Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Лорер Николай Иванович.


Лорер Николай Иванович.

Сообщений 1 страница 10 из 19

1

ЛОРЕР НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ

https://img-fotki.yandex.ru/get/768139/199368979.6e/0_206667_fd6b8b2d_XXXL.jpg

Н.А. Бестужев. Портрет Николая Ивановича Лорера. Декабрь 1832 - январь 1833 г.
Музей личных коллекций (ГМИИ им. А.С. Пушкина).

(1797 или 1798 — май 1873).

Майор Вятского пехотного полка.

Из дворян Херсонской губернии

Отец — коллежский советник, советник Вознесенского губернского правления, впоследствии херсонский вице-губернатор Иван Иванович Лорер, мать — кж. Екатерина Евсеевна Цицианова.

Воспитывался в доме П.В. Капниста (наставник — гернгутер Нидерштеттер) и в дворянском полку при 2 кадетском корпусе — 22.3.1812.

Выпущен прапорщиком по армии — 21.11.1812, переведён в л.-гв. Литовский полк — 12.7.1813, участник заграничных походов 1813—1814 (Дрезден, Кульм, Лейпциг, Париж), подпоручик — 26.8.1817, поручик — 4.7.1818, уволен от службы по домашним обстоятельствам — 11.11.1819, вновь поступил в службу в л.-гв. Московский (прежде Литовский) полк — 21.5.1820, штабс-капитан — 26.11.1822, майор — 26.11.1822, переведён в Вятский пехотный полк — 26.3.1824.

Масон, член ложи «Палестина» и заграничной ложи в Оффенбахе.

Член Северного (принят Е.П. Оболенским — в 1824) и Южного обществ.

Приказ об аресте — 30.12.1825, арестован в Тульчине еще 23.12, доставлен в Петербург на главную гауптвахту — 3.1 в тот же день переведён в Петропавловскую крепость («содержать под строжайшим арестом») в №3 Кронверкской куртины.

Осуждён по IV разряду и по конфирмации 10.7.1826 приговорён в каторжную работу на 12 лет, срок сокращён до 8 лет — 22.8.1826.
Отправлен из Петропавловской крепости в Сибирь — 27.1.1827 (приметы: рост 2 аршина 8 вершков, «лицо белое, круглое, чистое, глаза тёмнокарие, нос большой, остр, с горбиною, волосы на голове и бровях тёмнорусые, немного взлысоват»), доставлен в Читинский острог — 17.3.1827, прибыл в Петровский завод в сентябре 1830.

По указу 8.11.1832 обращён на поселение, из-за невозможности получать от родственников достаточную помощь ходатайствовал о поселении его вместе с М.М. Нарышкиным, «в семействе которого он может найти себе приют», в чём первоначально отказано, и он отправлен в с. Мёртвый Култук на Байкале, но вскоре переведён в г. Курган Тобольской губернии.

По высочайшему повелению, объявленному военным министром 21.6.1837, определён рядовым в Кавказский корпус, назначен в Тенгинский пехотный полк — 28.7.1837, выехал из Кургана — 21.8.1837, унтер-офицер — 28.8.1838, прапорщик — 10.10.1840, уволен от службы с воспрещением въезда в столицы — 11.2.1842.

Поселился сперва в Херсоне, а затем переехал в имение брата Д.И. Лорера с. Водяное Херсонского уезда.

По высочайшему повелению, сообщённому военным министром 18.1.1851, разрешено Д.И. Лореру передать по смерти своей Н.И. Лореру духовным завещанием в потомственное владение принадлежащее ему родовое имение.

Освобождён от надзора с разрешением временно приезжать в Москву — 30.1.1851, разрешено приезжать в Петербург — 29.8.1855, освобождён от всех ограничений по манифесту об амнистии — 26.8.1856.

Умер в Полтаве.

Автор мемуаров.

Жена с 23.7.1843 — Надежда Васильевна Изотова (1820 — 28.8.1849).

Дети:
Екатерина (р. 17.10.1844), замужем за командиром Ольвиопольского гусарского полка Вильгельмом Карловичем Гротгусом,
Вера и сын.

Внебрачный сын — Дмитрий Королетин (р. 1834), воспитывался в семье Д.И. Лорера; мать — Елена Михайловна Королетина (Коромтина?), жительница Кургана, впоследствии в замужестве Калугина.

Братья:

Александр, отставной уланский офицер, женат на Марии Ивановне Корсаковой;
Дмитрий, отставной ротмистр, женат на кж. Варваре Григорьевне Волконской.

Сёстры:
Екатерина, замужем за Артемием Ефимовичем Вороновским;
Елизавета, замужем за корнетом Сергеем Ефимовичем Каховым;
Надежда (ум. 1825) в первом браке за Осипом Ивановичем Россетом, во втором браке за Иваном Карловичем Арнольди;
Евдокия, замужем за Вантосом Ивановичем Драгневичем;
Вера, замужем за Мазараки.

ВД, XII, 23-54; ГАРФ, ф. 109, 1 эксп., 1826 г., д. 61, ч. 80.

+1

2

Алфави́т Боровко́ва

ЛОРЕР Николай Иванов.

Майор Вятского пехотного полка.

Сначала отрицался, а потом показал, что был принят в Южное общество в 1824 году.

Знал, что цель оного состояла в введении республиканского правления с истреблением всей императорской фамилии и что положено было начать действия в 1826 году покушением на жизнь покойного императора; также слышал о сношениях с Польским обществом и о согласии Южного уступить Польше завоеванные у нее области. Действия его по обществу состояли только в том, что он ездил с поручением - один раз с письмом к Юшневскому, а другой - для словесного объяснения с Матвеем Муравьевым-Апостолом.

Он принял одного члена.

По приговору Верховного уголовного суда осужден к лишению чинов и дворянства и к ссылке в каторжную работу на 12 лет.

Высочайшим же указом 22 августа повелено оставить его в работе 8 лет, а потом обратить на поселение в Сибири.

0

3

Лорер Николай Иванович.

https://img-fotki.yandex.ru/get/373339/199368979.6e/0_206669_b29d2287_XXXL.jpg

Р.К. Шведе. Портрет Николая Ивановича Лорера. 1841 г.
Холст, масло. 38,6 х 31,5.
Государственный Эрмитаж, СПб.

Никола́й Ива́нович Лоре́р (1794, Херсонская губерния — май 1873, Полтава); из дворян Херсонской губернии, участник Отечественной войны 1812 и заграничных походов. Декабрист, член Северного (с мая 1824) и Южного (с 1824) обществ. Автор мемуаров.

Год рождения 1794 по ЭСБЕ. Родился в большой семье (у Николая было еще два брата и пять сестёр) помещика Херсонской губернии — Ивана Ивановича и Екатерины Евсеевны Лорер (урождённой Цициановой). После смерти отца с 1812 года воспитывался в имении П. В. Капниста в Полтавской губернии (наставник — гернгутер Нидерштеттер).

Предки Н. И. Лорера — французы Лорейны из Лотарингии, переселившиеся вследствие религиозных гонений в Германию, где быстро онемечились.
Отец декабриста, Иван Иванович Лорер, — полковник, приехал в Россию начале 1750-х с небольшим отрядом голштинских солдат Петра III.
После отставки — дворянин Херсонской губернии, коллежский советник, советник Вознесенского губернского правления, впоследствии херсонский вице-губернатор. И. И. Лорер женился на грузинке, княжне Екатерине Евсеевне Цициановой. Цициановы (Цицишвили) — род, происходящий от древнейших карталинских и кахетинских князей, находившихся в родстве по женской линии с грузинскими царями. Смешение различных национальностей ярко отразилось на характере Николая и всей его семьи.

