Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » МЕМУАРЫ » Лорер Н. И. Записки моего времени


Лорер Н. И. Записки моего времени

Сообщений 21 страница 29 из 29

21

    Глава XXI

    Разговоры о новой экспедиции.-- Генерал Завидовский.-- Встреча с Нарышкиным, Одоевским, Назимовым, Лихаревым и Игельстромом.-- Приготовление к экспедиции.-- Десант.-- Лагерь после победы.-- Товарищеский обед в Иванов день.-- Атака горцев.-- Данзас.-- Конец экспедиции.-- Последнее свидание с Одоевским в здешнем мире.-- Тамань и персиковое дерево.-- Весть о смерти Одоевского
       
       Весною заговорили о новой большой экспедиции на восточном берегу. Говорили, что Раевский намерен занять еще одно место на берегу, воздвигнуть там форт, потом идти в горы и покорить непокорных натухайцев.
       В ожидании новых трудов я мирно жил в Тамани, а с наступлением весны предался своим любимым прогулкам в окрестностях. Я, как новый Колумб, открыл невдалеке от Тамани два больших кургана, насыпанных, по преданию, Суворовым при покорении этих стран у турок. В версте от Фанагории обрел я фонтан, выкопанный турками же; вода холодная, прозрачная, вкусная, и ею снабжается лазарет, посылающий свои бочки ежедневно за живительной влагой. Я часто отдыхал в этом месте, в тени трех старых дерев, и мечту мою ничто не нарушало в степи, меня окружающей.
       Войска стали мало-помалу собираться к предстоящей экспедиции, и в мирном уголке моем стали пошевеливаться. Смотритель госпиталя стал выдавать чаще чистое белье, повара лучше готовили пищу, медики аккуратнее обегали палаты свои, и все ждали приезда начальника и желали показать товар лицом. Мой Иван Иванович Ромберг все долее и долее оставался в своей аптеке и даже стал опаздывать к обеду, что очень огорчало его жену, заботившуюся только о своем хозяйстве.
       Мне хотелось узнать, скоро ли прибудет наш полк, и я однажды отправился в Тамань к коменданту, как месту, где сосредоточиваются все новости. У пристани я нашел много военного народа, казацких офицеров и самого Дорошенку, а подойдя ближе, увидал генерала Завадовского, начальника Черноморской линии. Так как я был с ним знаком, то подошел к нему с вопросом, куда он отправляется в такую бурную погоду. "Еду в Керчь, к Раевскому,-- отвечал он мне громко и, наклонившись к уху моему, прибавил: -- Ему везе!" О, подумал я, и в этом скромном уголке земного шара есть куртизаны, и Завадовский с опасностию жизни пускается в Керчь, чтоб почтительнейше засвидетельствовать свое глубочайшее почтение Раевскому потому только, что "ему везе".
       Завадовский не был дурным человеком, но не получил никакого образования и был далек каких-нибудь новых систем войны. Он водил ее обыкновенно на старый лад, методически, чтоб отбить стада горцев и разделить добычу между своими казачками. Как истый малоросс, он был хитер и тонок и обыкновенно прикидывался простаком, приговаривая: "Мы люди бедны, мы люди темны".
       Рассказывают про него, что когда государь Николай Павлович был в Ставрополе и весь генералитет ждал его выхода, Завадовский толкался между этими сановниками и всем рассказывал, что пропала его головушка, ежели царю вздумается прокатиться по Черноморию, что дорог, мостов и гатей в ней не чинили и не поддерживали со дня переселения туда казаков и прочее. Вскоре государь вышел и, обратившись к Завадовскому, сказал ему: "Ты не сердись на меня, ежели в этот раз я не могу быть у тебя на линии". Тогда Завадовский закрыл глаза и сумел выжать несколько слезинок, тронутый таким отказом обожаемого монарха, а едва оставил залу, не стесняясь, громко радовался этой немилости и крестился и отмаливался, что отделался от опасности ревизора. Эго совершенно в нравах малороссов.
       Наконец и для меня настал радостный денек. В одно утро, сидя в моей крошечной землянке, я услыхал знакомые голоса моих любезных товарищей и чрез несколько секунд обнимал уже Нарышкина, Одоевского, Назимова, Лихарева и Игельстрома. Все они посланы были на правый фланг для экспедиции и только что пришли с отрядом. Разговорам, расспросам не было конца, мы шутили, смеялись, радовались, как дети. Бог привел товарищей Читы и Петровского завода разделить со мною труды кавказской войны.
       Отдохнув немного, мы всем обществом пошли в Тамань отыскивать удобные квартиры; вскоре обрели, что нам было нужно, купили посуду, и все пошло своим Порядком. В одно утро выстрел с купеческого корабля на рейде возвестил о приближении к Тамани важного лица, и мы пошли к берегу. От Керчи шел пароход и вез Раевского "La fortune de Césare", со своим штабом, с женою и большим причтом шляпок, стал на якоре и на лодочках перебрался на берег, где и занял отведенный ему дом. Жена Раевского, урожденная Бороздина, приехала из Керчи проводить мужа и, само собой разумеется, разделяла с ним дань уважения и почестей, оказываемых любимому начальнику.
       Всю ночь эту провел я без сна, делая свои приготовления, снаряжаясь в экспедицию. На другой день мы выступили на сборный пункт, где собирались в прошлый год, но мне было не так грустно, потому что многие товарищи на этот раз были со мною. Так же как прошлый год, с флота прислали за нами большое количество лодок, и я попал с моим взводом на корабль "Силистрия", к большому сожалению моему, что не снова к другу моему Мессеру на корабль "Память Евстафия". Я очутился в тесноте и хотя между более или менее знакомыми моряками, но все не то, что на палубе у Мессера.
       Войска продолжали рассаживаться, а я вышел на палубу. Адмирал Лазарев ходил с подзорной трубой взад и вперед, по обыкновенной привычке старых моряков... Увидав меня, он подошел ко мне и весьма ласково осведомился, зачем я не у Мессера на корабле, и прибавил, что здесь квартира Раевского с целым штабом и что мне будет "и тесно и непокойно". "Я прикажу перевести вас к Мессеру",-- кончил он и призвал мичмана передать ему приказание. Гичка была спущена, я мигом собрал свои пожитки, и мы поплыли к "Памяти Евстафия", где, заметив, что от адмиральского корабля спустили гичку, ожидали важного посланного до тех пор, пока не узнали меня и свою ошибку. Так же радушно, как и прошлый год, был я принят целым экипажем, и на другой день мы весело плыли на всех парусах в виду берегов Кавказа. На этот раз Раевский вносил русское оружие в землю убыхов, племя самое воинственное, и по всему заметно, что нам не дешево достанется это святое место, как сами горцы его называют.
       Рано утром с адмиральского корабля выстрел возвестил нам, что пора готовиться к десанту. Войска на лодках стали высаживаться на берег под прикрытием своих кораблей, которые над нашими головами посылали со всех своих бортов кучи ядер, так что только грохотало эхо и лес на прибрежье с треском валился, как скошенная трава. Раевский также одним из первых выпрыгнул на твердую землю, и я был недалеко от него, хотя с ружьем и незаряженным, по обыкновению, которое я имел, уверенный, что никогда не попаду в черкеса.
       Едва мы сделали несколько шагов вслед за стрелками, как из леса показалась масса конных убыхов, тысяч до трех, и с страшным гиком кинулась на нас с поднятыми шашками.
       Мне кажется, что я никогда не забуду страшного впечатления, произведенного на нас этой неожиданной атакой. Два предводителя горцев, верхами на белых конях, отважно неслись впереди толпы; минута была критическая, но генерал Кошутин, командовавший нашей колонной, не дремал. Перекрестившись, в штыки повел он батальон навстречу отчаянного неприятеля, а 3 конные легкие орудия, прикрывавшие нашу колонну и находившиеся неподалеку ее с Раевским, картечью умерили пыл отваги. Я видел, как свита Раевского засуетилась, заколебалась, но сам он прехладнокровно курил трубку и пускал спокойно дымок. Навагинцы поддержали смертоносный огонь наших пушек штыками п батальонным огнем, и неприятель был отбит и преследуем моряками. Уходящему, или лучше сказать, бегущему неприятелю, не удалось совершить спокойно своего отступления. Навагинцы зашли им в тыл и приняли в штыки. Резня началась славная, и горцев рубили и кололи напропалую.
       У нас все было кончено. Раевский сел верхом и поздравил колонны с победой. Но на правом нашем фланге трещала еще страшная пальба и беспокоила меня за Нарышкина, который там находился. Я пошел по направлению выстрелов и дорогой встречал многих раненых. Кого несли" кого вели, кто брел, опираясь на ружье. Я вступил уже на линию огня, и черкесские пули стали свистать частенько около меня... Попавшийся мне знакомый офицер указал мне, где отыскать Нарышкина, которого я и нашел, наконец, с Загорецким у дерева. Последний заряжал ружье Нарышкину, а у М<ихаила> М<ихайловича>, сделавшего более 70 выстрелов, усы и все лицо было черно от пороху и дыму...
       Между тем и на нравом фланге наши преследовали горцев, и отдаляющаяся перестрелка показала нам, что делу конец. "Слава богу, что мы все живы и невредимы, пойдем в лагерь",-- сказал Нарышкин, и мы поплелись восвояси. По дороге встретили верного повара Нарышкина, который, искренно выразив своему барину всю свою радость при виде его невредимым, объявил нам, что самовар готов у самого моря. Вскоре мы дошли до места отдохновения и разлеглись на коврах и подушках, отвели душу душистым русским напитком. Возвращающиеся отряды вступали в лагерь, и возле нас образовался кружок недавних действователей. Рассказам эпизодов боя не было конца. Мы, как и всегда, остались победителями, однако не дешево стоила нам эта победа. У нас было много раненых, между прочим, между моряками был ранен в живот лейтенант Фридрихе. Пушкин вскоре оживил нашу беседу своими веселыми замечаниями и шутками, а недалеко от нас лежали бедные мученики -- наши раненые, и доктора суетились возле них.
       Человек делается эгоистом на войне, и плоть человеческая заглушает в нем человечные мягкие чувства. Многие жертвы, уснувшие сном непробудным, лежали покрытые шинелями и ждали вечной могилы своей. Одного солдата, раненного пулей в живот навылет, два товарища водили под руки, а он, несчастный, стонал от боли... Доктор сказал мне, что он умрет, как скоро рвота начнется, и, действительно, смерть быстро охватывала несчастного. Он стал жалобно прощаться с товарищами и просил отдать крест и образок, бывшие у него на груди, в церковь и вскоре в самом деле скончался. Почти все раненые жалобно просили пить, и я исполнял их желания, подавая им из манерки воду с уксусом. Я не мог долго выносить этого печального зрелища и вскоре удалился.
       Бивак наш очень красиво расположился на небольшой долине, в редком вековом лесу. Кругом нас высятся уступами горы, все выше и выше, и венчаются снеговым хребтом.
       Неугомонные горцы поставили пушки, у нас с разбитых судов заграбленные, в неприступных местах и постоянно сверху стреляют по лагерю и по палаткам, по выбору. Зеленая походная церковь наша служит им хорошею мишенью, и, предполагая ее шатром паши Раевского, они преимущественно осыпают ее снарядами. Но более всех страдал в этом случае бедный священник с дьячком, которых палатка была поставлена возле церкви. Всякое неприятельское ядро, не попавшее в храм божий, непременно ложилось возле обиталища скромного пастыря, и он с своим прислужником, подняв рясы, ищет спасения в более отдаленном месте. Бывало, утром, лежа в своей палатке, мне по одному шествию уходящего пастыря можно было догадаться, что горцы начали бомбардирование и шальным ядром заставили его сняться с позиции... Но бывали и в лагере нашем случаи неожиданной, быстрой смерти, и незваные ядра мешали солдатикам заниматься своими делами в палатках. Раз я шел к Нарышкину, как вдруг встречаю его повара, бледного, расстроенного, потерянного... "Что с тобою?" -- спросил я его. "Помилуйте; ядро попало в суп к барину",-- отвечал он мне. "Ставь новую кастрюлю, любезнейший,-- сказал я ему, смеючись,-- авось другое не попадет". И таких анекдотов было множество.
       Наконец стрельба эта всем нам страшно надоела, и Раевский приказал нашим огромного калибра чугунным пушкам заставить молчать горцев. Орудия наши гремели целый день, разрыли гору, занимаемую горцами, порядочно, но не прекратили их огня, и он, ослабевая, прекратился у них тогда только, когда, кажется, недостало пороху или снарядов.
       Нарышкин стоял в одной палатке с Загорецким, а так как у Одоевского был собственный шатер, то он и предложил мне поселиться с ним, на что я с удовольствием, конечно, согласился, любя его искренно и приобретая в нем приятного и умного собеседника. Он отлично был образован, знал отлично наш отечественный язык, и после всякого дела Раевский, диктовавший всегда сам реляции, присылал их к Одоевскому для просмотрения и поправок. Отрядная молодежь наша постоянно, как эхо, вторила громкой диктовке Раевского, раздававшейся по всему лагерю.
       Ко всем приятностям собеседничества с Одоевским он обладал отличным поваром, и мы с ним согласились дать обед и для этой цели накупили у маркитанта всего необходимого вдоволь и составили пригласительный список. Приглашенных набралось до 20 человек, и в Иванов день, 24 июня, в трех соединенных палатках с разнокалиберными приборами, занятыми у званых же, все собрались. Капитан Маслович был именинник, и мы пили радушно его здоровье и веселились на славу. После обеда Пушкина, знавшего наизусть все стихи своего брата и отлично читавшего вообще, заставили декламировать, и он прочел нам поэму "Цыгане".
       Кто-то предложил обществу купаться в море, а потом пить жженку, и шумная компания отправилась погружаться в волны понта Евксинского, а я остался распорядиться жженкой и пуншем. Мы вообще преприятно провели этот день, но во время нашего обеда дерзкие горцы, как будто нарочно, при первой раскупоренной бутылке шампанского грянули по лагерю из своих пушек, а Одоевский нашелся и, выпивая свой стакан шипучего за здоровье Масловича, уверял, что это в честь его гремят заздравные тосты. Поздно вечером разошлись наши гости.
       На другой день горцы, собравшись в огромные толпы, атаковали наш лагерь. Храбрый Ольшевский с 2 батальонами первый пошел прямо в гору. Отряд поручен был полковнику Данзасу, недавно присланному из Петербурга за участие в дуэли А. С. Пушкина, у которого он был секундантом. Подобной храбрости и хладнокровия, каким обладал Данзас, мне не случалось встречать в людях, несмотря на мою долговременную военную службу... Бывало, с своей подвязанной рукой стоит он на возвышении, открытый граду пуль, которые, как шмели, жужжат и прыгают возле него, а он говорит остроты, сыплет каламбуры... Ему кто-то заметил, что напрасно стоит на самом опасном месте, а он отвечал; "Я сам это вижу, но лень сойти".
       По мне, он был замечательным человеком, хотя большой оригинал. Он любил хороший стол и большую часть времени лежал в постели, однако все его любили и звали, между нами, Maréchal de Soubise. Вот еще один оригинальный поступок его: когда он еще был поручиком в саперах, его откомандировали в Бендеры, от которых он недалеко стоял со своим батальоном. В Москве он явился к генерал-губернатору к<н>. Голицыну и на вопрос, куда он едет из Москвы, Данзас отвечал: "Я еду через Москву в Бендеры и прошу ваше сиятельство позволить мне ехать через Петербург". Конечно, князь не согласился и, смеясь, советовал ему ехать через Москву только, так как путь этот будет короче.
       Во время Турецкой войны, не помню, под какою крепостью, генерал Паскевич пожелал узнать ширину рва, и Данзас тотчас же принялся исполнять буквально приказание начальства. Само собою разумеется, что на смельчака посыпались пули. Но напрасно Паскевич громко отменял свое приказание,-- Данзас спустился в ров, медленно шагами измерил его и принес генералу записку с подробным отчетом...
       Отбитые горцы засели в окружающих нас лесах и упорно защищались на этот раз. С 10 часов утра до 3 ночи беглый огонь не прекращался, и скоро Данзас прислал просить подкрепления изнемогшим от усталости людям. Назначили две роты тенгинцев под начальством Масловича. Мы отправились на выручку товарищам. По дороге встретили много раненых, но особенно было жалко видеть двух братьев-юнкеров, раненных страшно в рот и, что странно, одинаковым образом... Наши стрелки сменили усталых бойцов, не имевших времени проглотить куска хлеба почти полсуток.
       К счастию, к вечеру горцы мало-помалу стали отступать: мы, конечно, за ними и оттеснили их в горы. Поздно вечером мы возвратились в лагерь, и Данзас, лежа беспечно на ковре, играл в карты и отпускал каламбуры по-прежнему.
       Постройка форта скоро будет окончена, но покамест придется терпеть от несносного жара. Весь лагерь бегает освежиться по несколько раз в день в море. Страшные грозы нимало не освежают палящего жара. Молния часто падает в котловину, на которой расположен наш лагерь, и тогда ощущается запах фосфора. Часовой, стоявшей в 20 шагах от моей палатки, забыв опустить штык во время грозы, был убит.
       Раевский прислал сказать нам, что так как экспедиция кончилась, то мы можем ехать в Тамань и Керчь. Заболевший было горячкою, но оправившийся, хотя и слабый, Нарышкин и я чрезвычайно обрадовались этому позволению и спешили им воспользоваться. Одоевский, получивший недели две тому назад горестное известие о кончине своего отца, совершенно переменился и морально и физически. Не стало слышно его звонкого смеха; он грустил не на шутку и по целым дням не выходил из палатки и решительно отказался ехать с нами в Керчь. В день нашего отъезда он проводил нас на берег и на наши просьбы ехать с нами упорствовал до последней минуты "Je reste et je serai le victime" {Я остаюсь и буду жертвой (фр.).} -- были его последние слова на берегу. Чтоб отдалить хоть несколько минут расставания, Одоевский сел с нами в лодку и пожелал довезти нас до парохода. Там он сделался веселее, шутил и смеялся. "Ведь еще успеют перевезти твои вещи: едем вместе",-- уговаривал я его... "Нет, любезный друг, я остаюсь". Лодка с Одоевским отвалила от парохода, я долго следил за его белой фуражкой, мы махали платками, и пароход наш, пыхтя и шумя колесами, скоро повернул за мыс, и мы наглядно расстались с нашим добрым, милым товарищем. Думал ли я, что это было последнее с ним свидание в здешнем мире!
       На другой день мы были в Тамани и наняли с Нарышкиным в 2 верстах от станции хорошенькую и покойную квартирку с садом у казачьего офицера. В саду много фруктовых деревьев, отягченных плодами, и весь он разделен на участки и принадлежит разным владельцам, которые и живут с доходов от плодов. У самого окна нашей квартиры стоит огромное персиковое дерево, желтое почти от плодов, его покрывающих. Часто ложась с Нарышкиным на коврах под ним, нам стоило открывать только рты, и персики сами валились на нас. Чтоб не отнимать доходов от бедного владельца, мы купили это дерево за 10 руб. ассигн. и тогда уже смело пользовались им. И мы, и люди наши, и все знакомые Тамани, как-то: Нейдгарт, Дорошенко, Ромберг и проч.,-- ели вдоволь, и дерево казалось неистощимым.
       Я блаженствовал в этом far nfente {ничегонеделанье (фр.).}, но Нарышкин начал скучать по своей жене, которая жила на кавказской линии, в Прочном Окопе.
       Скоро и весь отряд вернулся из экспедиции, и товарищи принесли нам горестное известие о смерти Одоевского, которого мы так недавно оставили... Кавказская лихорадка чрез несколько дней после нашего прощания на берегу моря сразила его, и болезнь не уступила всем стараниям медиков. Раевский с первого дня его болезни предложил товарищам больного перенести его в одну из комнат в новоустроенном форте, и добрые люди на своих руках это сделали. Ему два раза пускали кровь, но надежды к спасению не было. Весь отряд и даже солдаты приходили справляться о его положении, а когда он скончался, то все штаб- и обер-офицеры отряда пришли в полной форме отдать ему последний долг с почестями, и даже солдаты нарядились в мундиры. Говорят, что когда Одоевский лежал уже на столе, готовый, на лице его вдруг выступил пот... Все возымели еще луч надежды, но скоро и он отлетел.
       До могилы его несли офицеры. За новопостроенным фортом, у самого обрыва Черного моря, одинокая могила с большим крестом оставила нам воспоминание об Одоевском, но и этот вещественный знак памяти недолго стоял над прахом того, кого все любили. Горцы сняли этот символ христианский. Кончу об милом Саше воспоминанием и стихами Лермонтова на смерть А. И. Одоевского. Поэт наш в своих звучных стихах упоминает о шуме моря, который так любил покойник, и кончает свою поэму:
       
