыкшаго къ безпрекословному повиновенію окружающихъ, привыкшаго удовлетворять всѣмъ своимъ прихотямъ и капризамъ; теперь онъ считалъ себя оскорбленнымъ, характеръ его сдѣлался угрюмымъ и строптивымъ. Спустя нѣсколько времени, онъ отправился въ чужіе краи, и, тогда уже. начали въ немъ обнаруживаться признаки помѣшательства. Въ чужихъ краяхъ, онъ велъ странный образъ жизни, сталъ вѣрить въ магію и сдѣлался мистикомъ. Возвратившись назадъ, въ Россію, гр. М*** поселился въ своемъ истинно-прекрасномъ и богатомъ имѣніи, не далеко отъ Москвы. Живя тутъ, онъ нѣсколько лѣтъ прятался отъ людей, отростилъ себѣ бороду и волосы; кушанье и платье ему приносили и оставляли въ пустой комнатѣ. Днемъ онъ занимался составленіемъ чертежей и плановъ для того, чтобы воздвигнуть каменныя укрѣпленія въ своемъ имѣніи, а ночью, когда всѣ спали, гр. М*** выходилъ и подробно осматривалъ мѣстоположеніе, и тамъ, гдѣ нужно было строить стѣны и башни, втыкалъ въ землю, заранѣе приготовленныя, короткія колья. Для поясненія, онъ каждое утро оставлялъ планъ или чертежъ въ комнатѣ сосѣдней съ тою, гдѣ жилъ самъ, каждое утро приходилъ подрядчикъ, и гр. М*** изъ другой комнаты, черезъ стѣну, разсказывалъ ему, какъ должно строить эти укрѣпленія. Ночью же опять ходилъ самъ осматривать работы. Укрѣпленія подвигались впередъ, башни и стѣны росли -- и имѣніе гр. М***, почти съ трехъ сторонъ окруженное рѣками съ остальной, свободной, было-бы обнесено довольно высокой и толстой каменной стѣною, съ башнями, если-бы гр-у М*** не помѣшали кончить его предположенія... Онъ былъ перевезенъ въ Москву и отданъ въ руки врачей... Съ тѣхъ поръ много прошло времени, помѣшательство гр. М*** застарѣло. Въ 1842 году, когда я былъ приглашенъ къ нему (спустя десятки лѣтъ, по развитіи его болѣзни), главная идея его бреда было тоже самолюбіе, которое довело его до этого плачевнаго состоянія: онъ считалъ себя Папой и Римскимъ императоромъ, и безпрестанно писалъ приказанія воображаемымъ исполнителямъ своей власти. Теперь гр. М*** около 56 лѣтъ, онъ высокъ ростомъ, плечистъ, нѣсколько тученъ, лицо выражаетъ одичалость и сознаніе собственнаго достоинства, движенія то важны, то порывисты, аппетитъ довольно хорошъ, геморой. Сонъ гр. М*** безпорядочный, очень часто онъ не спитъ цѣлыя ночи, и за то спитъ большую часть дня, почти всегда не одѣтъ (кромѣ рубашки и брюкъ, которые онъ носитъ), брѣется безъ зеркала, и на головѣ носитъ черный шелковый колнакъ. Разговоры гр. М*** сохраняютъ печать его обширнаго ума, но къ нимъ всегда примѣшивается бредъ и, кромѣ того, какъ во время разговоровъ, такъ и тогда, когда бываетъ одинъ, гр. М*** произноситъ невнятно слова, между которыми часто слышится привычное его восклицаніе: "этакіе они, Боже мой!" Дыханіе этого больнаго имѣетъ запахъ, но онъ уничтожаетъ его, куря почти безпрестанно крѣпкій канастеръ. Ему часто кажется, будто развиваются странные запахи, и онъ тотчасъ же кричитъ, чтобъ курили. Его удовольствіе состоитъ въ томъ, чтобъ быть окружену маленькими дѣтьми, которыя къ нему сбѣгаются изъ дворни: (самъ гр. М*** не былъ женатъ и не любитъ женщинъ). Около десятка разныхъ собакъ , безпріютныхъ или потерявшихъ своихъ хозяевъ, стадо голубей и безчисленное множество воробьевъ получаютъ отъ гр. М*** ежедневную пищу. Каждый день, послѣ обѣда, въ то время, когда совершается пищевареніе, больной приходитъ въ сильное раздраженіе: его тревожатъ мнимо-ощущенія, онъ бранится съ своими невидимыми врагами, и движенія его дѣлаются порывисты".

"Русскій Архивъ", No 5--6, 1868

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » ДМИТРИЕВ-МАМОНОВ Матвей Александрович.