Братья — Александр — кавалерист, улан, раненый под Аустерлицем; Дмитрий — отставной ротмистр;
сестры — Екатерина, замужем за Артемием Ефимовичем Вороновским; Елизавета, замужем за корнетом Сергеем Ефимовичем Каховым; Надежда (ум. 1825) в первом браке за Осипом Ивановичем Россетом (дочь — знаменитая Александра Смирнова-Россет), во втором браке за Иваном Карловичем Арнольди; Евдокия, замужем за Вантосом Ивановичем Драгневичем; Вера, замужем за Мазараки. Жена (c 1843 года)— Надежда Ивановна (урожденная Изотова).

Дети — Вера (род. 17.10.1844), замужем за командиром Ольвиопольского гусарского полка Вильгельмом Карловичем Гротгусом, Екатерина, сын.
Внебрачный сын — Дмитрий Королетин (род. 1834), воспитывался в семье Д.И. Лорера; мать — Елена Михайловна Королетина (Коромтина?), жительница Кургана, впоследствии в замужестве Калугина[1].

С 22 марта 1812 года — в Дворянском полку при Втором кадетском корпусе, откуда выпущен прапорщиком по армии 21 ноября 1812 года, 12 июля 1813 года переведен в лейб-гвардии Литовский полк.
Участвовал в войнах и походах 1812—1814 годов (Дрезден, Кульм, Лейпциг, Париж).
Подпоручик — 26 августа 1817 года, поручик — 4 июля 1818 года.
11 ноября 1819 года уволен от службы по домашним обстоятельствам, 21 мая 1820 года вновь поступил в службу в лейб-гвардии Московский полк (прежде Литовский полк).
С 26 ноября 1822 года майор, 26 марта 1824 года переведен в Вятский пехотный полк.
Был близок с П.И. Пестелем.

По воспоминаниям современников Лорер был:
   

«неисправимым оптимистом, „пламенным романтиком“, „веселым страдальцем“. Чрезвычайно живой и многосторонне одаренный, Лорер писал стихи, сочинял рассказы, был музыкально одарен, тонко чувствовал природу. Он был изумительным рассказчиком и чрезвычайно веселым, остроумным, живым собеседником.»

Масон, член масонской ложи «Палестина» и заграничной ложи в Оффенбахе. Зачитывался сочинениями Франклина, Филанджьери, Сея.
Член Северного и Южного тайных обществ.
В тайное общество был принят Е.П. Оболенским в 1824 году.

Арестован в Тульчине 23 декабря 1825 года.
Приказ об аресте — 30 декабря 1825 года.
Доставлен в Петербург 3 января 1826 года и заключён в Петропавловскую крепость, в №3 Кронверкской куртины.
Осужден по IV разряду и по конфирмации 10 июля 1826 года приговорен в каторжную работу на 15 лет и к пожизненной ссылке на поселение. Позже приговор был смягчён, срок каторги уменьшен до 12-ти, а 22 августа 1826 года и до 8-и лет.

27 января 1827 года отправлен из Петропавловской крепости в Сибирь (приметы: рост 2 аршина 8 вершков, «лицо белое, круглое, чистое, глаза тёмнокарие, нос большой, остр, с горбиною, волосы на голове и бровях темнорусые, немного взлысоват»).
17 марта 1827 года доставлен в Читинский острог.
В сентябре 1830 прибыл в Петровский завод.
По указу 8 ноября 1832 года обращен на поселение, из-за невозможности получать от родственников достаточную помощь ходатайствовал о поселении его вместе с М.М. Нарышкиным, «в семействе которого он может найти себе приют», в чем первоначально отказано, и он отправлен в с. Мертвый Култук на Байкале (Иркутская губерния), но вскоре по просьбе к императору от племянницы А.О. Россет переведен в г. Курган Курганского округа Тобольской губернии.
14 марта 1833 года Лорер прибыл в Курган. Здесь он много читал и писал, составлял прошения горожанам, помогал по хозяйству Нарышкиным. Вечерами, когда у них собирались друзья-декабристы, близкие люди, Лорер был душой этого общества, превосходным рассказчиком. Николай Иванович писал стихи, сочинял рассказы, был музыкально одарён, тонко чувствовал природу. Он говорил на французском, английском, немецком, итальянском, польском языках.

Декабрист М.А. Бестужев рассказывает в своих «Записках», что Н. Лорер:
   

«был такой искусный рассказчик, какого мне не случалось в жизни видеть. Не обладая большою образованностью, он между тем говорил на четырех языках (французском, английском, немецком и итальянском), а ежели включить сюда польский и природный русский, то на всех этих шести языках он через два слова в третье делал ошибку, а между тем какой живой рассказ, какая теплота, какая мимика!.. Самый недостаток, то есть неосновательное знание языков, ему помогал как нельзя более: ежели он не находил выражения фразы на русском, он её объяснял на первом попавшемся под руку языке и, сверх того, вставляя и в эту фразу слова и обороты из других языков. Иногда в рассказе он вдруг остановится, не скажет ни слова, но сделает жест или мину — и все понимают».

По высочайшему повелению, объявленному военным министром 21 июня 1837 года, определен рядовым в Кавказский корпус, 28 июля 1837 года назначен в Тенгинский пехотный полк, 21 августа 1837 года выехал из Кургана.

28 августа 1838 года — унтер-офицер, 10 октября 1840 года — прапорщик. 11 февраля 1842 года уволен от службы с воспрещением въезда в столицы.

Поселился сперва в Херсоне, а затем переехал в имение брата Д.И. Лорера с. Водяное Херсонского уезда.
По высочайшему повелению, сообщенному военным министром 18 января 1851 года, разрешено Д.И. Лореру передать по смерти своей Н.И. Лореру духовным завещанием в потомственное владение принадлежащее ему родовое имение.
30 января 1851 года освобожден от надзора с разрешением временно приезжать в Москву, 29 августа 1855 года разрешено приезжать в Санкт-Петербург.
26 августа 1856 года освобожден от всех ограничений по манифесту об амнистии.
Поселился в Полтаве, где и умер в 1873 г[2].

Литература:

«Кавказские воспоминания» («Русский Архив» кн. I—II);
«Воспоминания» («Русское Богатство», 1904, № 3, 6, 7 (с сокращениями));
«Записки декабриста» («Восточно-Сибирское книжное издательство», 1984, Серия «Полярная звезда»).

0

4

https://img-fotki.yandex.ru/get/467315/199368979.6e/0_206672_f88078c1_XXXL.jpg


Лорер Александр Иванович (19.09.1779-17.02.1824), отставной уланский офицер, брат декабриста. Художник К. Гампельн. Начало 1820-х гг.

0

5

ВОДЯНОЕ  (укр. Водяно-Лорине) — село в Еланецком районе Николаевской области Украины.

Сельцо Водяное основано в 70-е годы ХVIII века. Старое название его Грамаклея (42), которое в украинском народе получило форму Громоклея. Сельцо расположено в долине рек Громоклеи и исчезнувшей речки Водяной. (На карте 1787 года обозначена эта речка - приток Громоклеи). (43). Главное достоинство деревушки - водяные ключи. Очевидно, эта особенность ее закрепилась в названии – Водяное. Первые сведения о ней относятся к 1781 году. Она принадлежала тогда Ивану Ивановичу Лореру, и насчитывалось в ней пятнадцать дворов. По преданию, сохранившемуся у местных жителей, в Громоклее ранее был казачий зимовник.