       И мрачных гор зубчатые хребты...
       И вкруг твоей могилы неизвестной
       Все, чем при жизни радовался ты,
       Судьба соединила так чудесно:
       Немая степь синеет, и вендом
       Серебряным Кавказ ее объемлет:
       Над морем он, нахмурясь, тихо дремлет,
       Как пеликан, склонившись над щитом,
       Рассказам волн кочующих внимая;
       А море Черное шумит не умолкая!
       
       Одоевский немногим пережил своего отца и скончался на 37-м году от роду.
       Скоро Нарышкин уехал к жене в Прочный Окоп, я не в силах был вынести одиночества и перебрался в Фанагорию, в мою лачужку, поближе к старым знакомым.

0

22

  Глава XXII

    Осень.-- Приезд доктора Мейера.-- Поход на Анапу.-- Шутка Данзаса.-- Обратный поход.-- Романтическое происшествие.-- Приезд Голицына.-- Переправа Цебрикова.-- Куриозный случай с Цебриковым.-- Знакомство с М. Лермонтовым
       
       Осень быстро наступала, и скука становилась нестерпимою. В одно утро вовсе неожиданно навестил меня доктор Мейер из Керчи и объявил, что назначен главным доктором Восточного берега и что он едет теперь в Анапу к Раевскому, который собирается предпринять экспедицию в горы, к шапсугам, чтоб наказать их за частые грабежи, которые они делали у наших новых поселенцев близ Анапы. Попробую и я сделать этот сухопутный поход, пойду воевать a ma manière {по-своему (фр.).} с бедными горцами, которые и мне ничего не сделали и против которых и я ничего не имею. Вздумано, сделано! Я нанял себе казачью повозку и с своим Антипом последовал за Мейером, ехавшим в тарантасе.
       Ранним утром, без конвоя отправились мы в путь и скоро достигли казачьего поста Кубани, которая отделяет нас от неприязненного берега. Тут же и переправа на жиденьком плоту. Кубань так быстра при своем впадении в море, что плоту необходимо подыматься вверх по течению почти на версту и тогда пуститься вперерез, чтоб пристать к противоположному берегу. Мы с доктором счастливо совершили свою переправу и потом ехали песчаной дорогой еще несколько верст. Наконец набрели на бедную деревушку, почти зарытую в сыпучем песке, с песчаным валом и ротою солдат для защиты своей. Дело подходило к вечеру, и мы должны были ночевать в этом негостеприимном месте. Доктор и еще один штаб-офицер улеглись в тарантасе, а я едва упросил хозяйку очистить мне уголок ее хаты, загроможденный огромными тыквами, и хоть не на розах, а уснул. Усталость свое возьмет.
       Рано утром, по барабанному бою собрались мы у квартиры начальника оказии. Караван наш был велик и разнообразен. Крестьяне-поселенцы с женами, с детьми, отправляющиеся в Анапу за покупками, татары, мирные черкесы -- все это составляло мирную толпу под прикрытием 150 рядовых и 30 казаков. Мы выступили, соблюдая обычный порядок, и подвигались медленно.
       На Кавказе нельзя никому ни отстать, ни выдвинуться в сторону, и предосторожности строго соблюдаются. Чуть сломалось что-нибудь у кого бы то ни было, весь караван останавливается и не прежде двигается, как все приведено в порядок. Правый фланг нашего небольшого подвижного отряда упирался в море, левый шел по небольшим песчаным возвышенностям, из-за которых стали показываться горцы, сначала конные, а потом и пешие, и набралось их несколько десятков.
       Я шутил над доктором Мейером, предрекая ему неизбежный плен, но на всякий случай мы намеревались обратить его экипаж в крепость и не дешево продать свою свободу. К большой радости нашей, мы достигли каменной передовой башни, устроенной для сигналов. На верхней платформе стоит постоянно заряженная пушка и б казаков зорко следят за окрестностью. Незавидное местечко, и не желал бы я там жить. От башни открылись нам турецкий минарет и Анапа -- цель нашего путешествия.
       Крепость Анапа довольно обширная и окружена глубоким рвом. Ее трудно взять, однако к<н>. Меншиков взял ее в <18>28 году. Впрочем, и граф Гудович брал ее однажды. По крайней мере, против горцев, и азиатских народов вообще, она представляет оплот совершенно надежный. В Анапе я посетил на досуге коменданта Бринкена, который вообще очень жаловал всех нас, сосланных по 25-му году. Раевского и отряда мы не застали в крепости и на другой день только настигли их в лагере верст за 6 от города. Я с радостью обнял моего ротного командира Масловича и поступил в ряды.
       На другой день отряд поднялся в горы и проходил мимо Раевского, лежавшего на бурке и здоровавшегося с людьми. И я в боевой амуниции прошел на своем месте и отвечал русским "здравия желаем" на французское приветствие Раевского ко мне.
       Места, шапсугами обитаемые, мне более понравились, нежели прибрежье Черного моря. Там природа громадна, дико-грандиозна, черные скалы упираются в вечно бушующее море, вершины гор подпирают облака и покрыты девственными снегами,-- здесь небольшие возвышения, молодой лес, рощицы и полянки, а кой-где и возделанная земля и копны сена. Изредка попадаются в зелени санов сакли горцев, обмазанные глиной и выбеленные, напоминающие вам Малороссию. Но война имеет свои права, и отряд наш без церемонии забирал для своего употребления запасы неприятельские, а мирные черкесы молча, хотя и угрюмо, посматривали на незваных гостей, как делали безответные немцы в <18>14 году в Германии при подобном же нашествии союзных полчищ.
       Мы шли густою колонною с стрелками по бокам. К вечеру мы пришли на возвышенное плато и остановились, чтоб строить новый форт. Так как на дворе был сентябрь месяц, то ночью порядочно морозило. В отраде свирепствовали лихорадки, более от арбузов и дынь, которые раскупались и потреблялись в огромном количестве от умышленных промышленников, подвозивших их из Аланы. Сам Раевский заболел" но не оставлял отрада, несмотря на советы доктора Мейера, настаивавшего, чтоб он ехал в Анапу.
       И октябрь месяц не заставил себя долго ждать. Мы зябли и дрожали от холода, а форт Раевский (это имя дано ему в честь строителя) рос и рос себе понемногу. Какая-то унылость, апатия всех нас обуяла, и мы жаждали хоть бы перестрелки, а то и ее не было. Не слышно в лагере ни музыки, ни песельников; не видно картежной игры и попоек. И только Данзас, вечно веселый, иногда вас рассмешит.
       Недавно он нам рассказывал, что сделал открытие в своем батальоне и теперь будто бы убежден, что солдаты его умеют делать каламбуры не хуже какого-нибудь салонного камер-юнкера. Я подошел (говорил он) ночью к огоньку, у которого грелись солдатики, незамеченным и вдруг слышу, как один из них спрашивает: "Отчего это нашего полковника зовут Данзас?" -- "Вестимо,-- отвечал другой,-- отчего. Родился он на Дону и приходится сродни генералу Зассу, ну вот и вышло Дон-Засс". Солдатик-краснобай получил целковый от виновника этой шутки.
       Но как всему есть свой конец, то и мы дождались обратного восвояси похода. Полковник Бринкен командовал колонною. Едва двинулась голова колонны, как шапсуги начали свое преследование и надоедали и наседали на нас страшно, но пушечными выстрелами их удерживали, и мы, отступая шаг за шагом, наконец избавились от преследования.
       При захождении солнца мы уже были в Анапе. Раевский отпустил гвардейцев в Петербург, 6-месячная экспедиция кончена. На площади собрались и остающиеся и отъезжающие. Шум, суета. Друзья и знакомые прощаются с бутылками шампанского. Молодежь едет в Керчь, а там в Петербург. И я, добыв себе коня, пустился в Фанагорию, в мою скромную землянку. Так я кончил мою четвертую экспедицию. Неужели это не последняя? Хотя я уже и был произведен за одну экспедицию в унтер-офицеры, но и за последнюю был представлен к награде на всемилостивейшее воззрение. А, бог знает, каково-то оно будет!
       Я зажил прежнею тихою, однообразною жизнию, проводя свое время с книгою и изредка уделяя час-другой моим прежним друзьям -- Ромбергу и старушке Нейдгарт, которая с моим возвращением думала иметь во мне лишнего защитника против горцев. Мне не случилось оказать ей подобной услуги, тем не менее очень легко могло осуществиться это предполагаемое нападение горцев, ибо вот что случилось на моей памяти.
       В саду, где я жил с Нарышкиным и где мы объедались персиками и который, как я говорил уже, принадлежал нескольким владельцам, жила о соседстве с нами вдова казачьего офицера с молоденькою дочерью. Я часто видел их на паре волов, отправляющихся на хутор, им принадлежащий, расположенный в нескольких верстах. Возвращение их оттуда сопровождалось обыкновенно грудами арбузов, дынь, тыкв, которые, попадая и к нам, продавались на базаре. В одну из таковых поездок семейство не возвратилось, и мы все узнали, что ночью горцы напали на хутор" сожгли его и взяли в плен и старуху, и дочь, и работника. Вскоре старуха, не знаю, каким случаем, возвратилась, но одна, без дочери, и проводила все свое время, прогуливаясь но саду в каком-то самозабвении, и голосила; страшным образом. Через месяц стараниями черноморцев дочь выкупили или выкрали, и я опять ее видел в своем саду, веселую, как бы ни в чем не бывало. Она наивно рассказала мне свое романтическое происшествие, а месяцев через 8 родила -- не хочу грешить -- горца или русского. Старуха, продав почти все свое достояние для выкупа дочери, ненамного пережила это несчастье и умерла с горя.
       Мой отец и командир, храбрый Кошутин, произведен в генералы, и в штабе полка пир горой. Раевский уехал в Керчь к жене, которая должна родить. Мейер при ней неотлучно, а когда наступила критическая минута и все кончилось благополучно, то, вышед поздравить генерала, <он> застал этого храброго человека в страшном беспокойстве. Как сильна в человеке любовь к семейной жизни!
       Мрачный ноябрь месяц наступил, и я почти безвыходно сижу в своей лачужке. Однажды утром слышу знакомый голос, осведомлявшийся обо мне, и чрез несколько минут я обнимал своего доброго товарища князя Валериана Михайловича Голицына, который, наконец, получил свою отставку и едет, счастливец, к матери и к братьям. Как истый москвич, после первых дружеских объятий, он потребовал чайку. Я послал сказать Ромбергу, что буду обедать у него с товарищем, угостил покуда приятеля самоваром, а он мне успел передать покуда все затруднения, которые ему делали при получении отставки. И меня, стало быть, ждет подобная же участь. Заботою Голицына в настоящее время было, как бы переправить в Керчь свою карету. Я взялся похлопотать об этом и, пригласив к себе Дорошенку, просил его помощи и содействия. Он обещал достать большую шаланду, но требовал терпения и согласия князя выждать более благоприятной погоды. Волею и неволею надо было согласиться, но ненадолго, ибо на другой же день все было исполнено: карету до Тамани перевезли на волах, а там поставили на большую лодку с 6 человеками гребцов. На берегу я простился с этим милым человеком и весело возвратился к себе в лачужку, радуясь, что и еще один из наших свободен и после 17 лет несчастной ссылки возвращается на родину.
       В <18>59 году в Москве я навещал князя Голицына, уже женатого на княжне Ухтомской, и познакомился с его детьми, с сыном и дочерью. Дом их, как и большей части русских вельмож, был открыт и гостеприимен, и мы часто проводили вечера наши в воспоминаниях о Кавказе. В князе Валериане Михайловиче много было странного, и при всем его либерализме он был аристократ до мозга своих костей, как говорят французы, и очень часто говаривал про дом Романовых, "que ce sont des parvenus" {что это выскочки (фр.).}, и очень чванился своим гербом, помещая его всюду, где можно и не можно: на набалдашнике своей трости, на экипаже, на ливрее, на серебре и каждой вещи в доме.
       Через месяц я имел удовольствие переправить на родину в Россию другого товарища-изгнанника -- Цебрикова. Но этот приехал ко мне и возвращался в отечество на перекладной с одним желтым чемоданом и небольшим чайным погребцом. По следственному делу нашему Цебриков отправлен был в гарнизон в Оренбург солдатом, а все преступление его заключалось в том, что он, быв поручиком Финляндского полка и не зная ничего про происшествия 14 декабря и видя полк выступившим на Исаакиевскую площадь, взял знамя с квартиры полкового командира и присоединился к полку. Вскоре из Оренбурга его перевели на Кавказ, и он попал в самый разгар Персидской и Турецкой кампании и участвовал во всех сражениях этой войны. Храбрость его была замечена, и он получил Георгиевский крест, бывши рядовым, и наконец был произведен в офицеры и теперь только вышел в отставку. Он страшно постарел, голова его покрылась ранними сединами. Он явился ко мне в форменном сюртуке и желтых нанковых панталонах и, кажется, не с блестящим имуществом. Однако был весел и много без желчи рассказывал про прошлое. Вот одни куриозный случай, с ним бывший.
       При самом своем разжаловании из гвардейских поручиков Цебриков попал в Оренбургский гарнизон, как я уже говорил, к необразованному и неделикатному майору (какими обыкновенно бывают командующие гарнизонными батальонами), который стал с ним обращаться, как с простым рядовым, и вскоре поставил его на часы у своего дома. Цебриков был тогда молод и хорош собою. На беду майорша была шаловлива, ей приглянулся красавец часовой, и она через окно стала обращать на него слишком большое внимание, присылала ему сласти, делала глазки, наконец кинула записочку и завела, одним словом, игру опасную. Может быть, все это делалось из одного участия к положению несчастного разжалованного, но, во всяком случае, любезничание это не могло понравиться ревнивому мужу, майору. Не знаю, как он узнал и догадался о проделках своей возлюбленной супруги, однако кончилось тем, что в одно утро сменили с часов Дон-Жуана в солдатской шинели и повлекли на расправу. Разъяренный майор хотел под эгидою своего служебного места выместить розгами на Цебрикове свое поражение у законной супруги, но смелый любовник тотчас обезоружил пехотного Отелло, напомнив ему, что он -- государственный преступник и что один государь может его наказать, а что ежели г. майор считает его виновным в новом каком-либо преступлении, то должен донести о нем по команде. Сконфуженный и грубый начальник, не желая делать гласным свое домашнее несчастие, смягчился и запретил только впредь ставить Цебрикова к себе на часы. Зато бедного стали посылать к каким-то соляным магазинам за городом, и зимою часто доставалось ему чуть-чуть не замерзать по беспечности или умышленной неисправности ефрейторов. Но к счастию, Цебрикова взяли на Кавказ, где новое начальство сумело найти в нем и добрую честную душу, и блистательную храбрость. И его я скромно проводил до Тамани и до пристани. Отчаливая от берегов Кавказа, Цебриков стоял в лодке, и я заставил его повторить громко слова Наполеона I: "Adieu, France!" {Прощай, Франция (фр.).}
       "Прощайте, берега Кавказа!" С напутственным благословением и крестом моим переехал он на родину.
       В это же время в одно утро явился ко мне молодок человек в сюртуке нашего Тенгинского полка, рекомендовался поручиком Лермонтовым, переведенным из лейб-гусарского полка. Он привез мне из Петербурга от племянницы моей, Александры Осиповны Смирновой, письмо и книжку "Imitation de Iesus Christ" {Подражание Инсусу Христу (лат.).} в прекрасном переплете. Я тогда еще ничего не знал про Лермонтова, да и он в то время не печатал, кажется, ничего замечательного, и "Герой нашего времени" и другие его сочинения вышли позже. С первого шага нашего знакомства Лермонтов мне не понравился. Я был всегда счастлив нападать на людей симпатичных, теплых, умевших во всех фазисах своей жизни сохранить благодатный пламень сердца, живое сочувствие ко всему высокому, прекрасному, а говоря с Лермонтовым, он показался мне холодным, желчным, раздражительным и ненавистником человеческого рода вообще, и я должен был показаться ему мягким добряком, ежели он заметил мое душевное спокойствие и забвение всех зол, мною претерпенных от правительства. До сих пор не могу отдать себе отчета, почему мне с ним было как-то неловко, и мы расстались вежливо, но холодно. Он ехал в штаб полка явиться начальству и весною собирался на воды в Пятигорск. Это второй раз, что он ссылается на Кавказ: в первый -- за немножко вольные стихи, написанные им на смерть Пушкина Александра Сергеевича, а теперь -- говорят разно,-- но, кажется, за дуэль (впрочем, не состоявшуюся) с сыном французского посла в Петербурге Барантом.