Водяное находилось на "царском тракте", ведущем из Петербурга на юг - в Крым и Одессу. Об этом тракте напоминают сохранившиеся в окрестностях села каменные мостики с арочными сводами в боковой части. В сельце размещалась почтовая станция, которую содержала Екатерина Евсеевна Лорер, рожденная грузинская княжна Цицианова. Старший сын ее Александр Иванович Лорер (1779-1824) -полковник уланского полка, храбрый кавалерист, раненный под Аустерлицем и Фридландом, сражался со шведами в 1809 году. Выйдя в отставку по болезни (весь изрубленный), он поселился в деревне.

Водяное - родовое имение писателя-мемуариста, декабриста Николая Ивановича Лорера, майора Вятского пехотного полка, близкого знакомого М.Ю.Лермонтова. После ссылки он поселился в Водяном и прожил здесь около тридцати лет. Написанные им в Водяном мемуары свидетельствуют о несомненном литературном даровании писателя.

С сельцом Водяное тесно связано имя племянницы декабриста Александры Осиповны Смирновой-Россет, оставившей заметный след в истории отечественной культуры. Вместе с ней провели в Водяном несколько лет ее братья. Живые, одаренные, искрящиеся юмором, для которого Вяземский придумал даже термин «россетство», все они были близкими знакомыми А.С.Пушкина, "домашними людьми" в его доме. Клементий в числе других близких получил экземпляр анонимного пасквиля-диплома, адресованного Пушкину. Аркадий - автор воспоминаний о встречах с Пушкиным, записанных с его слов П.И.Бартеневым и Я.К.Гротом. Иосиф - прототип пажа в стихотворении Пушкина "Паж, или пятнадцатый год". Иосиф, Клементий и Аркадий дежурили у постели умирающего Пушкина и несли его гроб в Конюшенную церковь.

А.О.Смирнова-Россет - автор "Записок", в которых немало краеведческих сведений, страниц воспоминаний о Водяном, где прошли несколько лет мемуаристки. "На станции Водяное, - писала она, - которое так значится на карте Новороссийского края, жила моя бабушка Екатерина Евсеевна Лорер (урожденная княжна Цицианова)... Тогда эта деревушка называлась Грамаклея; и речка, которая там протекает, тоже называлась Грамаклея. За домом был ключ, которым пользовалась вся деревня. Через этот ключ переезжали вброд по большой дороге в Одессу... На большой дороге стоял господский дом, каменный, в один этаж, выкрашенный желтой краской; перед домом был палисадник, в котором росли павилика и заячья капуста. Рядом с домом был сарай, крытый в старновку. На этот сарай прилетали вечером журавли, при самом захождении солнца, самец поднимал одну красную лапку и трещал несколько минут своим красным же носом. "Журавли Богу молятся, - говорили дети и люди, - пора ужинать". Против дома была станция, т.е. хата, тщательно вымазанная, тоже крытая в старновку (особый род соломенной кровли цельными снопами. Крыша выходила приборливой и гладкой), а за этим виднелась только гладь да гладь...

Самое замечательное в Грамаклее, конечно, была ничем не возмущаемая тишина, которая в ней царствовала; особенно, когда в деревушке замолкал лай собак и водворялась синяя, как бархат, теплая ночь. Звезды зажигались вдруг с незаметной быстротой. Окна были открыты настежь; воздух неподвижный, казалось, входил в дом, по деревне стлался легкий и душистый запах, вероятно, от топлива бурьяном; крестьяне ужинали и все погружалось в сон".

В теплых и чрезвычайно интересных воспоминаниях о детстве Смирнова воссоздает события, атмосферу и быт в бабушкином доме и облик людей в маленькой деревушке Громоклее. Особенно ярким встает перед нами образ бабушки Екатерины Евсеевны. Добрая, душевная, большая оригиналка, она в то же время строгая и властная помещица-крепостница, которая при случае применит к своим крепостным и рогатину. Сфера ее мышления ограничивалась очень простой сердечной молитвой, заботой о полевом и домашнем хозяйстве, воспоминаниями о знатных господах, с которыми она была знакома. Смирнова пишет: "Жизнь бабушки была вроде Пульхерии Ивановны и разнообразилась одними хозяйственными заботами. Иногда пересыпали из сита в сито мак, просо, кукурузу, иногда пересматривали белье в кладовой. Гашка, Марийка и Гапка выносили все во двор, выбивали, хлопали, переворачивали и опять вносили в кладовую... Главный же момент был, когда Роман приезжал с почты с деньгами и его появлением заключался день. Бабушка запирала деньги, потом ужинали и расходились уже по своим спальням, где спали все мирным и сладким сном безупречной совести и хорошего здоровья".

Во время ссылки Николая Ивановича Лорера, с 1826 года, имением управляет брат его Дмитрий Иванович Лорер, а после его смерти, с 1868 года - наследница, дочь декабриста Екатерина Николаевна, которая стала женой командира Ольвиопольского полка, полковника Н.Гротгуса. В 1880 году она продает имение и с детьми и мужем переезжает на родину его - в Курляндию.

Хозяином Водяного становится Волохин, который ввел здесь экономические преобразования. С этого времени Водяное называют экономией Волохина. В декабре 1905 года экономия была разгромлена и сожжена крестьянами.

В Водяном бывали многие знатные особы. На станции останавливались императоры. Здесь бывал проездом градоначальник Одессы Э.О.Ришелье, по указанию которого вдоль главной сельской улицы были посажены деревья и заложен парк. В гостях у Н.И. Лорера побывал герой Отечественной войны 1812 года Николай Николаевич Раевский-старший с сыновьями, в 1849 году приезжал Лев Пушкин, брат А.С.Пушкина, в другое время - писательница С.В.Капнист-Скалон, бывший узник Читинского острога Александр Вегелин. Сюда со всех концов России шли письма от друзей Н.И.Лорера - В.А.Жуковского, Н.В.Мейера, И.П.Капниста, декабристов А.Ф.Бригена, А.Е. Розена, А.И.Черкасова, М.М.Нарышкина, И.Д.Якушкина и других. По преданию, по пути из Одессы в Михайловское здесь останавливался Александр Сергеевич Пушкин: гулял в парке, любовался речкой Громоклеей, ее живописными берегами.

В нынешнем селе Водяно-Лорино сохранилась усадьба Лореров: дом, некоторые хозяйственные постройки, мельница, парк. Жив и ключ, "которым пользовалась вся деревня", и даже журавли прилетают сюда каждое лето.

0

6

ВЕСЁЛЫЙ СТРАДАЛЕЦ

Пенаты добрые, отчизны берег милый…
В.Ф. Раевский

I

Перезвон колоколов сельской церквушки, что в семи верстах от Водяного, нарушил знойную тишину июльского дня 1843 года. Сорокавосьмилетний Николай Лорер венчался с юной Наденькой Изотовой.

«Шаг делаю важный, но обдуманный. С характером кротким Наденьки я буду счастлив — я не сомневаюсь — воспитание, ее самое чистое и нравственное», — так писал он о переменах в своей судьбе старым друзьям Нарышкиным. Лорер из тех, кто не успел обзавестись семьей ни до 14 декабря, ни во времена изгнания.

Водяное Херсонской губернии — унылое степное место, 8 60 верстах от Николаева. Когда-то называлось оно Громоклеей по имени речушки, и владела им Екатерина Евсеевна Лорер, урожденная княжна Цицианова.

Господский дом каменный, одноэтажный, выкрашенный в желтый цвет и крытый железом, стоял у большой дороги. За домом бил ключ, через который переезжали вброд по большой Дороге в Одессу. На сарай, что сутулился неподалеку, перед заходом солнца садились журавли. Один из них поднимал красную лапу и хрипловато, не прерываясь, трещал, вздернув к небу такой же красный нос.

«Самое замечательное… ничем не прерываемая тишина, которая в ней царствовала, особенно, когда в деревушке замолкал лай собак и водворялась синяя, как бархат, теплая ночь. Звезды зажигались вокруг с незаметной быстротой. Окна были открыты настежь, воздух неподвижный, казалось, входил в домик, по деревне стался легкий пушистый запах, вероятно от топлива бурьяном. Крестьяне ужинали, и все погружалось в сон»,— писал Николай Лорер.

«Если бы Гоголь стал описывать Грамаклею, не знаю, что бы он мог сказать о ней особого, разве только то, что у въезда в деревушку бил ключ самой холодной и серебристой воды, да что речка, которая протекала около сада, была темная, глубокая и катилась так медленно меж тростника, что казалась неподвижной», — таковы воспоминания Сашеньки Россет, племянницы Лорера, которая провела здесь детские годы.

Грамаклея  войдет в историю уже потому, что связаны с нею имена декабриста Николая Лорера и одной из прекраснейших женщин пушкинской эпохи — Александры Осиповны Смирновой-Россет.

Предки отца Лорера были французами, переселившись в Германию, онемечились. Иван Иванович Лорер уже родился в России. Женился на грузинской княжне Екатерине Цициановой. Будучи коллежским советником Вознесенского губернского правления дал описание Одессы, все строения ее указал, торговые связи, да какие народы живут в этом разноязычном городе, и кто чем занимается. Коллежский советник был помещиком бедным — всего 50 душ крепостных да земли 4500 десятин, «а сверх того, в казну незаплаченных податей и долгов частным лицам до 5 тыс. рублей, притом же и имение по неурожайным годам не представляет никакой возможности к уплате сих сумм, «роме разве с потерею самого имения». Таково описание имущественного положения Лореров в донесении Новороссийского генерал-губернатора.

Семнадцатилетним покинул Николай Лорер родные места, а вернулся лишь весной 1842 года. «Моя жизнь будет постоянная на Водяной и очень одинокая и уединенная; многое меня пугает и тревожит насчет будущей жизни моей»,— пишет он М. Нарышкину в июле 1843 г.

Михаил Михайлович Нарышкин — бывший полковник Тарутинского пехотного полка, «северянин», с Лорером находился в далеком родстве. Обоих осудили по четвертому разряду, вместе отбывали каторгу в Читинской тюрьме, в Петровском заводе, в 1837 году отправились рядовыми на Кавказ.

Потекли месяцы и годы размеренной жизни в Водяном. Счастливые и уютные, скучные и тягостные от отсутствия друзей. Он родился веселым, веселым и неунывающим был и в счастливые, и в трагические свои годы. «Он никогда не унывал, — вспоминает декабрист А. Е. Розен, — он был весьма приятный собеседник,., богатый запас анекдотов, рассказываемых им мастерски, с примесью слов из языков французского, английского, немецкого, с особенными оборотами, заставляли часто смеяться от всего сердца».

В 1813 году Лорер сражался при Дрездене и Кульме, участвовал в битве под Лейпцигом, был среди тех, кто брал Париж. А через несколько лет князь Евгений Петрович Оболенский принял его в члены тайной организации. Закончил службу в чине майора Вятского пехотного полка, командиром которого был Пестель. Арестован в конце 1825 года и отправлен в Петропавловскую крепость с запиской императора: содержать под строжайшим арестом. Затем восемь лет каторги.

…Жаркие деревенские вечера сменяет унылая слякотная зима. «Мы еще в Николаеве, ждем марта месяца, чтобы переехать в деревню, теперь у нас ужасная распутица, и снег, и дождь, и моросит, и тает, что заставляет всех сидеть дома, ждать лучших дней», — пишет Нарышкину. Но вот наступает душное лето, и вновь он бродит по окраине села, прислушивается: не нарушает ли спящую тишину стук колес? Не покажется ли экипаж с долгожданным гостем?

Удивительно! Сонная Грамаклея умеет все-таки навевать неизгладимые впечатления, и тем, у кого протекало здесь детство, западать в душу на всю жизнь. «Я уверена, что настроение души, склад ума, наклонности… зависят от первых детских впечатлений: я никогда не любила сад, а любила поле, не любила салон, а любила приютную комнатку, где незатейливо говорят то, что думают», — писала Сашенька Россет.

II

Александра Осиповна Смирнова-Россет! Какие добрые, восхитительные чувства вызывает в его душе это имя, имя его племянницы.

Отец ее — Осип Жозеф де Россет оказался на юге России вместе с Ланжероном и дюком Ришелье. Ришелье был давним родственником Россета и стал крестным отцом новорожденной Александры. Женат Россет был на Надежде Лорер — сестре декабриста. Имя отца Александры можно найти в списках Георгиевского зала в Кремле: он был удостоен почетного ордена по представлению самого Суворова после штурма Измаила. Служил он также при штабе Потемкина, командовал яхтой, бомбардирским катером, участвовал во многих сражениях на море и Дунае под началом генерал-майора Дерибаса и адмирала Мордвинову. Закончил карьеру в мирной должности инспектора одесского -портового карантина, и на этом посту, борясь с эпидемией, умер от чумы вскоре после рождения дочери.

После смерти отца мать вторично вышла замуж, а Сашеньку отдали на воспитание бабушке — Екатерине Евсеевне Цициановой, владелице Грамаклеи. Сашенька Россет станет одной из удивительных женщин своей эпохи. Хороша собой, умна, высокообразованна, она увлекалась искусством, литературой, философией. Фрейлина императрицы, она была другом декабристов, Жуковского, Вяземского, Гоголя, Лермонтова, Аксакова. Долгие годы связывали ее с Пушкиным. Блистательная придворная дама и добрый гений государственного преступника… Именно она вызволила Лорера из Мертвого Култука, при воспоминании о котором на него вновь накатывается чувство цепенеющей тоски…

В 1832 году он выходит на поселение, генерал-губернатор Восточной Сибири М. В. Лавинский бросил жребий между ними — кого куда отправлять. Для Лорера эта игра закончилась печально.

— Нехорошее место вам досталось, — с сочувствием вздохнул генерал-губернатор. — Мертвый Култук, за Байкалом, там живут одни тунгусы и самоеды, и ежели вы найдете рубленую избу, то можете считать себя счастливым. Зато природа красивая. Не отчаивайтесь.

Нарышкины снабдили его книгами, сам кое-что закупил и тронулся в путь. Забытый богом кусок земли, ни на одной карте Азии его не отыщешь — Мертвый Култук… Хозяин, у которого он поселился, прожил здесь сорок лет, и основным занятием его было — ловить в лесу соболей. При мысли о том, что наступит пора охоты, и он останется один, в этой могиле, и лишь варнаки, эти беглые каторжники, могут наведаться в его ветхую избушку, кровь стыла в жилах.

Произошло чудо: в Мертвый Култук прискакал фельдъегерь с посланием к ссыльному поселенцу: «Дорогой Н… Приезжайте как можно скорее, мы будем спокойно жить в Кургане (Тобольской губ.) на 4000 верст ближе к нашему отечеству!» — звала Елизавета Петровна Нарышкина. Кому обязан он такой милостью? Конечно же ей, своей очаровательной племяннице. По просьбе «фрейлины Россет царь разрешил поселить ее дядю вместе с Нарышкиными.