0

23

Глава XXIII

    Мое доброе дело.-- Пансион старушки Нейдгарт.-- Производство в прапорщики.-- Поздравления.-- Поездка в Керчь.-- Зима в доме Херхеулидзевых.-- Отъезд в Пятигорск.-- Генерал Засс и анекдоты о нем
       
       Приближались праздники рождества Христова. В целой православной России, в особенности же в моей родине, в Малороссии, праздники эти справляются с большой торжественностью, и весь люд, кто имеет малейшие средства, после долгого поста тешит себя излишеством и изысканностью яств. Мне приходилось плохо на этот раз по случаю давней неприсылки денег из дому, и я готовился встретить праздники с полтинником в кармане.
       Человек мой, Антип, сходил в Тамань и вернулся довольно чистым и незамаранным, солнышко весело играло на голубой лазури, стало быть, и мне можно вылезти из моей конурки, и я вознамерился прогуляться. Только что намеревался я привести свой план в исполнение, как вдруг, вовсе неожиданно, на пороге моей избушки появляется какая-то ветхая старушонка, которой я прежде никогда не видал. "Что тебе надобно, голубушка?" -- сказал я ей, надевая фуражку. "Да, папе,-- отвечала она мне,-- живу недалеко, на хуторку, и часто видаю папа, как он ходит и бродит, грустный, по нашим полям. Добрый человек, подумала я, пан, и пришла до вас... Там, за курганами, в землянке живет офицер с женой и четырьмя детьми. Завтра великий праздник, все добрые люди будут разговляться, а им хлеба не на что купить. Дети валяются по полу и просят есть, а взять неоткуда. Помогите им, пане..." Малороссийское наречие старухи меня тронуло, и я подал ей свой последний полтинник, сказав; "Спасибо за то, что указала мне возможность сделать доброе дело. А как мне отыскать это бедное семейство?" -- "А вот за третьим курганом, самым большим, отойдя с версту, увидите копну бурьяну, а тут же и землянка их".-- "Сейчас иду, добрая старушка",-- отвечал я и пустился на розыски. Вышед от себя, я вспомнил, что помощь моя бедному семейству не будет велика, ежели принесу ему одно соболезнование без вещественного, а так как у меня самого не было ни копейки, то я и надумал обратиться за деньгами к первому мне попавшемуся доброму и достаточному человеку. Благодетельному промыслу угодно было для доброго дела послать мне коменданта Дорошенку, который снабдил меня 25 рублями, и я полетел к несчастному семейству.
       Дойдя по рассказам старушки до большого кургана, я вдали увидел копну сена или бурьяну и искал глазами признака жилища. Хоть бы труба какая-нибудь выказывалась на ровной безграничной степи! Да где быть и трубе в местах, где хлебов не пекут и не ставят горшка щей в печь? Я бы не отыскал приюта несчастия и нужды, ежели б не залаяла какая-то жалкая, тощая собачонка. Я пошел по направлению хриплого лая этого и вскоре увидал яму, можно сказать, из которой выполз человек большого роста, в рубахе и больших сапогах, наподобие тех, какие употребляются всеми кавказцами в экспедициях, и тотчас же скрылся. Когда я был уже невдалеке от лачужки, то он снова показался, но в старом военном артиллерийском сюртуке, с медалями на груди... за ним следовали два хорошеньких, но грязных, почти нагих мальчика. Я догадался, что это предмет моей прогулки, но не знал, как начать разговор и не затронуть его самолюбия.
       Я спросил, что заставило его поселиться в таком уединенном месте, где он служил, давно ли в отставке и проч., и услышал грустную, но обыкновенную у нас на Руси повесть, которую и передаю здесь вкратце. Бедный старик из нижних чинов дослужился в гарнизонной артиллерии до офицерского звания и в преклонных летах вышел в отставку. Продав небольшое имущество свое, намеревался он поселиться где-нибудь возле Тамани и доживать свой век. Не получая достаточной пенсии, он истратил дорогою все свое наличное богатство на лечение жены и, прибыв в Керчь, уже не имел средств нанять квартиры, но, как было лето, то и поселился на первый случай в заброшенной и никем не обитаемой землянке, которую кое-как поправил своими руками, промаячил лето и осень, а теперь с женою и четырьмя детьми уже не может поправиться из своих стесненных обстоятельств. В конце этого рассказа вышла из норы женщина, довольно еще красивая, в оборванном каком-то капоте, с ребенком на руках. Другой держался за ее одежду. Рассказ старика, при всей его правдоподобности, показался мне обыкновенной) нерасчетливостью необразованного и неразвитого человека, который неудачами и несчастием доведен был до нищеты, и я тотчас же предложил ему принесенные 25 рублей. Он взял их с некоторого рода гордостию, а жена его со слезами на глазах чуть не целовала мне рук.
       Я был счастлив, что принес радость и покой на некоторое время добрым людям, и вскоре, обласкав детей, ушел домой. На другой день бедная мать приходила ко мне со всеми ребятишками благодарить еще раз за помощь, им оказанную, а я напоил их чаем, накормил досыта булками и приказал сказать мужу, что надеюсь помочь им большим чем-нибудь при посредстве супруги градоначальника Керчи, которая ежегодно постом устраивает концерты в пользу бедных и, вероятно, не откажет мне на этот раз уделить небольшую сумму и для них. Впоследствии мне в самом деле удалось чрез любезную Херхеулидзеву доставить этому бедному семейству 175 руб., и я унес с собою неисчислимые благословения его.
       Вскоре, поощренный удачею одного доброго дела, мне удалось и другое. Я частенько заходил к доброй старушке Нейдгарт и, несмотря на ее аккуратность, чистоту, чопорность, замечал, что средства ее должны быть очень ограниченны. Однажды в разговоре я как-то спросил ее, какой пенсион получает она по муже.
       -- Никакого, мой любезнейший Николай Иванович. Муж мой был под судом и умер хотя неоправданным, но невинным, это я знаю; но суд этого не принимает во внимание.
       -- Но вы мне говорили, почтеннейшая Анна Ивановна, что и вы и супруг ваш были когда-то в Киеве еще в доме корпусного командира Раевского?
       -- Да, муж мой командовал тогда батареею, а я была молода, но это давно... да и к чему это вам вздумалось расшевелить мое счастливое прошлое?
       -- А потому, милая Анна Ивановна, что я на этом обстоятельстве рассчитываю на возвращение вашего пенсиона. Вот в чем дело: нынешний начальник наш-- сын корпусного командира, который знал и любил вашего мужа. Я с ним хорошо знаком. Хотите, я напишу ему письмо и изображу ваше стесненное положение, затрону его доброе сердце, прибавлю немного поэзии, и авось нам удастся что-нибудь сделать для вас. Начальник штаба, Филипсон, меня любит и, готовый всегда на добрые дела, вероятно, мне не откажет и представит ваше прошение к командующему войсками. Попытка не шутка, а спрос не беда.
       Старушка согласилась, я написал письмо от нее и от себя к Филипсону и отправил в Керчь. Через несколько дней получаю ответ от Филипсона с извещением, что генерал Раевский милостиво принял и прочитал письмо, действительно припомнил, что в юности своей видывал в доме своего отца полковника Нейдгарта, и велел представить прошение в Тифлис. И я, и старушка радовались такому блистательному обороту дела, а старуха начала уже рассчитывать, сколько она может получить. Месяца не прошло, как добрая Анна Ивановна официальной бумагой извещена была, что ей велено ежегодно выдавать по 300 рублей ассигнациями из феодосийского казначейства. Счастливая женщина, взяв меня за голову обеими руками, со слезами на глазах целовала, как своего благодетеля, а вечером употчевала сухарями своего печения. Впоследствии я докончил свое благодеяние тем, что по просьбе Анны Ивановны, которой затруднительно было в самом деле лично получать свои деньги из Феодосии, перевел ассигновку в Керченское уездное казначейство, где она и довольствовалась впредь.
       После праздника рождества Христова, 28 декабря, сижу я, по обыкновению, один-одинешенек в моей хижине. Снег и дождь однообразно колотят в мои окошечки. Азовское море однообразно и уныло шумит, плещется и разбивается у подошвы кручи, на которой лепится моя избушка. Угол землянки стал осыпаться, и дождевая вода неумолимо стала показываться в моем скромном жилище как бы для того, чтоб насильно выгнать меня из него. Едва кончил я свой утренний чай, как входит ко мне казак, обыкновенно занимавшийся перевозкой почты и казенных пакетов в Керчь и обратно, и подает мне пакет. Так как я часто получал письма со всех концов России, то и на сей раз не слишком торопился распечатывать и читать его, а сначала спросил казака, как он решается в такую страшную погоду с большим риском переправляться в Керчь или из Керчи. "На этот раз приказано было, ваше благородие, доставить вам непременно это письмо",-- сказал он мне и особенно весело посмотрел на меня. Не знаю отчего, но у меня крепко забилось сердце, и я поспешил сорвать печать.
       "Поздравляю вас, любезнейший Николай Иванович, с всемилостивейшим производством в прапорщики. Получен приказ" -- вот строки, начертанные дружескою рукою, которые я прочел. Итак, я еще одним шагом приблизился к свободе. После первых минут восторга, весьма понятного для всякого, мне сделалось грустно. Воспоминания роились в моей голове, и я мысленно проследил всю свою протекшую жизнь. 34 года тому назад этот самый чин получил я в гвардии. Тогда для меня он был высочайшею наградою и осчастливил меня и возрадовал донельзя. Теперь он падает на меня, так же как и в первый раз, служа мне улучшением в моем положении, но мне уже 48 лет, и ощущения уже не те. Тогда была надежда на будущность, теперь сожаление о прошедшем. Бедный чин прапорщика, ты, как будто оставив меня в юные годы, кружил и маячил по белу свету, падал, тонул и, наконец, обрел меня в дальнем уголку почти незнакомой неизвестной страны. Не тем встретил ты меня, милый товарищ, чем оставил! Мы расстались, когда я был молод, полон сил и здоровья, а встретил ты меня печальным стариком.
       Первым делом моим после нескольких минут самозабвения было поблагодарить казака за торопливость его доставить мне это приятное известие, потом я разделил свою радость с Антипом моим и тотчас же послал уведомить об этом важном происшествии друзей моих, Ромберга, Нейдгарт и прочих. Последняя, по словам моего возвратившегося посланца, как услыхала про счастье, меня постигшее, то бросилась на колени перед образами своими и принесла всевышнему подателю всех благ теплые благодарения.
       Вскоре радостная весть обежала всю Фанагорию и Тамань, и все мои знакомые прибегали поздравить меня, обнимали, целовали, и я так устал, что должен был лечь в кровать. Краткая записочка, присланная мне с нарочным казаком, была написана рукою хорошего приятеля моего Генерального штаба капитаном Зальстетом, шведом по рождению. Он первый потщился сообщить мне радостную весть эту. Итак, после 12-летией каторги, 5-летнего поселения в Сибири и 6-летней службы рядовым на Кавказе наконец-то выполз я из этой бездны! Бог поможет, и, может быть, я буду, наконец, наслаждаться свободой, за которую пострадал, которую люблю и которой так мало пользовался.
       На другой день я ничем больше не мог возблагодарить моих таманских и фанагорийских приятелей за постоянно мне оказываемое в продолжение многих лет истинное внимание, как пригласить их на вечер. На счет будущих благ я запасся всем необходимым на холостой дружеский кавказский вечер, осветил свою келью и в 6 часов принимал своих дорогих гостей: Дорошенко, Ромберг, госпитальные медики, смотритель, комиссар и проч. Хотя было очень тесно, но зато было очень весело, и друзья пили единодушно здоровье нового прапорщика русской армии.
       Меня тянуло в Керчь. К счастию, пришел тендер "Часовой" и отвез меня к крымским берегам. Не стану описывать, как обрадовались мне в семействе доброго Херхеулидзева. Счастие мое было бы полнее, ежели б монаршее благоволение осенило бы и еще кого-нибудь из моих сибирских товарищей. Но благодатный солнечный луч озарил меня одного, и мне чего-то недоставало до полного блаженства. Человек так уж устроен, что счастие его неполно, если он не разделит его с кем-нибудь близким. А где они, близкие? И чувства счастия сменяются грустью... Меня утешали тем, что царские милости выйдут и другим, но в позднейших приказах. Дай-то бог!
       В Керчи я сшил себе сюртук Тенгинского пехотного полка и когда посмотрелся в зеркало, то нашел себя очень смешным. Солдатская шинель мне как-то была более к лицу. На другой день я ходил являться и благодарить Раевского, который меня очень ласково принял и оставил у себя обедать, не боясь уже быть скомпрометированным.
       Так кончился длинный период моих разнообразных страдании. Были минуты славные, было много поэзии, но было больше горя, тревог, лишений, и часто, очень часто душа изнемогала. Покровительство всеблагого провидения и рука всевышнего поддержали меня, и благодарю господа бога моего.
       Почти всю зиму провел я в Керчи, в доме у Херхеулидзевых, весною ездил в Тамань навещать моих тамошних друзей и приятелей, а в мае испросил себе увольнение на Кавказские минеральные воды для излечения недугов.
       Дорогой в Пятигорск я заезжал в Ивановское в штаб полка, потом чрез Екатеринодар приехал к друзьям Нарышкиным в Прочный Окоп и провел у них несколько счастливых часов. Нарышкины обзавелись своим домиком, и я застал друзей моих здоровыми и счастливыми, Елизавета Петровна грустит иногда о том, что часто должна разлучаться с мужем, который не пропускает ни одной экспедиции и был на восточном берегу и с Зассом в горах. В одной из последних он чуть не утонул в Кубани, переправляясь верхом. Лошадь его, сбитая быстрыми волнами, едва-едва успела его вынести на берег. В деле Засс был ранен пулею в нескольких шагах от Нарышкина,-- само собою разумеется, что подобные опасности, которыми бывает окружен всякий на Кавказе, не могли внушить спокойствия любящей его жене...
       Генерал Засс, командующий правым флангом нашей линии, был в то время грозой горцев, и так как oн жил в крепости Прочноокопской, в трех верстах от станции, то и Нарышкины, и я часто с ним виделись. С первого моего знакомства с Зассом меня поразила его рыцарская физиономия. Он высок ростом, имеет светло-голубые глаза и огромные висячие усы. В доме его постоянно преобладает какая-то таинственность, и я часто мысленно воображал себя в каком-нибудь ливонском замке, в сообществе тевтонского рыцаря XV века. Часто случалось, что при гостях его таинственно вызывают, шепчут ему на ухо... Бывало, адъютант молча войдет в комнату, наклонится к Зассу, отрывисто произнесет какое-нибудь слово и исчезнет на краткое кивание головой таинственного начальника. В его комнатах постоянно и во всех углах встречаешь людей с загадочными лицами. Может быть, во всем этом и крылось что-нибудь в самом деле важное, а может быть, Засс нарочно окружал себя тайной, чтобы сохранить к себе поболее уважения и страха,-- два чувства, сильно действующие на толпу.
       Однажды мы были у генерала, и он был как-то особенно с нами любезен, но вдруг исчез. Прождав его довольно долго, мы осведомились о хозяине и узнали, что <он> ушел за Кубань, узнав, что горцы в сборе. В разговоре с Зассом я заметил ему, что мне не нравится его система войны, и он мне тогда же отвечал: "Россия хочет покорить Кавказ во что бы то ни стало. С народами, нашими неприятелями" чем взять, как не страхом и грозой?.. Тут не годится филантропия, и А. П. Ермолов, вешая беспощадно, грабя и сожигая аулы, только этим и успевал более нашего. Еще до сих пор имя его с трепетом произносится в горах, и им пугают маленьких детей".
       В поддержание проповедуемой Зассом идеи страха на нарочно насыпанном кургане у Прочного Окопа при Зассе постоянно на пиках торчали черкесские головы, и бороды их развевались по ветру. Грустно было смотреть на это отвратительное зрелище.
       Раз Засс пригласил к себе m-me Нарышкину, и она согласилась с условием, что неприятельские головы будут сняты. Засс исполнил ее желание, и мы все были у него в гостях. Взойдя как-то в кабинет генерала, я был поражен каким-то нестерпимым отвратительным запахом, а Засс, смеючись, вывел нас из заблуждения, сказав, что люди его, вероятно, поставили под кровать ящик с головами, и в самом деле вытащил пред нами огромный сундук с несколькими головами, которые страшно смотрели на нас своими стеклянными глазами. "Зачем они здесь у вас?" -- возразил я. "Я их вывариваю, очищаю и рассылаю по разным анатомическим кабинетам и друзьям моим профессорам в Берлин".
       Мне показался страшным генерал Засс, и я невольно сравнил его с анапским комендантом Ротом, который придерживается совершенно противной системы и старается привязать к себе горцев ласковым, человеческим обращением и соблазняет их выгодами и барышами торговли как вернейшим средством указать дикарям выгоду сближения с более образованным народом -- русскими. М. С. Воронцов, вполне европейский человек и даже англоман, в более обширных размерах придерживался, в свое управление Кавказским краем, той же системы. В то время, по крайней мере, Засс не достиг своей цели, и горцы так его ненавидели или, лучше сказать, боялись, что присылали депутатов к Роту просить его помочь им пушками и казаками идти вместе с ним против Засса... Такое наивное предложение, по нашему суждению, и совершенно логичное, по понятиям свободных горцев, конечно, не могло быть исполнено.
       Про Засса рассказывают много анекдотов, из коих половина, конечно, выдумки; но во всех их проглядывает какое-то таинственное и сверхъестественное моральное влияние, которого и добивался Засс. Он разными шарлатанствами успел уверить диких сынов Кавказа, что сам знается с шайтаном и может знать их сокровеннейшие мысли. Часто дурачил он у себя в Прочном Окопе грубых сынов Кавказа с помощью новейших открытий науки и не пренебрегал ни электрическою машиною, ни вольтовым столбом, ни духовым пистолетом, ни гальванизмом.
       Вот еще одна шутка его, которая могла стоить жизни человеку, с которым была сыграна. У него проживал в доме старинный друг его, майор в отставке, курляндец по рождению, М. Однажды майору надоела вечная суета и тревога в доме и во дворе друга. Постоянные приезды лазутчиков, гонцов, князей и всего военного казачьего сброда. Вечное движение, шум, гам гончих и борзых свор и вся суета эта решили наконец майора уединиться в Ставрополь и расстаться с своим другом. Приближались святки, и майор получил приглашение от Засса приехать к нему погостить и отпраздновать Мартына Лютера жареным гусем с яблоками и черносливом. Майор мигом собрался и пустился в Прочный Окоп. Не доезжая до станицы, на экипаж мирного старого майора нападает партия черкес, завязывает ему глаза и рот, берет в плен и, связанного, мчит в горы. Пленник, окруженный толпою горцев, громко говорящих на своем варварском наречии, предался своему жребию и был ни жив ни мертв. Наконец, он чувствует, что его вводят в дом, слышит, что находится подле огня, который его несколько согревает, а шум и спор между похитителями продолжается. "Вероятно,-- думает старик, они делят меня и спорят о праве владеть мною". Но вдруг снимают с него повязку и удивленному, пораженному майору представляется кабинет Засса... Сам, довольный, смеющийся, генерал и много казаков, совершенно схожих с неприятелями, которых одежду и вооружение издавна, как известно, себе усвоили. Майор рассердился за злую шутку, плевался, бранился самыми отборными словами и едва было не рассорился со своим другом, который только и умилостивил разгневанного потомка Ливонских Рыцарей обещанием, ежели б, чего боже сохрани, подобная беда стряслась над майором в самом деле, то дружба заставила бы непременно его освободить из плена. Вкусный приготовленный гусь помирил друзей. Однако майор прохворал с неделю, от потрясения ли, страха или несварения желудка -- неизвестно.