…Ужасно угнетало безденежье. Никогда он не был богат, а после ссылки в Сибирь все состояние перешло к брату. Ротмистр Дмитрий Иванович Лорер большой добротой и состраданием особым не отличался. Кое- как поддерживал опального брата в Сибири. По возвращении встреча братьев была трогательной. С восторгом прижимал к груди старший брат младшего. И опять помогал скудно.

Николай писал Нарышкину: «Он (Д. И. Лорер) человек благородный, добрый, но самоуправный и тяжел в семейной жизни. К несчастью он меня не понял, во мнениях мы с ним несходны, но он видит во мне не брата и друга, а бедного родственника. Благодаря моему тихому и спокойному характеру я переношу все невзгоды и утешаю Наденьку. Брат мой дает мне на содержание 1500 рублей ассигнациями в год, кроме стола и квартиры. Конечно, сумма так ничтожна, что я не только прежние долги не уплатил, но с прибавлением семейства сделал новые и довольно значительные, судя по моим средствам, болезнь жены умножила долги, а доход все один и тот же».

В 1849 году, летом свалилось горе: умерла 29-летняя жена Наденька. Сестра Вера Ивановна Мазараки увезла к себе троих сирот, и подступило безысходное, глухое одиночество. Он взялся за перо. Это стало его спасением, вторым его дыханием, словно проснулся в нем молодой Лорер. Со страниц его записей повеяло молодостью и удалью прежних лет. Он писал воспоминания участника заграничного похода, о невероятных его приключениях, об удали русских гренадеров, о падении Парижа, по-лореровски весело, с прежним юмором. Потом он откладывал перо, в окна моросил дождь, и унылый вид Водяного заслонял чудесную картину былых времен. С новой силой охватывала тоска по друзьям и детям. «Троих сирот моих я перевез к себе… Теперь они при мне, и я неразлучен с ними».

Однажды звон бубенцов разбудил Водяное, и Лорер крепко прижал к груди Левушку Пушкина, с которым крепко сдружился на Кавказе. Он был удивительно похож на брата, хотя и блондин, но локоны были те же, пушкинские.

«Лев Пушкин — один из приятнейших собеседников, с отличным сердцем и высокого благородства. В душе поэт, а в жизни страшный. Много написал он хороших стихотворений, но из скромности ничего не напечатал, не дерзая стоять на лестнице поэтов ниже своего брата… Пушкин имел много странностей, но все они как-то шли к нему… он был самым беспечным, милый человек…» — напишет Лорер.

Они вспоминали Кавказ и свою службу. Пушкин служил адъютантом у генерала Н. Н. Раевского. Лорера сослали рядовым в Тенгинский пехотный полк — из Сибири вырвала его все та же Смирнова-Россет.

По мнению императора Николая Тенгинский полк, как никакой другой на Кавказе, умел выветривать крамольные мысли из сумасбродных голов.

«Пойду воевать с бедными горцами, которые мне ничего не сделали и против которых я ничего не имею». Вскоре был произведен в унтер-офицеры, через год — в прапорщики.

III

Четыре года на Кавказе богаты на знакомства и дружбу с людьми любопытными и известными. Сблизился с генералом Раевским, Львом Пушкиным, поэтом Одоевским, с прославленным генералом Ипполитом Александровичем Вревским.

А однажды явился к Лореру молодой человек в мундире офицера Тенгинского полка, переведенный недавно из Лейбгусарского полка.

— Поручик Лермонтов, — и вручил Лореру письмо от Смирновой-Россет и книжку.

Фамилия поручика ничего Лореру не говорила, сочинений его в ту пору он еще не читал. Лермонтов казался чрезмерно холодным и желчным. Они распрощались вежливо, но без обоюдного тепла. И позднее мягкий, добродушный Лорер чувствовал какую-то неловкость рядом с этим казавшимся гордым, скучающим от всего окружающего офицером. Общего языка они так и не найдут.

Декабристы-кавказцы не понимали гордого индивидуализма Лермонтова, а он в ответ на это непонимание прятал истинную свою природу за желчной холодностью.

15 июня 1841 года Россия потеряла Лермонтова. За гробом шли офицеры Тенгинского полка, среди которых был и Николай Лорер. «Отечество наше лишилось славного поэта, который мог бы заменить нам покойного А. С. Пушкина, который также, как и Грибоедов, и Бестужев, и Одоевский все умерли в цветущих летах, полные душевных сил, и не своею смертью», — запишет Лорер на старости лет.

Отставка, как и многое в его жизни, свалилась неожиданно. Племянница пересылает ему записку от генерал-адъютанта Клейнмихеля: «Спешу поздравить А. О. Смирнову. Сегодня подписана государем отставка дядюшки вашего Н. И. Лорера по болезни».

«Отставка моя довольно оригинальна тем, что по исчислении моих подвигов на Кавказе как рядового начальство не поместило моей военной службы до ссылки в Сибирь, и в графе о происхождении прописало: «Из государственных преступников» и запретило въезд в обе столицы, подчинив меня надзору местной полиции. И тут еще не полное прощение, не полная свобода».

17 апреля 1842 года отставной прапорщик Тенгинского полка Николай Лорер, пожав руки друзьям, выехал в Херсон. Его принимает гражданский губернатор Владимир Иванович Пестель. Через двадцать лет жизнь его снова сталкивает с Пестелем! Но какова же пропасть между братьями: «На второй день после казни старшего брата — Павла, младший был назначен флигель-адъютантом».

«Таким образом, и на своем родном пепелище я не нашел той свободы, о которой мечтал так детски всю мою жизнь, да вряд ли она есть где-нибудь».

…И вот оно, родное пепелище. Кусты разрослись в деревья, поумирали старые слуги, из шести сестер — в живых одна. На могиле матери он горько плакал, «о потерянных счастливых днях своей юности». Съездил в Одессу, чтоб сменить мундир на гражданское платье.

Так и потекли годы в Водяном. «…Покоряюсь без ропота моему трудному положению. Еще должен сказать, что с нынешнего года мое крепкое здоровье начинает мне изменять, я чувствую приближение недугов… Этот год я поседел и чувствую, что физика моя заметно разрушается»,— пишет он Нарышкину в 1849 году. Впрочем, обещает не унывать и даже на будущую зиму приехать: «Клянусь, я помолодею и берусь рассмешить Елизавету Петровну своими рассказами и своим воображением».

Начало пятидесятых — полоса покоя, светлой радости, толком необъяснимой, и неожиданных удач. В конце 1851 года брат Дмитрий Иванович, отставной ротмистр Ордынского кирасирского полка, соблаговолил написать духовное завещание, по которому имение его после смерти перейдет в потомственное владение брату Николаю. Через год его освобождают от полицейского надзора, разрешают приезжать в Москву, а через четыре года — в Петербург.

А он не писать уже не может. Стол завален рукописями: стихи, рассказы, очерки. Зимой 1862 года садится за мемуары. Работает быстро и легко. Порой с присущей ему иронией, а то и озорством, порой с болью пишет он о давно минувшем и пережитом. И встает со страниц мемуаров дворянская Россия, идут в заграничные походы русские армии, мечтают офицеры-гвардейцы видеть Отечество счастливым. «Записки» Лорера отличаются живостью изложения, в которой проступают черты увлекательной устной манеры и являются истинным кладом для исследователей. Лорер пишет о деятельности Южного общества, ибо сам был одним из активнейших его членов, дает характеристику Пестелю и другим «заговорщикам». А потом Сибирь — тюрьмы, остроги и высший декабристский дух, выдерживающий все испытания.