0

24

  Глава XXIV

    Мой товарищ Назимов -- Приезд в Ставрополь.-- Товарищ молодости Хомутов,-- Мой племянник Арнольда и его отец.-- Пятигорск,-- Доктор Барклай де Толли.-- Известия о смерти Лихарева.-- Лихарев и Лермонтов.-- Кавказские воды. Гвардейская молодежь.-- Приезд Льва Пушкина в больших эполетах.-- Лермонтов и Дмитревский.-- "Карие глаза"
       
       Через неделю собрался я в Пятигорск, на воды, чтоб скрепить хоть несколько потерянное здоровье мое после нескольких трудных экспедиций и житья моего в сырой землянке. Товарищ мой Михаил Александрович Назимов мне сопутствовал, и мы в двух повозках отправились. Назимов служил в гвардейском коннопионерном эскадроне, которого шефом был в<ел>. к<н>. Николай Павлович. Великий князь знал его всегда за отличного офицера и очень уважал и любил. Назимов поступил в члены тайного общества вместе с Михаилом Пущиным, родным братом Ивана Пущина, и оба были истинными друзьями А. С. Пушкина. Когда дело наше было открыто, Назимов был взят и приведен в кабинет к императору, который стал, конечно, упрекать его в заговоре. "Государь,-- отвечал Назимов,-- меня удивляет только то, что из Зимнего дворца сделали съезжую". Конечно, подобное замечание не могло понравиться государю. Назимова судили, как прочих, и сослали на поселение в Сибирь. Немного людей встречал я с такими качествами, талантами и прекрасным сердцем, всегда готовым к добру, каким был Михаил Александрович Назимов, делал добро на деле, а не на словах и был в полном смысле филантропом, готовым ежеминутно жертвовать собою для других. Все деньги, которые присылались ему из дому, он раздавал нуждающемуся товарищу и неимущим. Прибавьте к этому, что М<ихаил> А<лександрович> обладал многосторонним образованием, читал много с пользою и постоянно встречал вас с приветливою улыбкою, которая очаровывала вас с первого же раза, а черные, блестящие глаза так и говорили: "Не нужен ли я? Не могу ли быть тебе полезным?"
       Наши судьи-умники сослали Назимова в такую глушь, что фельдъегерь, везший его туда, чуть было не потерялся. Принуждены были воротиться в Иркутск, и только тогда М<ихаила> А<лександровича> поселили в <Витиме>, в месте, где, по крайней мере, живут люди. Спустя некоторое время он опять переведен был в Курган, где мы жили с ним вместе пять лет и были отправлены солдатами на Кавказ. В настоящую минуту Назимов в отставке, женат и счастливо живет добродетельным философом в своей деревушке. Как отрадно бы было мне пожать еще однажды в этой жизни руку твою, благородный товарищ!
       Без приключений прибыли мы в Ставрополь, и я остановился на квартире у молодого Вревского, впоследствии генерала, убитого в сражении при Черной, в Крыму, подле корпусного командира Реада. Тогда еще молодой человек этот подавал уже большие надежды, быв отличным учеником в военной Академии, и со временем оправдал эти ожидания. Так как мне нужно было остаться в Ставрополе на несколько дней, то Назимов не мог меня дожидаться и уехал вперед.
       В Ставрополе я нашел моего старого приятеля и однополчанина Хомутова, которого я и пошел навестить. Он занимался в своем саду, и я послал о себе доложить. Мне всегда было странно и как-то неловко встречаться со старыми товарищами молодости, ушедшими далеко по службе. Помнишь, бывало, все проделки юности, шалости, бесцеремонное обращение и вдруг видишь заслуженного человека, какое-нибудь превосходительство! Хорошо еще, что многие из них остались с своими заслугами теми же добрыми людьми, какими были в молодости. Но, покуда в этом уверишься, говорю я, мне всегда было как-то неловко. Я сомневался и в Хомутове, но добрейший Иван Петрович встретил меня по-старому, бросился обнимать, и я радовался, что нашел в нем прежнего штабс-капитана. Он был чрезвычайно предупредителен, оставил меня у себя обедать, и мы весело провели время в сладких воспоминаниях. За обедом, с бокалами шампанского, мы оба пожалели о своей прошедшей молодости и пожелали друг другу возможного для каждого из нас различного счастия, при стихах Пушкина, которые продекламировал Хомутов:
       
       Давайте чаши! не жалей
       Ни вин моих, ни ароматов!
       Готовы чаши? Мальчик, лей!
       Теперь некстати воздержанье.
       Как дикий скиф, хочу я пить
       И, с другом празднуя свиданье,
       В вине рассудок утопить.
       
       Мы сговорились свидеться в Пятигорске и расстались.
       Входя в вороту гостиницы вечного Найтаки, я увидал несколько дорожных экипажей и тут же встретил гвардейского гусарского молодого офицера. Вообразите себе мое удивление, когда, расспросив о проезжающих, я узнал, что это фамилия генерала Арнольд и, отправляющаяся на Кавказские минеральные воды. Молодой человек был сыном славного генерала Арнольди, женатого в первом браке на моей родной сестре, и приходился мне племянником. Я тотчас же направился к нему и назвал себя, мы обнялись и тут, можно сказать, познакомились, ибо я оставил его 8-летним мальчиком, при моей ссылке в 1826 году.
       Не стану описывать радости моей при свидании с первыми родными, с которыми я сошелся после долгой моей ссылки и изгнания,-- каждый поймет мои чувства. Иван Карлович Арнольди -- из курляндских дворян, выходцев италианских, получил воспитание во 2-м шляхетском корпусе при известном Мелисино. Произведен в офицеры в 1799 году в артиллерию. Из 74 учеников, представленных на экзамен императору Павлу, четыре юноши, в том числе два брата Арнольди, получили первый офицерский чин. Своими познаниями, ловкостью, исполнительностью молодой человек сумел отличиться и был взят вскоре по выпуске в адъютанты к тогдашнему инспектору всей артиллерии, г. Богданову, и впоследствии был постепенно отличен всеми нашими артиллерийскими знаменитостями -- Меллером-Закомельским и графом Кутайсовым, которого Арнольди сделался вместе адъютантом и другом, и состоял в этой должности до <18>11 года, то есть до принятия конной батареи No 13, которой начальником был назначен, состоя в армии Чичагова в Турции, находясь в авангарде Чаплица при присоединении ее к войскам, теснившим Наполеона, Иван Карлович под Березиной в первый раз вступил в бон с Наполеоном. На долю его выпало счастье трое суток простоять против пробивающегося Наполеона и не уступить ни пяди земли. Батарея Арнольди в несколько часов была уничтожена отчаянным неприятелем, и А. П. Ермолов, сделанный в то время начальником штаба и бывший другом Арнольди, уговаривал его отойти с остатками батареи для исправления в ариергард. Но пылкий капитан потребовал подкрепления орудиями чужих батарей и, укомплектовавшись гусарами, продолжал стойко держаться трое суток. Постепенно 6 батарей наших было уничтожено неприятелем на этом месте и 3 лошади убиты под самим молодым и храбрым начальником. Но он достойно исполнил свою обязанность. До самого Немана, при преследовании, 28-летнему капитану пришлось сидеть на пятах бегущего неприятеля. За границей Арнольди состоял во многих отрядах и, как отличнейший, попал, наконец, к принцу шведскому Бернадотту, называвшему обыкновенно 13-ю батарею своими карманными деньгами. Денневицкая сумасшедшая выходка молодого артиллериста передана военною историей), как отвага и находчивость начальника и <пример> твердой веры подчиненных в команду любимого командира. Арнольди в глазах принца и огромной блестящей свиты его с прислугой конно-артиллерийской своей батареи сумел вырвать 2 неприятельские пушки из рядов 3 колони французских гренадеров и получил за это дело три ордена от трех иностранных монархов; св. Георгий, "Pour le mérite" и шведский "За достоинство" украсили грудь молодого героя. Принц Бернадотт снимал обыкновенно свою шляпу в знак особенного уважения к 13-й батарее. Под Лейпцигом, в этой бойне народов, Арнольди оторвало левую ногу, и государь присылал ему своего доктора Вилье. Он лечился в Таухе. Раною этою он лишен был счастия командовать своею батареею и с нею участвовать во всех славных делах <18>13 и <18>14 годов, до взятия Парижа, где на высотах Монмартра она еще гремела. По выздоровлении Арнольди, произведенный в полковники, снова привел свою батарею в Россию и был назначен начальником гвардейской конной артиллерии, коей, можно сказать, был и основателем. Государь Александр Павлович благоволил во всю свою жизнь к лихому артиллеристу и много давал ему важных поручений по артиллерийским делам. В 1825 году Арнольди случилось лично представлять своему императору отчет но следствию на луганском литейном заводе и вскоре командовать кортежем погребения боготворимого государя. Со смертью императора генерал Арнольди много потерял. Наушники, ласкатели, куртизаны окружили нового царя, и старые, прямые, честные слуги, особенно такие, которые владели таким беспощадным языком, как Арнольди, потеряли всю цену. Арнольди состоял долго при в<ел>. к<н>. Михаиле Павловиче, тогдашнем генерал-фельдцейхмейстере, выпросился в Турецкую кампанию, где был сделан начальником артиллерии вместо г. Левенштерна и отличился особенною находчивостью в единственном полевом сражении этой войны под Кулевчей, а в 30-х годах был назначен начальником конно-артиллерийского резерва, который сам формировал. Наконец, в 1842 году был сделан начальником всей нашей конной артиллерии при инспекторе резервной кавалерии графе Никитине и жил в Кременчуге, уважаемый подчиненными и нелюбимый старшими начальниками и вообще бездарностью, окружавшею трои царя. В 1852 году, по расстроенному здоровью, после 50-летнего служения на конно-артиллерийском седле, 180 сражений и стычек, маститый старец назначен был сенатором в Петербург, где и умер в 1861 году. Арнольди был из числа тех людей, которые, сознавая свое превосходство пред другими, во всю свою жизнь не могут никому подчиниться. Язык его был резок; он ставил правду выше всего и удачно уничтожал мелкое ничтожество.
       При захождении солнца я приехал в Пятигорск. За несколько верст от городка вы чувствуете, что приближаетесь к водам, потому что воздух пропитан серой. Первою заботою моею было найти себе помещение поуютнее и подешевле, и я вскоре нашел себе квартиру по вкусу в так называемой "солдатской слободке" у отставного унтер-офицера за 50 рублей на весь курс. Квартира моя состояла из двух чистеньких горенок и нравилась мне в особенности тем, что стояла у подошвы обрыва, а окнами выходила на обширную зеленую развалину, замыкавшуюся Эльбрусом, который при захождении солнца покрывается обыкновенно розовым блеском.
       Устроившись немного, я начал приискивать себе доктора, чтобы, посоветовавшись с ним, начать пить какие-нибудь воды. По рекомендации моего товарища, вскоре явился ко мне молодой человек, доктор, по имени Барклаи де Толли. Я тогда же сказал моему эскулапу: "Ежели вы такой же искусник воскрешать человечество, каким был ваш однофамилец -- уничтожать, то я поздравляю вас и наперед твердо уверен, что вылечусь". К сожалению, мой доктор себя не оправдал впоследствии и, вероятно, не поняв моей болезни, как бы ощупью, беспрестанно заставлял меня пробовать разные воды. Наконец опыты эти мне надоели, и я с ним простился.
       На третий день моего пребывания в Пятигорске я сделал несколько визитов. А вечером ко мне пришел Александр <Ариольди> и артист Шведе, любовались видом и из моих окон положили его на полотно, а Шведе впоследствии снял с меня портрет масляными красками.
       Мне сказали, что полковник Фрейтаг, командир Куринского полка, жестоко раненный в шею, привезен из экспедиции и желает со мною видеться. Я поспешил исполнить его желание, и он объявил мне печальную весть о том, что товарищ мой по Сибири Лихарев убит в последнем деле. После него остались некоторые бумаги на разных языках и портрет красивой женщины превосходной работы, который Фрейтаг, зная мою дружбу с покойным, хотел мне передать. Я узнал портрет жены его, рисованный Изабе в Париже. Я посоветовал полковнику отправить все эти драгоценности к родным покойного и дал адрес.
       Лихарев был один из замечательнейших людей своего времени. Он был выпущен из школы колонновожатых, основанной Муравьевым, в Генеральный штаб и при арестовании его как члена общества состоял при графе Витте. Он отлично знал четыре языка и говорил и писал на них одинаково свободно, так что мог занять место первого секретаря при любом посольстве. Доброта души его была несравненна. Он всегда готов был не только делиться, но, что <труднее>, отдавать свое последнее. К сожалению, он страстно любил карточную игру и вообще рассеянную жизнь. В последнем деле, где он был убит, он был в стрелках с Лермонтовым, тогда высланным из гвардии. Сражение приходило к концу, и оба приятеля шли рука об руку, споря о Канте и Гегеле, и часто, в жару спора, неосторожно останавливались. Но горская пуля метка, и винтовка редко дает промахи. В одну из таких остановок вражеская пуля поразила Лихарева в спину навылет, и он упал навзничь. Ожесточенная толпа горцев изрубила труп так скоро, что солдаты не поспели на выручку останков товарища-солдата. Где кости сибирского товарища моего? Подобною смертью погиб бесследно и Александр Бестужев.
       Я очень был рад познакомиться с храбрым, славным Фрейтагом, и мы в частых беседах наших вспоминали про бедного Лихарева. Фрейтаг после этого недолго оставался на Кавказе, вскоре, выздоровев, произведен был в генералы и назначен генерал-квартирмейстером к Паскевичу в Варшаву.
       Кто не знает Пятигорска из рассказов, описаний и проч.? Я не берусь его описывать и чувствую, что перо мое слабо для воспроизведения всех красот природы. Скажу только, что в то время съезды на Кавказские воды были многочисленны со всех концов России. Кого, бывало, не встретишь на водах? Какая смесь одежд, лиц, состояний! Со всех концов огромной Россия собираются больные к источникам в надежде,-- и большею частью справедливой,-- исцеления. Тут же толпятся и здоровые, приехавшие развлечься и поиграть в картишки. С восходом солнца толпы стоят у целительных источников с своими стаканами. Дамы с грациозным движением опускают на беленьком снурочке свой <стакан> в колодец, казак с нагайкой через плечо,-- обыкновенного <своей> принадлежностью,-- бросает свой стакан в теплую вонючую воду и потом, залпом выпив какую-нибудь десятую порцию, морщится и не может удержаться, чтоб громко не сказать: "Черт возьми, какая гадость!" Легкобольные не строго исполняют предписания своих докторов держать диету, и я слышал, как один из таких звал своего товарища на обед, хвастаясь ему, что получил из колонии два славных поросенка и велел их обоих изжарить к обеду своему.
       Гвардейские офицеры после экспедиции нахлынули в Пятигорск, и общество еще более оживилось. Молодежь эта здорова, сильна, весела, как подобает молодости, воды не пьет, конечно, и широко пользуется свободой после трудной экспедиции. Они бывают также у источников, но без стаканов: лорнеты и хлыстики их заменяют. Везде в виноградных аллеях можно их встретить, увивающихся и любезничающих с дамами.
       У Лермонтова я познакомился со многими из них и с удовольствием вспоминаю теперь имена их: Алексей Столыпин (Монго), товарищ Лермонтова по школе и полку в гвардии; Глебов, конногвардеец, с подвязанной рукой, тяжело раненный в ключицу; Тиран, лейб-гусар; Александр Васильчиков, чиновник при Гане для ревизии Кавказского края, сын моего бывшего корпусного командира в гвардии; Сергей Трубецкой, Манзей и другие. Вся эта молодежь чрезвычайно любила декабристов вообще, и мы легко сошлись с ними на короткую ногу. Часто любовались они моею палкою из виноградной лозы, которая меня никогда не оставляла и с которой я таскался по трущобам Кавказа в цепи застрельщиков,-- мой верный Антонов, отличный стрелок, как я уже сказал, за меня отстреливался. В одном деле он в моих глазах положил двух горцев, и мы после ходили на них смотреть. Я просил своего полкового командира наградить моего телохранителя Георгиевским крестом из числа присылаемых в роты, но, оставив в то время отряд, не знаю, получил ли мой Антонов тот крестик, за который кавказский солдат делает часто чудеса молодечества, храбрости, отваги.
       Товарищ мой по Сибири Игельстром все пребывание свое на Кавказе провел в этой охоте за людьми в цепи... В белом кителе, с двуствольным ружьем, вечно, бывало, таскается он по кустам и отыскивает своих жертв. В одном деле и ему удалось положить на месте двух горцев. Генерал Раевский, делая представление об отличившихся, велел написать в донесении своем, что рядовой саперной роты такой-то убил пятерых горцев. Лишь только Игельстром узнал об этом, то отправился к генералу и объяснил ему неверность слухов, дошедших до него, и что он, застрелив только двух, не берет на себя того, чего не сделал. Тогда Раевский, засмеявшись, сказал ему: "Пожалуйста, подари мне этих троих в счет будущего..." Донесение пошло, и Игельстром произведен был в офицеры.
       Лев Пушкин приехал в Пятигорск в больших эполетах. Он произведен в майоры, а все тот же! Прибежит на минуту впопыхах, вечно чем-то озабочен,-- уж такая натура! Он свел меня с Дмитревским, нарочно приехавшим из Тифлиса, чтобы с нами, декабристами, познакомиться. Дмитревский был поэт и в то время был влюблен и пел прекрасными стихами о каких-<то> прекрасных карих глазах. Лермонтов восхищался этими стихами и говорил обыкновенно: "После твоих стихов разлюбишь поневоле черные и голубые очи и полюбишь карие глаза". Дмитревскому везло, как говорится, и по службе; он назначен был вице-губернатором Кавказской области, но, к сожалению, не долго пользовался этими благами жизни и скоро скончался. Я был с ним некоторое время в переписке и теперь еще храню автограф его "Карих глаз".

0

25

Глава XXV

    Пятигорское общество.-- Бал.-- Лермонтов и "карие глаза".-- Конец бала.-- Последнее свидание с Лермонтовым.-- Дуэль и смерть Лермонтова.-- Покорены
       
       Гвардейская молодежь жила разгульно в Пятигорске, а Лермонтов был душою общества и делал сильное впечатление на женский пол. Стали давать танцевальные вечера, устраивали пикники, кавалькады, прогулки в горы, но для меня они были слишком шумны, и я не пользовался ими часто. В это же время приехал из Тифлиса командир Нижегородского драгунского полка полковник Сергей Дмитриевич Безобразов, один из красивейших мужчин своего века, и много прибавил к веселью блестящей молодежи. Я знал его еще в Варшаве, когда он был адъютантом в<ел>. к<н>. Константина Павловича. В то время его смело можно было назвать Аполлоном Бельведерским, а при его любезности, ловкости, уменье танцевать, в особенности мазурку, немудрено было ему сводить всех полек с ума. В 1841 году я нашел Безобразова уже не тем, и время взяло свое, хотя еще оставило следы прежней красоты.
       В июле месяце молодежь задумала дать бал пятигорской публике, которая более или менее, само собою разумеется, была между собою знакома. Составилась подписка, и затея приняла громадные размеры. Вся молодежь дружно помогала в устройстве праздника, который 8 июля и был дан на одной из площадок аллеи у огромного грота, великолепно украшенного природой и искусством. Свод грота убрали разноцветными шалями, соединив их в центре в красивый узел и прикрыв круглым зеркалом, стены обтянули персидскими коврами, повесили искусно импровизированные люстры из простых обручей и веревок, обвитых чрезвычайно красиво великолепными живыми цветами и вьющеюся зеленью; снаружи грота, на огромных деревьях аллей, прилегающих к площадке, на которой собрались танцевать, развесили, как говорят, более 2500 разноцветных фонарей... Хор военной музыки поместили на площадке, над гротом, и во время антрактов между танцами звуки музыкальных знаменитостей нежили слух очарованных гостей, бальная музыка стояла в аллее. Красное сукно длинной лентой стлалось до палатки, назначенной служить уборною для дам. Она также убрана была шалями и снабжена заботливыми учредителями всем необходимым для самой взыскательной и избалованной красавицы. Там было огромное зеркало в серебряной оправе, щетка, гребни, духи, помада, шпильки, булавки, ленты, Тесемки и женщина для прислуги. Уголок этот был так мило отделан, что дамы бегали туда для того только" чтоб налюбоваться им. Роскошный буфет не был также забыт. Природа, как бы согласившись с общим желанием и настроением, выказала себя в самом благоприятном виде. В этот вечер небо было чистого темно-синего цвета и усеяно бесчисленными серебряными звездами. Ни один листок не шевелился на деревьях. К 8 часам приглашенные по билетам собрались, и танцы быстро следовали один за другим. Неприглашенные, не переходя за черту импровизированной танцевальной залы, окружали густыми рядами кружащихся и веселящихся счастливцев.
       Лермонтов необыкновенно много танцевал, да и все общество было как-то особенно настроено к веселью. После одного бешеного тура вальса Лермонтов, весь запыхавшийся от усталости, подошел ко мне и тихо спросил:
       -- Видите ли вы даму Дмитревского?.. Это его "карие глаза"... Неправда ли, как она хороша?
       Я тогда стал пристальнее ее разглядывать и в самом деле нашел ее красавицей. Она была в белом платье, какой-то изумительной белизны и свежести. Густые каштановые волосы ее были гладко причесаны, а из-за уха только спускались красивыми локонами на ее плечи; единственная нитка крупного жемчуга красиво расположилась на лебединой шее этой молодой женщины как бы для того, чтоб на ее природной красоте сосредоточить все внимание наблюдателя. Но главное, что поразило бы всякого, это были большие карие глаза, осененные длинными ресницами и темными, хорошо очерченными бровями. Красавица, как бы не зная, что глаза ее прелестны, иногда прищуривалась, а обращаясь к своему кавалеру, вслед за сим скромным движением, обдавала его таким огнем, что в состоянии была бы увлечь и, вероятно, увлекала не одного своего поклонника. Я не любопытствовал узнать, кто она, боясь разочароваться тою обстановкой, которою она может быть окружена. Я не хотел знать даже, замужем ли она, опасаясь, что мне назовут и укажут какого-либо уродливого мужа -- грузина, армянина или казачьего генерала. На другой день бала она уехала из Пятигорска, а счастливый Дмитревский полетел за ней.
       Бал продолжался до поздней ночи или, лучше сказать, до самого утра. Семейство Арнольди удалилось раньше, а скоро и все стали расходиться. Я говорю "расходиться", а не "разъезжаться", потому что экипажей в Пятигорске нет, да и участницы бала жили все недалеко, по бульвару. С вершины грота я видел, как усталые группы спускались на бульвар и белыми пятнами пестрили отблеск едва заметной утренней зари.
       Молодежь также разошлась. Фонари стали гаснуть, шум умолк: "и тихо край земли светлеет, и, вестник утра, ветер веет, и всходит постепенно день", а я все еще сидел, погруженный в мои мечты, устремив взоры мои в величественный Машук, у подошвы которого тогда находился. Медленными шагами добрел я до своего жилища, и хотя вся долина спала еще в синем тумане, но Эльбрус горел уже розовым атласом. При полном рассвете я лег спать. Кто думал тогда, кто мог предвидеть, что через неделю после такого веселого вечера настанет для многих, или, лучше сказать, для всех нас, участников, горесть и сожаление?
       В одно утро я собирался идти к минеральному источнику, как к окну моему подъехал какой-то всадник и постучал в стекло нагайкой. Обернувшись, я узнал Лермонтова и просил его слезть и войти, что он и сделал. Мы поговорили с ним несколько минут и потом расстались, а я и не предчувствовал, что вижу его в последний раз... Дуэль его с Мартыновым уже была решена, и 17 июля он был убит.
       Мартынов служил в кавалергардах, перешел на Кавказ в линейный казачий полк и только что оставил службу. Он был очень хорош собой и с блестящим светским образованием. Нося по удобству и привычке черкесский костюм, он утрировал вкусы горцев и, само собой разумеется, тем самым навлекал на себя насмешки товарищей, между которыми Лермонтов по складу ума своего был неумолимее всех. Пока шутки эти были в границах приличия, все шло хорошо, но вода и камень точит, и когда Лермонтов позволил себе неуместные шутки в обществе дам, называя Мартынова "homme à poignard" {человек с кинжалом (фр.).}, потому что он в самом деле носил одежду черкесскую и ходил постоянно с огромным кинжалом у пояса, шутки эти показались обидны самолюбию Мартынова, и он скромно заметил Лермонтову всю неуместность их. Но желчный и наскучивший жизнью человек не оставлял своей жертвы, и когда они однажды снова сошлись в доме Верзилиных, Лермонтов продолжал острить и насмехаться над Мартыновым, который, наконец выведенный из терпения, сказал, что найдет средство заставить молчать обидчика. Избалованный общим вниманием, Лермонтов не мог уступить и отвечал, что угроз ничьих не боится, а поведения своего не переменит.
       Наутро враги взяли себе по секунданту: Мартынов -- Глебова, а Лермонтов -- А. Васильчикова. Товарищи обоих, находя, что Лермонтов виноват, хотели помирить противников и надеялись, что Мартынов смягчится и первым пожелает сближения. Но судьба устроила иначе, и все переговоры ни к чему не повели, хотя Лермонтов, лечившийся в это время в Железноводске, и уехал туда по совету друзей. Мартынов остался непреклонен, и дуэль была назначена. Антагонисты встретились недалеко от Пятигорска, у подошвы Машука, и Лермонтов был убит наповал -- в грудь под сердце, навылет.
       На другой день я еще не знал о смерти его, когда встретился с одним товарищем сибирской ссылки, Вегелиным, который, обратившись ко мне, вдруг сказал:
       -- Знаешь ли ты, что Лермонтов убит?
       Ежели бы гром упал к моим ногам, я бы и тогда, думаю, был менее поражен, чем на этот раз. "Когда? Кем?" -- мог я только воскликнуть.
       Мы оба с Вегелиным пошли к квартире покойного, и тут я увидел Михаила Юрьевича на столе, уже в чистой рубашке и обращенного головой к окну. Человек его обмахивал мух с лица покойника, а живописец Шведе снимал портрет с него масляными красками. Дамы -- знакомые и незнакомые -- и весь любопытный люд стали тесниться в небольшой комнате, а первые являлись и украшали безжизненное чело поэта цветами... Полный грустных дум, я вышел на бульвар. Во всех углах, на всех аллеях только и было разговоров, что о происшествии. Я заметил, что прежде в Пятигорске не было ни одного жандармского офицера, но тут, бог знает откуда, их появилось множество, и на каждой лавочке отдыхало, кажется, по одному голубому мундиру. Они, как черные враны, почувствовали мертвое тело и нахлынули в мирный приют исцеления, чтоб узнать, отчего, почему, зачем, и потом доносить по команде, правдиво или ложно.
       Глебова, как военного, посадили на гауптвахту. Васильчикова и Мартынова -- в острог, и следствие и суд начались. Вскоре приехал начальник штаба Трескин и велел всей здоровой молодежи из военных отправиться по полкам. Пятигорск опустел.
       Со смертью Лермонтова отечество наше лишилось славного поэта, который мог бы заменить нам отчасти покойного А. С. Пушкина, который так же, как и Грибоедов, и Бестужев, и Одоевский, все умерли в цветущих летах, полные сил душевных, умственных и телесных, и не своею смертью.
       На другой день были похороны при стечении всего Пятигорска. Представители всех полков, в которых Лермонтов волею и неволею служил в продолжение своей короткой жизни, нашлись, чтоб почтить последнею почестью поэта и товарища. Полковник Безобразов был представителем от Нижегородского драгунского полка, я -- от Тенгинского пехотного, Тиран -- от лейб-гусарского и А. Арнольди от Гродненского гусарского. На плечах наших вынесли гроб из дому и донесли до уединенной могилы кладбища на покатости Машука. По закону священник отказывался было сопровождать останки поэта, но деньги сделали свое, и похороны совершены были со всеми обрядами христианина и воина. Печально опустили мы гроб в могилу, бросили со слезою на глазах горсть земли, и все было кончено.
       Через год тело Лермонтова по просьбе бабки его перевезено было в родовое именье его, кажется Пензенской губернии.

0

26

Глава XXVI
    Переезд в Железноводск.-- "Шотландка".-- В Пятигорске у Хомутова.-- Судьба Мартынова -- убийцы Лермонтова.-- Хомутов и колонисты
       
       На другой день я переехал в Железноводск, где находилась и половина семейства Арнольди. Железноводск, по-моему, еще лучше Пятигорска, хотя не так обстроен и не имеет тех удобств для материальной жизни. Он весь лежит в горах, покрытых тенистым вековым лесом. Извиваясь, красивые дорожки приведут вас непременно к какому-нибудь целительному ключу, бьющему из ребр отвесных гор. Сюда должен удалиться человек, который ищет уединения... Здесь только, беседуя с прекрасно разнообразною природою, может он обрести тишину душевную. А в созерцательной жизни, живя с природою рука об руку, и человек-то делается лучше. Для описания красот Железноводска нужна кисть пошире моей, а потому я и остановлюсь покуда.
       Я забыл сказать, что по дороге от Пятигорска к Железноводску красиво разбросалась и существует давно уже колония шотландцев, отчего называется "Шотландкою". Чистые на немецкий манер домики имеют садики и огороды, и вся постройка тонет в зелени садов. Зажиточные колонисты часто отдают свои домики под пикники, устраиваемые наезжающими сюда семействами из Пятигорска. Подобных роз сентифолий, какие я рвал в "Шотландке", мне не случалось видеть нигде.
       Однажды одному польскому семейству вздумалось устроить небольшую прогулку. Пригласили меня и моих двух сибирских товарищей, и я отправился заранее позаботиться о некоторых приготовлениях. Стол накрыли в саду между кустами роз, которые красным ковром устилали лужайку, на столе красовался огромный букет тех же цветов. К обеду подали кислое молоко, спаржу, жареных цыплят, яйца, пиво, шампанское и черешни. Мы дружески, весело отобедали и после осматривали колонию. Жители живут в довольстве и покое, но лет десять тому назад подвергались набегам горцев.
       В некоторых болезнях медики минеральных вод предписывают своим пациентам после серных ванн железные. Я испытал на себе благотворное действие их и после 10 ванн уже почувствовал какую-то необыкновенную силу. Все нервы ваши укрепляются, расположение духа вашего меняется к лучшему, йоги ваши несут вас в горы легко и свободно. Вы шагаете и не чувствуете усталости. Да, Железноводск и меня, видимо, оживил.
       Однажды явился ко мне казак с известием, что губернатор Хомутов приехал и просит меня в Пятигорск. Я собрался и поехал. При выезде из Железноводска урядник останавливает моих лошадей.
       -- Что это значит?-- спросил я его.
       -- При захождении солнца не велено никого выпускать.
       -- Но, помилуй, солнце еще высоко.
       -- Никак нельзя, ваше благородие.
       -- Вот тебе, любезный, двугривенный, пусти меня, и <я> успею засветло переехать благополучно в Пятигорск.
       -- Извольте ехать, ваше благородие, солнце и впрямь еще не село,-- сказал мне соблазненный часовой, и я поехал.
       На другой день я прошатался с Хомутовым и племянницей его по Пятигорску, а вечер провел на бульваре, в толпе гуляющих, при звуке музыки полковой, которая особенно часто тешит публику любимым .
       -- Чем кончится судьба Мартынова и двух секундантов? -- спросил я одного знакомого.
       -- Да ведь царь сказал: "туда ему и дорога", узнав о смерти Лермонтова, которого не любил, и я думаю, эти слова послужат к облегчению судьбы их,-- отвечал он мне.
       И в самом деле, в то время, когда дуэли так строго преследовались, с убийцею и секундантами обошлись довольно снисходительно. Секундантам зачли в наказание продолжительное содержание их под арестом и велели обойти чином, а Мартынова послали в Киев на покаяние на 12 лет. Но он там скоро женился на прехорошенькой польке и поселился в своем собственном доме в Москве.
       В это пребывание мое в Пятигорске я зашел одним утром к губернатору Хомутову и застал его окруженного колонистами. Его превосходительство что-то очень горячился, кричал и шумел. Я стал прислушиваться, в чем дело. Колонисты жаловались на несправедливости чиновников, на станового, говорили, что их притесняют, разоряют, требуют незаконно каких-то денег за землю и подать собирают по нескольку раз в год. Губернатор наконец прогнал их и сердитый вошел в комнату, где я немым сидел слушателем.
       -- Как мне надоели своими жалобами эти немцы! -- обратился он ко мне.
       -- А какое решение дал ты им? -- спросил я.
       -- Да прогнал их, вот и все.
       -- Напрасно! Я думаю, почтеннейший Иван Петрович, что твоя святая обязанность хладнокровно выслушивать всякие просьбы. За что же ты получаешь чины, кресты, жалованье, почести? За что тебя встречали у въезда комендант и полицеймейстер? Не забудь, любезный, что бедные люди ожидали тебя целый год, думая найти в тебе начальника справедливого, и вот как ты их разочаровываешь. Нехорошо, нехорошо... Я говорю с тобой, как с моим старым товарищем, и желаю оправдать тебя. Пошли за ними, вели воротить их, выслушай и разбери их жалобы.
       Хомутов, ходивший большими шагами по комнате, вдруг подошел ко мне и пожал мою руку, а вслед за сим послал за колонистами-просителями, выслушал их хладнокровно и приказал чиновнику своему разобрать все дело. Счастливые колонисты кланялись ему в пояс и разошлись, а мы, довольные каждый собою, весело провели свое утро за чайным столиком.