В отделе рукописей Государственной библиотеки СССР им. В. И. Ленина хранится «Альбом, подаренный Александре Алексеевне (списки и выписки стихотворений, писем декабристов, своих воспоминаний и др. материалов 1827—1860 гг.) рукою Н. И. Лорера». Александра Алексеевна — дочь Алексея Васильевича Капниста, бывшего гвардейца-измайловца, отсидевшего три месяца по делу декабристов. Лорер часто навещал Капнистов в их имении Обуховке Полтавской губернии.

В альбоме Лорер скопировал и некоторые из произведений своих товарищей, в том числе рассказ Н. Бестужева «Похороны», который и стал известен благодаря Лореру.

Летом 1867 года он дописывает последние строки. «Записки декабриста» завершаются стихами:

«Конец. Все, что знавал, все, что любил,

Я невозвратно схоронил,

И в области веселой дня

Ничто уж не живит меня.

Без места на пиру земном,

Я только лишний гость на нем.

Сельцо Водяная, августа 5-го 1867 г.»

Жизнь приближалась к закату. В мае 1873 года 78-летний Николай Иванович Лорер скончался.

«Я не был ни якобинцем, ни республиканцем, — это не в моем характере. Но с самой юности я ненавидел все строгие насильственные меры!».

0

7

https://img-fotki.yandex.ru/get/233740/199368979.6e/0_206663_6a85472f_XXXL.jpg

0

8

С.В. Капнист-Скалон. "Воспоминания"
(отрывок).

Я выше, кажется, говорила, что в молодости Лорер служил в гвардии, в Московском полку, потом он переведен был в Варшаву, к великому князю Константину Павловичу; впоследствии, перешедши в армию майором, служил в полку Пестеля, которого, к несчастию, любил и единственно из доверия к нему и к другим товарищам своим попал  в известную историю 14 декабря.

В 1825 г. он был еще у нас в Обуховке, как я уже писала; потом в числе декабристов был схвачен и посажен в Петропавловскую крепость, где и оставался целый год. Это его заточение, как он говорил нам после, было для него самое тяжкое в продолжение восемнадцатилетнего изгнания. Каземат его был не более трех аршин в длину и ширину, слабо освещенный сверху; от сырости одежда была всегда холодная и мокрая, постель жесткая и пища самая скудная; один благодетельный сон облегчал его тяжкое положение: он спал с утра до ночи и, просыпаясь, с изумлением сбрасывал обыкновенно с себя несчетное множество крыс, которые разбегались в ту же минуту по углам его каземата. Он говорил, что в течение этого тяжкого года он жил только одними воспоминаниями прошедшего; часто мыслями переносился на родину свою и к нам в Обуховку; читал наизусть стихи покойного отца моего и часто даже пел те романсы, которые в прошедшее время любил слушать. Проживя таким образом целый год и будучи осужден, как государственный преступник, к ссылке в Сибирь на 10 лет в каторжную работу, он был отправлен в цепях с другими преступниками, вместе с товарищем и другом своим Нарышкиным, в главный город Забайкальской области, Читу, где и оставался два года в весьма тесной и дурной крепости, откуда всякий день водили преступников на разные земляные работы.

В этот ужасный край последовали и многие из жен несчастных изгнанников, как-то: жена Нарышкина, урожденная графиня Коновницына, которая очень любила Николая Ивановича Лорера и была постоянно в дружеских отношениях с ним; княгиня Волконская, урожденная Раевская, жена Никиты Михайловича Муравьева, урожденная графиня Чернышева, и многие другие.

Но что перенесли эти несчастные и великодушные женщины в этом страшном крае, этого описать невозможно. Довольно, если я скажу, что они жили близ крепости в простых избах, сами готовили себе есть, ходили за водой, рубили сами дрова, топили печи и сами мыли свое белье. Подходя иногда в страшные морозы к частоколу, который окружал крепость, они беседовали по нескольку минут с мужьями, и это еще считали большим счастием для себя. Я забыла сказать, что по прошествии года государыня Мария Федоровна, умирая, упросила императора Николая снять цепи с преступников, что и исполнили, и когда сняли их с 120 человек, то привыкшим к шуму их, несчастным изгнанникам тишина, окружающая их, казалась им мертвою тишиною.

Таким образом прошли два года; преступников (коих числом было 120) перевели в Петровский острог Иркутской губернии, который был вновь выстроен для них, где Н. И. Лорер прожил шесть лет, где для каждого «преступника» была особенная комната с окном в общий коридор, куда все сходились и обедали вместе; тут у них была общая артель и хороший стол.

Занимались они, кто чем хотел. Так как правительством позволено было родным присылать преступникам все, чего они пожелают, то в течение года приходило туда несколько обозов со всеми возможными вещами: целые библиотеки книг, всевозможные журналы, фортепьяны и другие музыкальные инструменты и проч., так что было занятие для каждого из них. Но тут же были назначены и часы для работ; в летнее время водили их на земляные работы: чистить дороги, копать рвы, а впоследствии и делать шоссе, отличная работа которого, в протяжении на версту, и теперь служит памятником несчастных изгнанников. В зимнее же время их заставляли несколько часов в день молоть муку на жерновах, поставив двух к каждому жернову. Тут некоторые из них отличались тем, что мололи самую тонкую конфетную муку и этим хвастались; Лорер молол всегда с Луниным, с которым был постоянно в дружбе, самую крутую муку, лишь бы поскорее, на квас, и это их забавляло, нисколько не утомляя.

В свободные же часы каждый из них занимался каким-нибудь ремеслом; у них были и сапожники, и слесари, и портные, и столяры, и живописцы, и музыканты, и так как у них был большой двор, то они разводили сад, сажали деревья, сеяли цветы, устроили оранжереи и занимались огородами, для чего были у них и садовники, и огородники. Зимою же во дворе устроены были снежные горы. Я забыла сказать, что в этой же крепости было отделение из нескольких комнат для жен преступников, но они, кажется, не занимали их, имея хорошие квартиры близ крепости и пользуясь несравненно большими удобствами жизни, получая от родных деньги и все нужное и нанимая прислугу. Свидания же с мужьями и здесь имели через ограду.

Лорер нам рассказывал много про Лунина, которого он очень любил и к которому часто ходил единственно для развлечения в самые грустные для него минуты. Он находил его всегда в веселом расположении духа, всегда довольным, счастливым и занятым то чтением, то письмом, то иногда чисткою своего самовара или комнаты, которая, будучи украшена большим образом распятия спасителя, в вышину комнаты, до самого потолка, отличалась изящною чистотою и даже некоторою роскошью. Он всегда встречал Лорера словами: «Eh bien, eher ami, tout va bien! Nous sommes heureux et plus heureux, que Nisolas meme»... иногда прибавляя: «Dommage pourtant qu'il ne me reste qu'une seul dent contre lui»*. Этот замечательный умом своим и оригинальностью Лунин, говорят, написал какую-то статью насчет истории декабристов, с описанием жизни каждого из них, и успел переслать посредством какого-то миссионера за границу, где она была напечатана и за которую он был вскорости сослан еще в страшнейшее заточение, где, говорят, умер с голоду. Не могу без ужаса вспоминать об этом, тем более что я лично знала этого умного и во всех отношениях отличного человека.

По прошествии двух или трех лет в Сибири скончалась жена Никиты Муравьева, которую любили и уважали все изгнанники, считая ее своей благодетельницей, за искреннее участие ее ко всем несчастным, за пособие, которое она делала каждому, кто только в чем нуждался, и за то, что она была всегда их единственным корреспондентом, писала и отправляла письма к их родным.