0

27

  Глава XXVII

    Богатырь-вода -- Нарзан.-- Отъезд с минеральных вод.-- В Прочном Окопе.-- Прошение об отставке.-- Отставка пошла в Петербург.-- А. О. Россет -- Madame Récamier du Nord.-- Письмо от А. О. Россет и записочка Клейнмихеля.-- Отставка подписана! -- Смерть Кошутина.-- Сборы
       
       Весь выздоравливающий Пятигорск переехал в Кисловодск, чтоб погружаться в богатырь-воду -- нарзан. Это последнее очищающее и укрепляющее средство, это венец лечения кавказских минеральных вод. Здесь выздоравливающим разрешают все есть и пить. Это самый холодный источник, и в нем не бывает никогда более 9R тепла; но что делает его выносимым -- это газы, которыми он изобилует, покрывающие обыкновенно тело купающегося мелкими пузырьками, подобно искрам пенящегося шампанского. Мне доктор не позволил купаться в нарзане, но я отправился туда из любопытства только и сопутствовал Хомутову.
       Не доходя до ванн еще, мы услыхали ужасные крики и визг, как будто бы горцы налетели и делают похищение вроде саби<ня>нок! Это были голоса купающихся дам! Да и немудрено, что нежные творения эти не с таким терпением выносят те страшные ощущения холодной кусающейся воды, когда и редкий мужчина может просидеть в бассейне не более пяти минут, а обыкновенно ограничивает свое купанье тем, что, погруженный по горло, пройдет только бассейн во всю его ширину, которая ограничивается 2--3 саженями. Один Лев Пушкин высиживал там 1/4 часа, и еще с бутылкой шампанского в руках, которую и выпивал там. Но подобные шутки кончаются мгновенным ударом, т. е. апоплексией. Княгиня Гагарина, урожденная Поджио, после бала взяла холодную ванну нарзана и тут же умерла от удара. Рассказывали про одного чудака генерала, впрочем, здорового человека, который из любопытства в Пятигорске погружался в Александровский источник (теперь иссякший), в воду, имевшую 41 градус тепла, где яйцо сваривалось всмятку в несколько минут, и в Кисловодске в цельный нарзан, при 9 градусах тепла. После этого опыта генерал здоровым уехал в Россию.
       По возвращении моем в Пятигорск я стал подумывать об отъезде своем в обратный путь. Август был в исходе. Я проводил моих родных в Россию. Добрый племянник мой Александр Арнольди спешит на службу в Петербург. Когда-то мы с ним увидимся? Я обнял его родственно и радовался, что нашел в нем благородную, чистую душу и славного, по отзывам товарищей-гвардейцев, фронтового офицера.
       В один день я еще в последний раз прошелся по пятигорскому бульвару. Аллеи и скамейки были пусты и только изредка попадались неизлечившиеся хромые или кривые. Лошади мои были готовы, а я отправился в Ставрополь.
       Там я нашел моего приятеля Вревского, о котором говорил уже выше. Новая встреча моя с ним утвердила меня в намерении подать в отставку, так как Вревский, служа при военном министре, заведовал отделением, в котором производились подобные дела, и мог быть мне полезен. Я откровенно сообщил ему мое намерение, а он обещал свое содействие, предупреждая только, чтоб прошение и все документы, требуемые положением, были бы верны, точны, безошибочны.
       Полный надежд в скором времени оставить Кавказ и службу, я приехал в Прочный Окоп к друзьям своим Нарышкиным. М<ихаил> М<ихайлович> только что возвратился из экспедиции и был представлен в офицеры на всемилостивейшее воззрение, которое, как я после узнал, и на этот раз не воспоследовало.
       В штабе полка я отыскал отличного мастера-художника писать прошение об отставке. Долго занимались мы этим делом и наконец, как казалось, уладили его, у меня как гора свалилась с плеч. Полковая канцелярия отправила мою отставку в Тифлис на утверждение корпусного командира, потом ее пошлют в Петербург к военному министру Чернышеву, а там представят и царю на всемилостивейшее воззрение. Господи! сколько хлопот и писания о бедном армейском прапорщике! Но не забудьте при этом, что в формуляре этого прапорщика в графе происхождения значилось: "из государственных преступников".
       Оставалось терпеливо ждать окончания задуманного мною дела, и я поехал в свою Фанагорию, к друзьям моим Дорошенке, Ромбергу с женою и почтенной старушке Нейдгарт. На этот раз я остановился не в прежней своей лачужке, а у Ромберга, однако ж навестил свою прежнюю хозяйку, и в комнатке, <в> которой я провел четыре скучные зимы, нашел я груды тыкв, арбузов, кочаны капусты... Она служила складочным местом.
       На другой день я сделал свою последнюю прогулку к курганам и у Турецкого фонтана напился из ключа холодной воды. Потом пришел знакомый уже читателям тендер "Часовой" с лейтенантом Десятым, и я собрался в Керчь. Ромбергу нужно было съездить в Керчь, и он меня провожал. До этого мы зашли к коменданту, и тут я был обрадован, узнав, что княгиня Херхеулидзева прислала моему бедному отставному артиллеристу 175 рублей,-- бедняк, говорят, верить не хотел своему благополучию. Сегодня же поблагодарю милую княгиню за такое щедрое приношение на пользу неимущих, мною рекомендованных.
       Итак, мы втроем благополучно достигли Керчи, и я вечером был уже у Херхеулидзевых и благодарил княгиню за добро, которое она сделала. Во всю мою жизнь я находил более людей симпатичных и готовых на добро, чем черствых и равнодушных. Пушкин где-то сказал: "Сколько высоких душ знал я, сколько знаю доселе! Они мирят человека с человечеством, как мирит природа человечество с его судьбою". Поверьте, если не все добро делают, то все добро знают, а это не безделица. Слова эти истинны и справедливы и служили к утешению моему в продолжение всей моей жизни. Я решился перезимовать в Керчи, по неотступной просьбе милых хозяев. Музыка, книги, круг избранных друзей, чего мне искать лучшего? -- останусь.
       Вскоре я получил уведомление, что отставка моя, просмотренная в Тифлисе, пошла в Петербург. Слава богу! Главное сделано, стало быть. Однако и в это время я сильно беспокоился в счастливом окончании дела, получив письмо от родственника моего, генерала Арнольди, из Петербурга, в котором он пишет, что, принимая во мне родственное внимание, говорил обо мне с Дубельтом (тогда весьма значащим человеком) и спрашивал его, есть ли надежда получить отставку такому-то, и что будто бы генерал отвечал ему, чтобы я и не смел думать об увольнении из службы ранее шести лет. Подобный совет или предостережение не могли, конечно, подействовать на меня благотворно. Мне оставалось рапортоваться больным и ждать в Керчи развязки, чтоб избавиться от трудной, по моим летам, кавказской службы, где прапорщикам, даже и 48-летним, ежедневно выпадают случаи ходить с оказиями за камышом, за дровами, за провиантом. Итак, уповая на свою счастливую звезду, я проводил время свое в Керчи в мечтах о минуте, которая позволит мне сбросить с себя тяжелое и ненатуральное положение, в котором я находился. Кому не мила свобода? Меня же тянуло после 20-летнего отсутствия на родину, мне хотелось еще раз в этой жизни обнять брата, сестер, родных, близких моему сердцу.
       Я говорил уже в своих записках о существе, которое влиянием своим облегчило уже однажды судьбу мою в то время, когда я по ее просьбе одним из первых вырвался из Сибири и переведен был рядовым на Кавказ! Это была моя племянница А. О. Россет, тогда фрейлина императрицы, а в минуту, когда я пишу эти строки, в замужестве за Н. М. Смирновым. Одаренная красотой телесной и душевной, она умом своим имела сильное влияние и при дворе, и в кругу великосветских, сильных мира сего. Все наши знаменитые поэты пели ее в своих стихах -- Пушкин, Жуковский, Лермонтов, князь Вяземский, Мятлев, Хомяков дарили ей свои послания. В позднейшие времена она сдружилась с Гоголем и была с ним долгое время в переписке. Она олицетворяла в себе идеал тех женщин Франции, которые блестели в золотой век ее, и название Madame Récamier du Nord {Северная мадам Рекамье (фр.).} шло к ней как нельзя больше. Направляя к добру все свое влияние, она многим помогала во всю свою жизнь. Так однажды, известись, что Гоголь нуждается за границей даже в необходимом, она на балу смело подошла к Николаю Павловичу и просто сказала: "Государь, наш народный поэт умирает в Риме в нищете, помогите ему... Он просит только 3000 рублей".-- "Скажите Алексею Федоровичу, чтобы завтра мне об этом напомнил",-- отвечал царь. Смирнова пошла отыскивать Орлова, поймала его наконец и объяснила ему волю государя.
       -- Что это за Гоголь? -- спросил ее Орлов.
       -- Стыдитесь, граф, что вы -- русский и не знаете, кто такой Гоголь.
       -- Что за охота вам хлопотать об этих голых поэтах? -- возразил Орлов.
       Однако на другой день было послано Гоголю 3000 рублей.
       Выпущенная из Екатерининского института, с первым шифром M-lle Rossette взята была прямо ко дворцу фрейлиной к императрице Марье Федоровне, а по кончине ее перешла к императрице Александре Федоровна. В вихре светских удовольствий Александра Осиповна находила достаточно времени, чтоб обогащать свой ум разными новыми сведениями, которых в институте приобрести, конечно, не могла. Она выучилась италианскому, английскому языку, а потом изучала греческий и еврейский, владея в совершенстве французским, немецким и, в особенности, своим отечественным, русским языком. Она в часы досугов написала записки о своей юности и впечатлениях при дворе, и Хомяков, которому она их читала, говорил мне, что считает их перлом русской прозы. К сожалению, племянница моя сожгла их в минуту сознания, что все на сем свете суета сует...
       Многие из наших сочинителей и поэтов представляли на ее суд свои произведения и пользовались ее советами. Так однажды и Хомяков прислал ей какую-то политическую брошюру, прося ее передать при удобном случае императору Николаю. А<лександра> О<сиповна> пригласила к себе Вяземского и занялась прочтением ее; и результатом этого совещания было решение не подавать брошюры государю, а Вяземский сказал при этом случае, что и "вы и Хомяков непременно будете сидеть в крепости". Не знаю, что это было, но, верно, что-нибудь уже чересчур непереваримое для тогдашнего времени.
       К этой-то умной, влиятельной женщине и моей доброй племяннице написал я письмо и просил ее ходатайства и заступничества к увольнению меня из службы.
       Сижу я однажды у себя в комнате, в квартире Херхеулидзева, грустный, задумчивый... Ветер страшно свистел в окнах. Густой туман лежал над всею Керчью, и часто проливной дождь затоплял окрестность. Вдруг мне подают письмо... почерк руки моей племянницы... печать сорвана... у меня сильно забилось сердце. Маленькая записочка выпала из конверта:

       "Спешу поздравить А. О. Смирнову. Сегодня подписана государем отставка дядюшки вашего Н. И. Лорера по болезни.
    Клейнмихель".
       Конечно, я не дал себе времени читать письмо моей племянницы,-- бегу, кричу:
       -- Князь, княгиня, я свободен... я счастлив!
       Чудак князь" обнимая меня, поздравлял, приговаривая: "Поздравляю, но не радуюсь до тех пор, пока не увижу имени твоего в приказах".
       Но вот принесли "Инвалид", и я в числе бесчисленного множества производств, наград, перемещений, отставок прочел и свою фамилию, а неверный Фома мог смело дать волю своим восторгам. Скоро весь город узнал о моем счастии, и все спешили меня поздравлять. Даже дети Керченского института, куда я часто ходил, быв знаком с их начальницей г-жой Телесницкой, и которым часто нашивал конфет, приняли участие в моей радости. Бедненькие, они воображали, что я с ними останусь и буду по-прежнему лакомить их!
       Князь дал обед в честь моей отставки, и друзья пили тост за мою новую жизнь. И в Фанагории откликнулась моя радость, и там радовались за меня добрые знакомые и друзья.
       Я дал знать о своей свободе всем родным моим в Россию и собирался вскоре и сам на родину, но, признаюсь, после минутных восторгов я скучал по своей хижине в Фанагории, по своим курганам с фонтанами, по уединению... Странно создан человек! Он вечно чего-нибудь желает... Тогда были надежды, теперь они стали действительностью, и я вступаю в общую колею.
       Я стал дожидаться из Тифлиса своих документов, а между тем в один день получил приглашение на похороны моего храброго полкового командира Кошутина. Сколько раз странствовали мы с ним по горам Кавказа, сколько раз видал я его с шашкою наголо впереди своих колонн, и смерть его щадила, и вдруг он умер спокойно, на своей постели, в своей деревушке, в 12 верстах от Керчи. Сниму же и я свою военную форму на его могиле, подумал я, и в последний раз оделся в военные доспехи и поехал на похороны. После панихиды в доме родные и корпус офицеров полка, которым командовал полковник, понесли своего отца к командира на бедное сельское кладбище, в вечное его успокоение... Там мы оба вышли в отставку, там оба вместе исключены были из списков Тенгинского полка.
       Наконец я получил свои бумаги в Керчи и стал ожидать весны, чтобы ехать на родину к брату, которого не видал более 20 лет... Я оставил его бодрым, свежим, теперь, вероятно, обниму старика, да и во мне он, конечно, найдет большую перемену.
       На третьей неделе великого поста, отслужив благодарственный молебен творцу всеблагому, пожав руки друзьям, которые постоянно ласкали, лелеяли меня, я из дома князя Херхеулидзева выехал в г. Херсон 1842 <года> апреля 17-го числа. Отставка моя довольно оригинальна тем, что по исчислении моих подвигов на Кавказе как рядового начальство не поместило моей военной службы до ссылки в Сибирь и в графе о происхождении прописало: "из государственных преступников" и запретило въезд в обе столицы, подчинив меня надзору местной полиции. И тут еще не полное прощение, не полная свобода.

0

28

    Глава XXVIII

    В Херсоне.-- Владимир Пестель.-- Свидание с братом.-- Представление Воронцову.-- Поселение в сельце Водяном.-- Заключение.-- Память о верных слугах декабристов: Анисья, Акулина, гувернантка Трубецких.-- Семья Трубецких.-- Конец
       
       Наконец я на родине, в Херсоне. Я явился к гражданскому губернатору В<ладимиру> Ивановичу Пестелю, которого знал еще в кавалергардском полку. Он был родным братом покойного Павла Ивановича, моего друга, которого казнили, и сделан был флигель-адъютантом в тот самый день, когда брат его смертью своею искупал свое заблуждение, по мнению Николая-императора... Какая жалкая насмешка над человеческими чувствами -- как будто можно чем-нибудь утешить огорченное сердце брата!
       Пестель принял меня ласково, с участием и объявил мне, что я буду под надзором земской полиции, и в случае желания моего перемещения обещал давать мне письменное разрешение. Странное стечение обстоятельств! Я кончил свою службу до ссылки в Сибирь под начальством одного Пестеля и после 20 лет разных мытарств попадаю опять под заведение другого брата Пестеля! Таким образом, и на своем родном пепелище я не нашел той свободы, о которой мечтал так детски всю мою жизнь, да и вряд ли она и есть где-нибудь.
       Меня много обрадовало и утешило свидание с родным братом моим, который нарочно приехал по этому случаю из своей деревни мне навстречу. С каким восторгом мы обнялись и он прижал к груди своей брата-изгнанника -- легко можно себе вообразить. Мне позволили удалиться в деревню к брату, и я уехал с ним в свое родное гнездо. Из сельца нашего сделалась деревня, и все изменилось. Что оставил я молодым, состарилось: кусты нашего сада разрослись в огромные деревья, а многих стариков слуг я не застал уже в живых. Невестка моя также состарилась, а из шести мною оставленных сестер я нашел в живых одну... На могиле моей матери, похороненной у нас в саду, я плакал о потерянных счастливых днях своей юности.
       Я съездил в Одессу, чтоб одеться в гражданское платье. Граф М. С. Воронцов был тогда там генерал-губернатором Новороссийского края. Граф меня знал лично в Варшаве, когда мы возвратились из-за границы в 1815 году, и я почел своим долгом представиться ему. Адъютант его Суворов представил меня графу в его кабинете. Внимательный, ласковый старик спросил меня, чем может быть мне полезным, и требовал, чтобы я всегда лично к нему обращался с моими просьбами. Граф был тип вельможи и обладал европейским образованием, каким в то время не многие из наших сановников пользовались. Он истинно любил Россию, а южный кран и Одессу, свое создание,-- в особенности. Веллингтон о нем справедливо отнесся, назвав звездою России. Но вмешательство правительства много мешало Воронцову в осуществлении его благих предначертаний и намерений, равно как и Дюку-де-Ришелье, первому основателю благоденствия южного края, который говаривал даже: "Пусть правительство забудет этот край на 25 лет только, и я ручаюсь, что он сделается цветущим краем, а Одесса перещеголяет Марсель в коммерческом отношении". Г. Ланжерон заменил Дюка-де-Ришелье, и все еще кое-как дела шли своем чередом, но тут Аракчеев уже, видимо, стал портить будущую судьбу южного края. Не постигая нужд края, он, как известно, завел военные поселения, которые впоследствии умертвили все жизненные силы народа под управлением создания Аракчеева -- графа Витта, совершенно затормозили процветание новороссийских степей. Но я не стану описывать исторических ошибок нашего времени... Кто их не знает, кто их не видит! Они не касаются моей жизни.
       С моим возвращением моя политическая и гражданская деятельность кончилась. Я поселился мирным поселенцем в родительском доме сельца Водяной. Благодаря бога, пользуюсь на 70-м году полным здоровьем и обладаю еще вполне всеми дарами природы. Все мои прошлые невзгоды не навели на сердце мое черствой коры, и я еще горячо сочувствую всему теплому, прекрасному.
       Товарищи моего изгнания, после коронации государя Александра Николаевича, все уже, подобно мне, на свободе, и из декабристов теперь нет ни одного в Сибири и на Кавказе. Они живут тихо по своим уголкам. Но многие из них положили свои головы на Кавказе, многие умерли своею смертью и в Сибири.
       Я хотел было поставить точку, любезный читатель, но не могу окончить своих записок, не передав потомству, не назвав тех верных слуг, которые не оставляли своих господ и в дни их тяжелых испытаний и несчастий.
       Правительство не позволяло женам преступников брать с собой крепостных своих слуг, но эти последние добровольно последовали за своими господами.
       Графиня Анна Ивановна Коновницына, не желая лишить свою дочь прислуги, к которой она привыкла, собрала всю свою дворню и вызывала охотников на добровольное изгнание, обещая каждому, последующему за дочерью, волю после пятилетнего служения как им самим, так и семействам их. Охотников нашлось много, но выбор пал на сестру с братом. 20-летняя Анисья последовала за Нарышкиной и усердно, верно исполнила свою обязанность. Поведением своим она заслужила уважение даже самого Лепарского, который обыкновенно при встрече с нею здоровался, снимая свою фуражку. Все власти, имевшие какое-либо влияние на ее господ, Анисья ненавидела и выражала свою антипатию к ним тем, что обыкновенно отворачивалась от них. Впоследствии она сделалась, можно сказать, другом своих господ и умела всегда утешить и успокоить их. После пяти лет службы и Анисья и брат ее, по обещанию, получили свободу от своих господ, но верные слуги остались при своих благодетелях и только просили дозволения съездить в Россию, чтоб повидаться с престарелыми родными своими. Конечно, Нарышкины поспешили исполнить желание этих добрых людей, снабдили их деньгами, подорожной и благословили в дальнюю дорогу. Бедная женщина в пути своем подвергалась в каждом городе строгому осмотру, и правительство опасалось, чтобы подобным путем сосланные не вошли в сношение с свободною Россиею. Мужественная Анисья выдержала все эти обиды и по прошествии пяти месяцев снова была в Сибири, готовая к услугам своих добрых господ. Она пренаивно рассказывала, что однажды в Петербурге, встретив государя, совсем было решилась упасть к ногам монарха и просить прошения своим господам, но удержалась, подумав, что может повредить им своим неуместным заступничеством. К тому же она в Петербурге еще узнала, что участь ее господ несколько облегчена и что они живут на поселении в Кургане Тобольской губернии.
       Другая личность, подобная этой, была Акулина, принадлежавшая Т. С. Уваровой, родная сестра которой была матерью М. С. Лунина. Уварова знала, что брату ее нужны деньги (кому они не нужны?), но Лунину хотелось иметь их непременно золотом. Желая исполнить фантазию брата, Уварова решилась поручить это дело горничной. Храбрая Акулина, снабженная законным видом и большой суммою денег, садится на перекладную и перелетает 6000-ое пространство от Петербурга до Петровского завода. В каждом губернском городе она подвергалась осмотру и, несмотря на это, сумела выполнить поручение своих господ и доставила в целости Лунину большую сумму денег золотом. О прочих верных слугах, оставшихся при своих господах, можно также отнестись с большою похвалой.
       Е. И. Трубецкая, пробыв в замужестве более 10 лет, не имела детей, ездила за границу, лечилась и оставалась бездетною. В Сибири, как бы в наслаждение достойной супруге, она сделалась матерью трех <дочерей?> и сына. Когда дети подросли и стали нуждаться в научном образовании, княгиня, имея средства, не жалела на приискание хорошей гувернантки огромных денег. Но всех пугала отдаленная Сибирь. Наконец нашлась одна достойная женщина свободной Англии, которая взяла на себя эту обязанность и добросовестно исполнила ее, воспитав умственно, морально и телесно всех троих детей. По возвращении из Сибири все три дочери Трубецкой вышли замуж: одна за Ребиндера, что ныне сенатором; другая за сына изгнанника Давыдова; а третья за Николая Свербеева, которого сестра замужем за моим племянником Львом Арнольди.
       Молодой Трубецкой, кончив курс в Ришельевском лицее, перешел в Московский университет и подает большие надежды.
       Екатерина Ивановна скончалась в Иркутске и похоронена в 6 верстах от города, в монастыре. Старшая дочь, бывшая за Ребиндером, умерла от чахотки в Дрездене. Николай Свербеев умер в 1860 году, оставив жену свою, урожденную Трубецкую, с двумя малолетними детьми, и сам старый князь Сергей Петрович Трубецкой умер в Москве в 1860 году, в одно почти время с дочерью и молодым Свербеевым. Мир праху их.
     