Можно легко себе представить и отчаяние бедного мужа и общее горе изгнанников, которые в память и из признательности к ней собственноручно сделали для нее гроб изящной работы и с воплем и рыданием отнесли на руках своих прах ее к вечному ее жилищу в снегах страшной и холодной Сибири.

Проживя таким образом шесть лет в Петровском остроге, Лорер в числе пяти преступников, где находился и друг его Нарышкин с женою, должен был отправиться на поселение, о чем объявил им добрый Лепарский, который в продолжение шести лет был чрезвычайно как ласков и снисходителен ко всем преступникам и о котором память с признательностью сохранили в душе своей все декабристы.

* Ну, что ж, дорогой друг, все идет хорошо! Мы счастливы и даже более счастливы, чем сам Николай! Досадно, однако, что у меня остался только один зуб против него (фр.).

Губернатор,   в   свою   очередь,   объявил   им   высочайшее повеление — поселить каждого особенно в самых отдаленных местах края. Так как в числе этих мест находилось одно почти  необитаемое,  куда  еще  никого  не  отправляли и где жизнь должна была быть самая ужасная, то он, не решаясь сам назначить там жительство кому-нибудь из них, советовал им бросить жребий, что они и сделали; к несчастью, судьбе угодно было, чтобы бедный друг наш Лорер попал в это ужасное место изгнания и, что еще хуже, должен был расстаться в первый раз с другом своим Нарышкиным  и с  женою его,  коих  дружба  одна  услаждала  его тяжкое   положение.   Но   нечего   делать,   надо   было   покориться  злой участи своей. Начальник  губернии  принял в нем искреннее участие, помог ему запастись всем, чем было возможно,   до  последнего  гвоздя,   ибо,   говорил  он,   что  в стране изгнания своего он не найдет ничего нужного для жизни.  Нарышкин и другие товарищи тоже помогли ему, снабдив его всеми возможными запасами.
Между тем он, грустный и отчаянный, ходя по городу, встретил немца пожилых лет, который, подойдя к нему, спросил: не он ли тот преступник, которого отправляют на поселение (в Мёртвый Култук); узнав, что это он, стал просить, чтобы он взял и его с собою, что, будучи двадцать лет невинно изгнан, он рад куда-нибудь выехать из этого страшного для него места.

Тут   он   рассказал  ему,  что,   когда  он   служил   в   России ктитором при какой-то лютеранской церкви, которая была обкрадена, подозрение совершенно несправедливо пало на него, вследствие чего он и сослан был на вечное поселение в Сибирь. Н. И. Лорер из одной жалости согласен был взять его с собой, не говоря уже о том, что самому ему как-то легче было разделить с кем-нибудь свое тяжкое положение. Он объявил об этом начальнику, который сказал, что он может взять его с собою, как товарища, но не как слугу, ибо это запрещено, что он сам почти уверен в невинности этого несчастного и рекомендует его как доброго и честного человека.

Легко можно себе представить, как отрадно это было для бедного друга нашего, который, в отчаянии, простясь с друзьями своими, с сердцем, преисполненным горечи, в сопровождении фельдъегеря отправился в страшное место нового своего изгнания. Дорогою фельдъегерь с участием смотрел на него и не переставал жалеть о нем, говоря, что еще никто не был отправлен туда, куда его везут.

Несколько суток ехал он по узкой дороге, между стенами глубокого снега. Наконец, спросил, где же то селение, куда его везут? Но фельдъегерь отвечал, что трудно его увидеть, ибо маленькое селение это лежит при Байкальском озере, в ущелье гор, что построек там никаких нет и что семейства тунгусов живут там в землянках. Наконец, вечером они подъехали к тому ужасному месту, где несчастный друг наш должен был похоронить себя живым. Звук колокольчика вызвал навстречу к ним несколько тунгусов, которые с ужасом и сожалением на лице смотрели на несчастного изгнанника. Он, страшась сырости, просил их об одном, чтобы дали ему хоть самый малый уголок, но только на поверхности земли, а не в землянке. Ему предложили самую маленькую комнатку в каком-то деревянном строении, чему он был очень рад, и начал с товарищем своим вносить туда все свои запасы, коих было так много, что половина маленькой комнатки его была заложена ими от низу доверху.

Когда все устроилось и когда он, с признательностью в сердце и наградив деньгами доброго фельдъегеря, простился с ним, он, изнеможенный, упал на жесткую постель свою и горько-горько заплакал. Потом велел товарищу своему зажечь восковые свечи, которые были с ним, поставить для себя самовар, ибо сам он не хотел и не мог ничего есть.

Когда комнатка его осветилась, то он увидел у дверей своих несколько человек русских тунгусов с женами и детьми, которые с любопытством и с большим сожалением на лице смотрели на него, и, когда он их спросил, отчего они о нем так жалеют, они отвечали, что ужас ожидает его здесь, что обыкновенно в летнее время набегают на жилища их шайки, которые убивают жителей и, ограбив все их имущество, скрываются опять в ущелья гор, что вследствие этого, чтобы спасти свою жизнь, все население отправляется обыкновенно летом в леса, где и занимается ловлей зверей, что если эти разбойники увидят его здесь с его имуществом, то, конечно, не оставят его в живых. Можете себе представить, с каким ужасом слушал их бедный наш Лорер!

Когда он решительно объявил им, что он в летнее время отправится с ними в леса, то они с горестью отвечали, что это невозможно, что он не в силах будет выдержать ту жизнь, которую ведут они там, скитаясь по лесам и проводя большею частью ночи в болотах, где никак не могут укрыться от множества комаров и других насекомых, которые невыносимо их терзают.

Слушая их, бедный наш друг погрузился в тяжкую задумчивость и, видя безвыходное свое положение, с горем в душе готов был уже с смирением покориться воле божией и жестокой участи своей, как вдруг услышал звук колокольчика. С изумлением вскочил он с постели, полагая и страшась, что не пришло ли повеление услать его еще дальше куда-нибудь. Но в вошедшем человеке он узнал бывшего своего доброго фельдъегеря, спасителя своего, который подал ему пакет и объявил, что он должен ехать обратно в Иркутск. С восторгом распечатав пакет, он узнал, что, по просьбе племянницы своей Розетти, ныне Смирновой, которая была в то время фрейлиной при дворе, государь император согласился, чтобы он не был разлучен с другом своим Нарышкиным и чтобы их отправили вместе на поселение.

Легко понять можно радость и восторг бедного Лорера! Он впоследствии говорил нам, что подобная радость не может существовать на этой земле и что он истинно в ту минуту сам себя не помнил. Обратясь же к дверям, он тронут был до глубины души, увидев добрых тунгусов с женами и детьми, стоявших на коленях и со слезами благодаривших бога за его спасение! Он, от сердца поблагодарив их и отдав им все свое имущество, простился с ними и немедля, с радостью в душе, поскакал обратно...

По возвращении в Иркутск он отправлен был с Нарышкиным и с другими товарищами на поселение в город Курган, Тобольской губернии, близ границы Европейской России, где они жили на квартирах почти свободные, могли даже отлучаться из города верст за двадцать, с тем только, чтобы к ночи возвращаться.

Начальник города их любил и ласкал; они везде были приняты как нельзя лучше, начали привыкать к новой жизни и некоторым образом мирились со своей участью. Так как им каждому назначен был небольшой надел земли, то некоторые из них, выстроив себе дома, занимались хлебопашеством и садами, совершенно свыкшись и помирившись с своим положением. Прожив там четыре года, они отосланы были на Кавказ. Нынешний государь, Александр II, будучи еще наследником престола, путешествуя по России и проезжая город Курган, видел их в церкви и тогда же просил отца своего, государя Николая Павловича, о их прощении; но государь Николай I отвечал, что так как положение у него, что декабристы не могут возвратиться на родину иначе, как через Кавказ, то и повелевает отправить их туда солдатами до выслуги.