    КОНЕЦ
       
       Все, что знавал, все, что любил,
       Я невозвратно схоронил,
       И в области веселой дня
       Ничто уж не живит меня.
       Без места на пиру земном,
       Я только лишний гость на нем.

0

29

ПРИМЕЧАНИЯ
       
       Обстоятельства жизни Н. И. Лорера до выхода в отставку (1842) подробно изложены в его воспоминаниях. В дальнейшем он живет в сельце Водяном, с 1851 г. пользуется правом поездок в Москву. В 1857 г. публикует рассказ "Из воспоминаний русского офицера" в журнале "Русская беседа". Над "Записками моего времени" Лорер работает в 1862-67 гг. В 1874 г. П. И. Бартенев публикует конец записок Лорера в "Русском архиве" (кн. 2, 9); начало записок опубликовано в журнале "Русское богатство" (1904, NoNo 3, 6, 7). Научное издание мемуаров Лорера было осуществлено в 1931 г. М. В. Нечкиной, обследовавшей рукописные материалы и выявившей большое количество купюр в дореволюционных публикациях. Это издание было повторено в 1984 г. с небольшими уточнениями. На обследованных М. В. Нечкиной рукописях сохранились пометы читавших мемуары Лорера знакомых декабриста: М. В. Юзефовича, Д. Н. Свербеева; издателя "Русского архива" П. И. Бартенева, декабриста П. Н. Свистунова, просматривавшего текст Лорера в ходе подготовки его к печати. Эти пометы, воспроизведенные в научном издании, нами опущены, наиболее важные из них приводятся в примечаниях.

       Текст печатается по изд.: Лорер, с. 38--289. Другие сочинения Лорера см. там же.

       С. 315. ...П<етра> В<асильевича> Капниста...-- Об обстановке в доме Капниста см. в воспоминаниях его племянницы, дочери поэта В. В. Капниста С. В. Капнист (по мужу -- Скалон): Воспоминания и рассказы, т. 1, с. 312--314 и 407--408 (примеч. Ю. Г. Оксмана). Мемуары С. В. Скалон подробно характеризуют декабристские связи семейства Капнистов (в частности, с Муравьевыми-Апостолами).
       С. 316. ...из общества Братьев Моравии (гернгутера)...-- протестантская секта с утопической программой, содержащей социалистические элементы. Фамилия воспитателя Лорера -- Нидерштегер (см.: ВД, т. 12, с. 52).
       С. 319. Лагарп Фридрик-Цезарь (1754--1838) -- швейцарский публицист-просветитель, воспитатель вел. кн. Александра (в будущем -- императора) и Константина.
       С. 322. Я видел, как светлейший Кутузов...-- Либо ошибка памяти, либо неточность в изложении. М. И. Кутузов был назначен главнокомандующим и отбыл к армии в августе 1812 г. Москва была оставлена 14 сентября. Между тем описываемые ранее события происходят в октябре.
       С. 323. "Воспоминания русского офицера" -- Мемуарный рассказ Лорера "Из воспоминаний русского офицера" впервые напечатан: Русская беседа, 1857, кн. 3; 1860, кн. 1. Текст см.: Лорер, с. 289--337.
       С. 324. ...как и для самой Польши, в 1831 г.-- Имеется в виду восстание 1831 г.
       С. 326. ...в особенности у Г. Р. Державина...-- Ошибка памяти мемуариста. "Беседа любителей русского слова" была основана в 1811 г., заседания ее, происходившие в доме Г. Р. Державина на Фонтанке, прекратились со смертью последнего в 1816 г.
       С. 328. ...генерал Шварц...-- Ф. Е. Шварц был не генералом, а полковником.
       ...так что однажды...-- В публикаций "Русского архива" описание восстания Семеновского полка было заменено описанием, составленным декабристом П. Н. Свистуновым. Его текст см.: Лорер, с. 377--378.
       С. 329....Чаадаев сибаритом сделал это путешествие...-- История об опоздании Чаадаева носит легендарный характер. Александр I узнал о "семеновской истории" 29 октября от фельдъегеря, посланного раньше Чаадаева, 30 -- принял Чаадаева и лишь 3 ноября лично информировал о случившемся австрийского канцлера Меттерниха. Слухи об "опоздании" Чаадаева, а также о недовольстве Александра I разговором с ним возникли в связи с тем, что Чаадаев неожиданно подал в отставку. Изложение истории поездки Чаадаева в Троппау см.: Б. Тарасов. Чаадаев. М., 1986, с. 63--75. Ср. также анализ поведения Чаадаева в статье: Ю. М. Лотман. Декабрист в повседневной жизни (Бытовое поведение как историко-психологическая категория).-- В кн. Литературное наследие декабристов. Л., 1975, с. 41--47.
       С. 331. Лайбах -- ныне: Любляна, столица Словении (Югославия); в Лайбахе продолжался с 13 января 1821 г. конгресс Священного союза, начавшийся в октябре 1820 г. в Троппау.
       ...генерал Ермолов...-- А. П. Ермолов действительно был вызван в Лайбах; предполагалось, что он возглавит интервенцию в Италию. Ермолов сознательно задержал свой отъезд и прибыл в Лайбах, когда революция была уже подавлена (10 апреля 1821 г.) См.: А. В. Семенова. Временное революционное правительство в планах декабристов. М., 1982, с. 115. Дальнейшее (с. 335) упоминание о "досаде", с которой Ермолов возвращался на Кавказ, плохо согласуется с его умонастроением той поры. В изложении Лорера заметны анахронизмы.
       С. 336. Тогда же вышел IX том "Истории государства Российского"...-- IX том, посвященный царствованию Иоанна Грозного, поступил в продажу 9 мая 1821 г. Об общественной реакции на IX том см.: Н. Эйдельман. Последний летописец. М., 1983, с. 124--127. Сведения об особе из Аничкова дворца (Лорер имел в виду великого князя Николая Павловича) вызвали возражения М. В. Юзефовича. Не исключено, что сведения эти недостоверны.
       ...о восстании в Греции.-- Восстание началось весной 1821 г.
       С. 337. ...Пушкина услали в Кишинев...-- Пушкин покинул Петербург 6 мая 1820 г.; его высылка была оформлена как перевод по службе. Среди лиц, ходатайствующих за поэта, кроме упомянутых Н. М. Карамзина и Е. А. Энгельгардта (директора лицея), были П. Я. Чаадаев, В. А. Жуковский, Н. И. Гнедич я Др. Особую роль в решении судьбы Пушкина сыграл петербургский генерал-губернатор М. А. Милорадович, объявивший поэту прощение от имени императора без согласования с последним. Подробнее см.: Ф. Н. Глинка. Удаление А. С. Пушкина из С.-Петербурга в 1820 году.-- В кн.: А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. М., 1974, т. I. с. 206--210.
       ...наш Бартеньев.-- Имеется в виду труд издателя "Русского архива" П. И. Бартенева (1829--1912) "Пушкин в Южной России" (М., 1862).
       С. 341....славно изобразил Д. В. Давыдов...-- Имеется в виду "Замечания на некрологию Н. Н. Раевского" (1830, изд.-- 1832). В брошюре Давыдова подчеркиваются гражданские добродетели Раевского, оказавшегося в николаевское царствование не у дел (два зятя Раевского -- М. Ф. Орлов и С. Г. Волконский -- были активными деятелями тайных обществ, оба сына его привлекались к следствию).
       С. 342. ...на три управы...-- В действительности существовало два общества -- Северное и Южное, в последнее входила Васильковская управа. Наименование Северного общества "управой" может рассматриваться как свидетельство борьбы Пестеля за единство общества. С другой стороны, не исключено, что Лоре" ощутил некоторую независимость Васильковской управы. Как известно, взгляды С. И. Муравьева-Апостола не во всем совпадали со взглядами Пестеля. Десятилетний срок существования Южного общества -- вымысел. Первые "декабристские" организации возникли в 1816 г.; Южное общество образовалось после распада Союза благоденствия s 1821 г.
       С. 343....перевел с латинского "Временщика" времен Рима.--
       В этом эпизоде Лорер объединяет два известных ему, вероятно, по слухам события. В No 10 "Невского зрителя" за 1820 г. появилось стихотворение К. Ф. Рылеева "К временщику (Подражание Персиевой сатире "К Рубеллию")", метившее в гр. А. А. Аракчеева. Об общественной реакции на это стихотворение, гневе Аракчеева и неудавшейся попытке наказания Рылеева см. в воспоминаниях Н. А. Бестужева и И. И. ЛобоЙко: Писатели-декабристы, т. 2, с. 65--66, 47--48, 333 (примеч. 8). В связи с восстанием Семеновского полка к следствию был привлечен Н. И. Греч; по Петербургу ходили слухи, что он был высечен в тайной полиции. Упоминаемое ниже Грузино -- любимое имение Аракчеева.
       С. 344. 12 лет писал он свою "Русскую правду".-- Свод всех имеющихся редакций "Русской правды" см.: ВД, т. 7. Слова о 12 годах работы над текстом "Русской правды" либо преувеличение, либо должны толковаться расширительно (сбор материалов, изучение политических, экономических, социальных проблем).
       С. 345. ...познакомился с 80-летним Паленом...-- О роли П. А. Палена в заговоре 11 марта 1801 г. (убийство Павла I) см.: Н. Я. Эндельман. Грань веков. Политическая борьба в России. Конец XV111 -- начало XIX столетия. М., 1982, с. 186--340. Об общении Палена с Пестелем в 1817-18 гг.-- там же, с. 212--217.
       С. 347. Можно ли довериться Витту? -- Действия И. О. Витта (1781--1840) носили провокационный характер.
       С. 348. П. Д. Киселев.-- О связях П. Д. Киселева (1788--1872) с декабристами см.: А. В. Семенова. Временное революционное правительство в планах декабристов. М., 1982, с, 142--175.
       С. 349. Бурцева сослали на Кавказ...-- В рассказе о службе И. Г. Бурцева (1795--1829) во время русско-турецкой войны есть преувеличения (постоянные письма на имя императора, упоминание в молебнах), на что указал в замечаниях на рукописи Лорера М. В. Юзефович. Следует отметить, что Бурцев был действительно фактическим руководителем военной кампании.
       С. 352. ...на руки Крюкову и Черкасову...-- В рукописи ошибочно: Черкасском (декабрист с такой фамилией неизвестен). Следственные материалы не упоминают о роли А. И. Черкасова в сохранении "Русской правды"; речь идет о Н. Ф. Заикине и Н. А. Крюкове. Зарывали "Русскую правду" братья Н. С. и П. С. Бобрищевы-Пушкины. О розыске документа см. рапорт штабс-ротмистра Слепцова: ВД, т. 4, с. 127--128.
       С. 367. ...Сукин, впоследствии граф.-- По справедливому замечанию М. В. Юзефовича, комендант Петропавловской крепости А. Я. Сукнн (1765--1837) графом не стал.
       С. 368. Сильвио Пеллико (1789--1854) -- итальянский писатель и революционер, много лет проведший в заключении. Кинга Пеллико "Мои тюрьмы" вызывала глубокий интерес декабристов. Упоминания в этом же абзаце имени Меттерннха, но мысли Лорера,-- главного проводника реакционной политики Священного союза подчеркивает связь между Пеллико и декабристами.
       С. 370. ...подобном Венецианск<ому> "совет<у> десяти"...-- "Совет десяти" -- орган аристократической диктатуры в Венеции (XIV в.). "Мост вздохов" вел в здание тюрьмы -- по нему проводили осужденных на казнь. По преданию, действия "Совета десяти" были тайными, осужденных могли казнить (бросать в воду) без какой-либо огласки.
       С. 371. Немец Шницлер...-- Имеется в виду работа И.-Г. Шницлера "Тайная история России в царствование императоров Александра и Николая и в частности во время кризиса 1825 года", вышедшая в 1847 г. в Париже на французском языке.
       С. 372. ...узнал почерк руки Пестеля...-- Признание Пестеля и подтверждение его Лорером, в действительности более подробное, см.: ВД, т. 4, с. 121--122.
       С. 373. Не помню фамилию члена.-- Это был Н. Ф. Заикин, лично не зарывавший "Русской правды", но знавший о ее местоположении.
       С. 374 ...Павел Николаевич Мысловский...-- Ошибка памяти; Мысловского звали Петром. О Мысловском см. в примеч. к "Запискам" С. П. Трубецкого, наст. изд., с. 552.
       Из гроба я пел мысленно "Воскресение".-- Лорер вольно цитирует заключительную строку стихотворения А. И. Одоевского. Текст его см. в "Записках" А. Е. Розена, наст. изд. с. 123--124.
       С. 378. ...узнал уже о решении судьбы пятерых...-- Эти сведения не находят подтверждений. По многим свидетельствам, П. Н. Мысловский долго надеялся на амнистию.
       С. 381. ...чиновник... стал читать...-- Лорер был осужден по четвертому разряду: каторга на 15 (по указанию императора, на 12) лет с последующим поселением.
       С. 383. ...тут есть и другой.-- Имеется в виду Александр Николаевич Муравьев, не лишенный дворянства, а потому и не подвергавшийся ошельмованию, и Александр Михайлович Муравьев (младший брат Никиты Муравьева), осужденный по 4 разряду.
       С. 385. А. Муравьев -- Имеется в виду Артамон Захарович Муравьев (1793--1846).
       С. 387. ...могила княжны Таракановой...-- Дочь Елизаветы Петровны и А. Г. Разумовского, известная вод именем Августы Тимофеевны, умерла в Ивановском монастыре в 1810 г. Авантюристка княжна Тараканова была обманом доставлена в Россию в 1755 г.; в том же году умерла в Петропавловской крепости. Смерть княжны Таракановой во время наводнения -- распространенная легенда. На легендарность сведений, приводимых Лорером, указал в своем примечании М. В. Юзефович.
       С. 388. ...сочинил на французском языке стихи.-- В оригинале текст "Стансов в темнице" А. И. Барятинского (1799--1844) приведен по-французски. Мы печатаем перевод М. В. Нечкиной. В рукописи Лорер заметил, что помнит лишь "некоторые куплеты" и не помнит начала стихотворения. "Стансы в темнице" насыщены автобиографическими мотивами.
       С. 391. ...с своей сестрой...-- Имеется в виду Е. И. Бибикова (1795-1861).
       С. 395. ...после двухлетнего заключения...-- К слову "двухлетнего" относится помета П. И. Бартенева; "4 янв. 1826--28 февраля 1827: 1 год".
       С. 396. ...в которой он просидел 22 года.-- Батеньков находился в заключении до марта 1846 г. (июль 1826 -- июнь 1827 в крепости Свартгольм в Финляндии, затем в Алексеевской равелине). Причины столь сурового наказания (формально Батеньков был осужден по III разряду, т. е. с учетом будущих облегчений,-- на 15 лет) остаются невыясненными. Вероятно, дело заключалось в личной ненависти императора к Батенькову как к потенциальному узурпатору. Честолюбивый Батеньков не скрыл от следствия своих "больших планов" на будущее в случае победы декабристов. Немаловажна также известная следствию и императору близость Батенькова к М. М. Сперанскому.
       С. 399. ...Яблоновый хребет...-- К этим словам относится помета П. Н. Свистунова: "Яблоновый хребет за Байкалом находится".
       С. 400. ...два сенатора...-- Кроме упомянутого В. К. Безродного -- Б. А. Куракин. Встреча их с партией, в которой находился Лорер, произошла не в Иркутске, а в Тобольске, вероятно, в мае 1827 г. О сенаторской ревизии см.: Б. Л. Модзалевский. Декабристы на пути в Сибирь. Донесения сенатора Б. А. Куракина, 1827.-- В кн.: Декабристы. Неизданные материалы и статьи. М., 1925.
       С. 408. Некоторые жены моих товарищей...-- Подробнее о судьбе декабристок см.: Э. А. Павлюченко. В добровольном изгнании. О женах и сестрах декабристов. М., 1986. Изд. 4-е, исправ. и доп. Там же приведена основная литература вопроса, данные о мемуарах декабристок.
       С. 409. Она была 15 лет замужем...-- Ошибка Лорера, отмеченная П. Н. Свистуновым. Е. И. Лаваль вышла замуж за С. П. Трубецкого в 1821 г,
       С. 410. Многие из своих повестей Пушкин, под именем Белкина, написал в Каменке.-- Пушкин бывал в Каменке в годы Южной ссылки (1821--23 гг.) "Повести Белкина" написаны в Болдине осенью 1830 г. Не исключено, однако, что в опубликованных повестях "каменские" знакомые Пушкна могли заметить отголоски его устных рассказов.
       ...личность Фон-Визина.-- О Михаиле Александровиче Фонвизине (1788--1854) подробнее см.; М. А. Фонвизин. Сочинения и письма. Иркутск, 1979, 1982, т. I--II (издание подготовили С. В. Житомирская, С. В. Мироненко).
       С. 415. Между нами устроилась академия...-- О литературной деятельности декабристов в Чите, а затем и в Петровском заводе см. в ответах М. А. Бестужева М. И. Семевскому (1869-70 гг.): Декабристы, т. 2, с. 168 и примеч. к ним.
       С. 416. ...тешил нас своими прекрасными баснями...-- Известны басни П. С, Бобрищева-Пушкина (1802--1865): "Лисица-секретарь", "Брага", "Шахматы", "Дровни".
       С. 417. ...не видать нам боле нашего Корниловича.-- А. О. Корнилович (1800--1834) в начале 1828 г. был отправлен в Петербург. Причиной вызова Корниловича была версия о контактах декабристов с австрийскими дипломатами, возникшая в результате доноса Ф. В. Булгарина. Корнилович опроверг эту версию, однако был оставлен в Петропавловской крепости. Находясь там, он работал над художественными и публицистическими сочинениями, переводил Тацита и Тита Ливия. В ноябре 1832 г. был отправлен рядовым в Грузию. Упоминаемая ниже "Русская старина" -- исторический альманах, изданный Корниловичем совместно с В. Д. Сухоруковым в 1824 г.
       С. 418. ...переводом к нам из Нерчинска...-- В сентябре 1827 г. (т. е. до "возвращения" Корниловича в Петербург) в Читу из Нерчинска были переведены прежде содержавшиеся там С. П. Трубецкой, С. Г. Волконский, Е. П. Оболенский, П. И. и А. И. Борисовы, А. З. Муравьев.
       ...он снял все наши портреты...-- Об этом подробнее см.: И. С. Зильберштейн. Николай Бестужев и его живописное наследие.-- Литературное наследство, т. 60, ч. II.
       С. 420. ...мир с Турциею в Адрианополе!-- Адрианопольский мир, завершивший русско-турецкую войну, был заключен 2 сентября 1829 г.
       ...по проискам родственника своего...-- Здесь помета М. В. Юзефовича: "Между ними никогда не было никакого родства". История безуспешных домогательств А. И. Чернышевым прав на майорат постоянно обсуждалась в обществе. В другой помете М. В. Юзефовича приведен следующий случай: "Сюда еще можно добавить ответ Захара Чернышева его однофамильцу генералу Чернышеву: когда Захара Чернышева ввели первый раз в Следственную комиссию, генерал Чернышев встретил его такими словами: "Comment, cousin, vous êtes coupable aussi?" -- "Coupable, peut-être, mais cousin -- jamais" <"Как, кузен, вы тоже виновны?" -- "Виновен -- может быть, но кузен -- никогда" -- фр.>.--ответил ему Захар. Я это слышал от него самого" -- Лорер, с. 105.
       ...председатель Государственного совета...-- Здесь Юзефович заметил: "Мордвинов никогда не был председателем Государственного совета". Роль Мордвинова в вопросе о Чернышевском майорате освещена мемуаристом точно.
       С. 421. ...дочь.-- Софья Никитична Муравьева (в замужестве -- Бибикова; 1829--1892).
       С. 422. Шествие наше было радостное...-- Подробности перехода из Читы в Петровский завод см. в "Записках декабриста": Розен, с. 242--245, 249--256. Этому событию посвящено стихотворение А. И. Одоевского "Что за кочевья чернеются..." (август 1830), см.: А. И. Одоевский. Полн. собр. стихотворений. Л., 1958, с. 135--136 и примеч. к нему.
       С. 424. ...знает ли он, за что мы сосланы...-- В "Записках декабриста" сходный эпизод с несколько иными акцентами связывается с М. С. Луниным: "Однажды вздумал он показать себя (Лунин ехал в закрытой повозке и постоянно осаждался любопытствующими бурятами.-- А. И.) и спросил, что им надо? Переводчик объявил от имени предстоящих, что желает его видеть и узнать, за что он сослан. "Знаете ли вы вашего Тайшу?" -- "Знаем". Тайша есть главный местный начальник бурят. "А знаете ли вы Тайшу, который над вашим Тайшою и может посадить его в мою повозку или сделать ему угей (конец)?" -- "Знаем".-- "Ну, так знайте, что я хотел сделать угей его власти, вот за что я сослан".-- Розен, с. 244.
       С. 426. ...смертью ... А. Г. Муравьевой.-- А. Г. Муравьева умерла 22 ноября 1832 г.
       С. 437. Он приходился племянником гр. В, П. Кочубея...-- По свидетельству М. В. Юзефовича, родство Краснокутского с Кочубеем было гораздо более дальним.
       С. 446. Вы назначены солдатом на Кавказ...-- После встречи с декабристами в письме на имя Николая I от 6 июня 1837 г. (см.. Русская старина, 1902, No 4, с. 98--99) наследник ходатайствовал о смягчении участи ссыльных. 21 июня был издан указ об определении ссыльных рядовыми на Кавказ. См, также: Розен, с. 318; Воспоминания и рассказы, т. I, с. 396.
       С. 448. Одоевский -- Александр Иванович Одоевский (1802--1839). Его отношения с А. С. Грибоедовым охарактеризованы в письме последнего к В. ф. Одоевскому от 10 июня 1825 г. См.: А. С. Грибоедов. Сочинения М., 1953, с. 533. Грибоедов неоднократно ходатайствовал за Одоевского, в том числе -- в последнем своем письме (от 3 декабря 1828 г.) к И. Ф. Паскевичу; см. там же, с. 605. В характеристике Одоевского, данной Лорером, присутствует скрытая цитата из пушкинского послания к Чаадаеву (1618).
       С. 449. ...поляком Янушкевичем...-- Адольф Михайлович Янушкевич (1803--1857), сосланный в Сибирь за участие в Польском патриотическом обществе. Обращенное к нему стихотворение Одоевского написано 30 августа 1836 г.; известен ряд разночтений. См.: А. И. Одоевский. Ук. соч., с. 167, 231.
       С. 450. ...вшестером...-- Описка Лорера, отмеченная Юзефовичем. На Кавказ отправлялось 8 декабристов: В. Н. Лихарев, Н. И. Лорер, М. А. Назимов, М. М. Нарышкин, А. И. Одоевский, А. Е. Розен, И. Ф. Фохт, А. И. Черкасов.
       Гумбольдт -- Имеется в виду немецкий географ, естествоиспытатель и путешественник Александр фон Гумбольдт (1769--1859).
       С. 451. ...скончался от простуды в том же году...-- Лорер ошибается: С. М. Семенов умер в 1852 г. Более достоверный рассказ о Семенове составлен П. Н. Свистуновым. См. Лорер, с. 390.
       С. 453. Недолго старше пережил свое детище.-- Ошибка Лорера: И. С. Одоевский умер 6 апреля, а А. И. Одоевский -- 10 октября 1839 г.
       ...умилительные стихи... Лермонтова...-- Стихотворение "Памяти А. И. О<доевског>о" (1839).
       С. 460. ...описал мне смерть его в горах...-- А. А. Бестужев (Марлинский) был убит 7 июня 1837 г. во время высадки русских войск на мысе Адлер. Ошибка Лорера (или его информатора) отмечена Юзефовичем. Романтическая фигура Марлинского постоянно порождала различные слухи и легенды о его жизни и гибели.
       С. 462. ...о назначении на место его Раевского.-- Ошибка Лорера, отмеченная Юзефовичем: "Раевский никогда не был назначен на место Вельяминова. Он никогда не был начальником всей Кавказской липни, как Вельяминов".
       ...брате его Александре, друге Пушкина.-- Замечание Юзефовича: "Другом Пушкина был Николай, а не Александр. Последнего Пушкин уважал, но боялся -- Александр Раевский держал его в большом к себе решпекте". Свидетельство Юзефовича в целом справедливо, хотя и упрощает характер сложных взаимоотношений Пушкина и А. Н. Раевского. Подробнее см.: В. Я. Лакшин. "Спутник странный" (Александр Раевский в судьбе Пушкина и роман "Евгений Онегин").-- В его кн.: Биография книги. М., 1979, с. 72--223; Ю. М. Лотман. Александр Сергеевич Пушкин. Биография писателя. Л., 1982, с. 101--104.
       С. 469. Однажды он получает от Пущина из Москвы письмо...-- По мнению современного исследователя, письмо Пущина было, вероятно, отправлено перед отъездом последнего из Москвы в Петербург (5--6 декабря 1825 г.). План незаконного приезда Пушкина в Петербург (предположительно, на квартиру К. Ф. Рылеева, далекого от светского круга) мог обсуждаться во время визита Пущина в Михайловское 11 января 1825 г. Ситуация междуцарствия делала этот замысел легко осуществимым. Подробнее см.: Н. Я. Эйдельман. Пушкин и декабристы. M., 1979, с. 281--283. Эпизод с несостоявшимся отъездом Пушкина из Михайловского зафиксирован в статье хорошо информированного друга поэта С. А. Соболевского "Таинственные приметы в жизни Пушкина" (опубл.-- 1870); см. А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. М., 1974, т. 2, с. 7.
       В 1826 году в одно прекрасное утро...-- Фельдъегерь, посланный за Пушкиным, выехал из Москвы 28 августа 1826 г., прибыл в Михайловское в ночь на 4 сентября. 4 сентября Пушкин выезжает, а 8 -- прибывает в Москву, где в тот же день получает аудиенцию у Николая I. Подробный анализ ситуации и беседы царя с Пушкиным см.: Н. Эйдельман. Пушкин. Из биографии и творчества. 1826--1837. М., 1987, с. 9--64.
       С. 472....получил начальствование над войсками на Кавказской линии.-- Н. Н. Раевский был в опале с декабря 1829 г. До весны 1831 г. он, несмотря на приказ о переводе на службу в Россию, фактически командовал Нижегородским драгунским полком (полк сдав полковнику К. М. Доброву 10 марта 1831 г.). В 1831-37 гг. Раевский официально числился по кавалерии, затем при начальнике 4-й гусарской дивизии, затем -- командиром 2-й бригады 2-й конно-егерской дивизии. В 1837 он был назначен начальником отделения Черноморской береговой линии (но не всей линии). Ошибки Лорера оговорены в замечании Юзефовича, тоже содержащем неточности.
       ...флигель-адъютанта N.-- Н. А. Бутурлин. Его имя названо в замечании Юзефовича, подробнее излагающего этот сюжет. См.: Лорер, с. 208.
       С. 474. "Верни мне молодость назад" -- Слова Поэта из "Пролога в театре" к "Фаусту" И.-В. Гете. Расстановка слов в немецкой цитате у Лорера произвольна.
       С. 477....в последней безумной войне.-- Имеется в виду Крымская война (1853--1856), закончившаяся поражением России. Упомянутые выше выдающиеся флотоводцы активно участвовали в героической обороне Севастополя (1854--1855). Поражение в Крымской войне обостренно переживалось русской общественностью, в том числе и декабристами.
       С. 508. Цебриков -- о Цебрикове см. в примеч. к "Запискам декабриста" А. Е. Роэена (с. 557).
       С. 510. Лермонтов -- Знакомство Лермонтова с Лорером произошло в конце 1840 г. Сводку данных об их взаимоотношениях см.: Лермонтовская энциклопедия. M., 1981, с. 266--267 (статья Л. И. Кузьминой). К моменту встречи Лорера с Лермонтовым, вопреки мнению мемуариста, были уже опубликованы в "Отечественных записках" "Бэла", "Фаталист" и "Тамань", вышло первое отдельное издание "Героя нашего времени".
       Дуэль Лермонтова с Барантом, послужившая причиной его второй ссылки, состоялась 16 февраля 1840 г.
       Отношения Лорера с декабристами (исключением была его дружба с А. И. Одоевским) были осложнены конфликтом поколений. "Люди двадцатых годов", что видно и по запискам Лорера, не всегда могли понять людей, духовно сформировавшихся после 1325 г. См. об этом: Н. Эйдельман. Эфирная поступь.-- В его кн.: Обреченный отряд. М., 1987, с, 486--492.
       "Подражание Иисусу Христу" -- сочинение средневекового философа Фомы Кемпийского (ок. 1441 г.). Неоднократно выходило в русском переводе и пользовалось большой популярностью.
       С. 514....которые я прочел.-- На полях рукописи -- примечание Лорера: "Письмо от Генерального штаба поручика Зальстет". Ниже Зальстет именуется капитаном.
       С. 520. "...из Зимнего дворца сделали съезжую".-- Выше (с. 363). Лорер приписал эту остроту себе.
       С. 521. Давайте чаши...-- Неточно цитируется стихотворение Пушкина "Кто из богов мне возвратил..." (вольный перевод оды Горация "К Помпею Вару", 1835).
       С. 526. Какая смесь одежд, лиц, состояний! -- Вольная цитата из поэмы Пушкина "Братья разбойники", Ср.: "Какая смесь одежд и лиц. // Племен, наречий, состояний!"
       С. 530. "и тихо край земли светлеет..." -- Цитата из "Евгения Онегина" (гл. II, строфа XXVIII).
       Дуэль его с Мартыновым уже была решена...-- Ссора Лермонтова с Мартыновым произошла 13 июля 1841 г., дуэль -- 15 июля. Сводку данных о дуэли Лермонтова с Мартыновым см. в статье Л. М. Аринштейна и В. А. Мануйлова: Лермонтовская энциклопедия. М., 1981, с. 150--154.
       С. 536. Княгиня Гагарина, урожденная Поджио.-- Ошибка Лорера, исправленная П. Н. Свистуновым: "Бороздина. <Она> была в первый раз замужем за Поджио". Мария Андреевна Бороздина была женой декабриста И. В. Поджио, за мужем в Сибирь не поехала и, расторгнув свой первый брак, вышла замуж за князя А. И. Гагарина. Аналогично поступила ее сестра Екатерина Андреевна, бывшая замужем за декабристом В. Н. Лихаревым. Последний тяжело пережил измену жены и сохранил чувство к ней до смерти. Ср. выше (с. 525) о портрете, найденном среди вещей убитого Лихарева.
       С. 539. ...племянница моя сожгла их...-- А. О. Смирнова-Россет оставила довольно значительное мемуарное наследие, породившее ряд споров о мере его подлинности. См.: А. О. Смирнова. Записки, дневник, воспоминания, письма. М., 1929; А. О. Смирнова-Россет. Автобиография. Неизданные материалы. М., 1931. См. также: С. В. Житомирская. К истории мемуарного наследия А. О. Смирновой-Россет.-- В кн.: Пушкин. Исследования и материалы. Л., 1979, т. IX, с. 329-344.
       С. 540. Клейнмихель -- Здесь примечание П. И. Бартенева: "Он был тогда дежурным генералом Главного штаба".
       Но вот принесли "Инвалид"...-- В газете "Русский инвалид" публиковались приказы по армии, в том числе -- об отставке.
       С. 543. ...создания Аракчеева -- графа Витта...-- Отношения Витта с Аракчеевым были конфликтны. Отмечено М. В. Юзефовичем,
       ...из декабристов теперь нет ни одного в Сибири и на Кавказе.-- В 1867 г. еще был жив оставшийся в Петровском заводе по своей воле И. И. Горбачевский.
       С. 545. ...нашлась одна достойная женщина...-- Это место вызвало возражения П. Н. Свистунова. "Две дочери княгини Трубецкой были воспитаны в Иркутском институте, а старшая дома немкой-гувернанткой. По выпуске младшей из института при ней была гувернантка-полька, но не англичанка".
       Все что знавал, все что любил...-- Неточная цитата из поэмы Байрона "Шильонский узник" в переводе В. А. Жуковского (гл. XII).

    А. НЕМЗЕР

0


Вы здесь » Декабристы » МЕМУАРЫ » Лорер Н. И. Записки моего времени