***

Привыкши почти к жизни своей в Кургане, трудный переход на Кавказ и тяжкая служба там рядовым казалась Лореру невыносимостью. Он говорил, что часто, от усталости и от страшного зноя, стоя под ружьем, кровь лилась у него носом и ушами. Таким образом прослужил он там тяжких шесть лет.

Надо рассказать один интересный случай, бывший с ним в продолжение этой службы. Кажется, я говорила в начале моих Записок, что в детстве нашим товарищем был и сын друга дяди моего — адмирала Мессера81, и что когда каждый из мальчиков говорил, кем он предполагал быть со временем, служа России, Мессер в свою очередь утверждал, что он непременно будет капитаном корабля, и в чем он совершенно убежден.

Спустя после этого, быть может, 30 или 35 лет Лорер, будучи рядовым на Кавказе, отправлен был с другими солдатами на корабле, не помню куда; находясь в самом низу корабля, в толпе солдат и страшной тесноте, он, положа свою шинель под голову, прилег в уголке и, увидев проходящего матроса, от скуки и от нечего делать спросил у него, кто капитан этого корабля. Когда тот отвечал, что Петр Фомич Мессер, Лорер, как сумасшедший, вскочил с места, надел поспешно шинель свою, прося убедительно матроса провести его к капитану. Тот в изумлении сказал, что это невозможно, что солдат не может без ведома являться к начальнику и что за это он сам может быть наказан. Тогда Лорер умолял его доложить капитану, что разжалованный солдат просит позволения к нему явиться, и, когда тот пришел ему сказать, что он может идти, он с каким-то неизъяснимым чувством и радости и горя побежал к Мессеру и, войдя, смело сказал: «Вы ли тот самый Петр Фомич Мессер, с которым я играл в детстве и который с такою уверенностью утверждал, что со временем будет капитаном корабля?»

Мессер, узнав его более по голосу, с восторгом и с чувством живого участия и сострадания бросился к нему на шею, стал спрашивать, каким образом он видит его в таком положении. Тот в коротких словах рассказал ему несчастную историю своей жизни. Мессер, обласкав его, как товарища своего детства, поместил в своей каюте и все время путешествия по морю не расставался с ним.

На Кавказе начальники любили Лорера и, стараясь всячески облегчить его участь, посылали в разные экспедиции, где он впоследствии за отличие был произведен в офицеры, вышел в отставку и возвратился на родину, в Херсонскую губернию, к родному брату своему.

Легко можно представить себе радость нашу, узнавши, что, наконец, старый друг наш возвратился и что он теперь в тихом уголке своем отдыхает от тяжких восемнадцатилетних страданий. Так как вначале ему никуда не было дозволено выезжать из своей губернии, то мы и не видели его несколько лет и довольствовались одною мыслию, что он более не страдает, что [он] на родине, в кругу своих родных.

В 1849 г., ехавши в Крым и проезжая станцию Водяную близ Николаева, вспомнила, что это селение принадлежит Лорерам, и, проезжая мимо их дома, велела остановить экипаж и послала человека своего отыскать Николая Ивановича и сказать ему, что проезжая дама желает его видеть, строго запретив человеку называть меня. Хотелось мне видеть, узнает ли он меня после 24-летней разлуки нашей, и крайне удивилась, когда, подойдя к экипажу, он с восторгом назвал меня по имени. Он с радостью в душе убедил нас заехать к нему хоть на несколько часов; мы вошли в маленький его флигелек в саду, где нас встретила милая и красивая жена его, которую он мне представил, а также и трех прелестных малюток своих: двух дочерей, лет трех и четырех, и маленького сына.

Возвратясь из Сибири, он женился на воспитаннице своей сестры, прекрасной и отлично образованной девушке, с которою, впрочем, жил недолго; злая участь и тут его преследовала, жена его после четырех лет замужества впала в чахотку, от которой через три месяца после нашего свидания с ними скончалась, повергнув Лорера в отчаяние и оставив на его руках трех малолетних детей, из коих вторая дочь, прелестное существо, и маленький сын вскоре умерли.

Между тем выезд из Херсонской губернии был позволен Лореру, и тогда он с оставшеюся старшей малюткой своей приехал к нам в Обуховку, где и встречен был с искренней дружбой, любовью и с живым участием людьми, которые с детства привыкли его любить и не переставали горевать о нем во все тяжкие годы его изгнания. В это-то время он рассказал нам историю жизни своей, которой подробности я старалась описать здесь, сколько память моя мне позволила.

Впоследствии мы часто виделись с ним и в деревне нашей, и в Полтаве, и в Москве, и здесь, в Петербурге, когда ему въезд и в столицы был уже позволен.

Теперь он живет с дочерью своею, очень милой девушкой, которая кончила воспитание свое в Киевском институте в деревне у брата своего Дмитрия Ивановича, который, не имея детей, вскоре после возвращения брата своего с Кавказа просил государя, в случае смерти своей, сделать брата своего и дочь его своими наследниками, на что государь Николай I и согласился единственно за службу Николая Ивановича на Кавказе.

Теперь он живет в деревне с дочерью своею, которую нежно любит, и в полной мере отдыхает от страшных страданий и тревог прошедшей жизни. Наслаждаясь совершенным здоровьем, будучи несколькими годами старее брата своего Дмитрия Ивановича, он на вид кажется теперь моложе его, несмотря на то что тот жил в роскоши и в совершенном спокойствии в деревне своей во время его восемнадцатилетнего изгнания. Не служит ли это доказательством, что каких тяжких испытаний ни перенесет человек, если совесть его чиста и если он убежден в невинности своей? Лорер же был истинно невинен и пострадал единственно из дружбы и преданности друзьям, которые умели увлечь его за собою в свои, быть может, и истинно благодетельные для России предприятия.

0

9

В. Хачиков

Лермонтов и декабрист Н.И. Лорер

Лермонтов и декабристы - на эту тему написано немало, а потому нет смысла углубляться в нее, ведя разговор о последних днях жизни поэта. Важно отметить лишь, что среди тех, с кем Лермонтов встречался летом 1841 года в Пятигорске, оказались несколько участников восстания 14 декабря.
Чем важны для нас эти встречи поэта с переведенными на Кавказ изгнанниками? Согласно воспоминаниям некоторых современников и утверждениям первых биографов, тем летом Михаила Юрьевича окружала в Пятигорске группа гвардейской молодежи, которую называли «лермонтовская банда». Они, якобы, только и делали, что кутили и плясали в Ресторации, устраивали пикники и кавалькады, гуляли по бульвару, дразня приезжих и местных дам. Знакомство с отношениями Лермонтова и декабристов выбивает почву из-под ног сторонников подобного взгляда. Братья Беляевы, Вегелин, Лорер, Назимов вряд ли стали бы принимать участие в лихих забавах гвардейской молодежи: «для меня они были слишком шумны, и я не пользовался ими часто», вспоминал Н. Лорер. Зато много времени у них занимали серьезные разговоры, не исключавшие порой и яростных споров. Таким беседам не мешали расхождения во взглядах, обусловленные «дистанцией поколений» - не возрастной, конечно, а принадлежностью к разным эпохам российской истории.
Подобная дистанция поначалу разделила и Лермонтова с Николаем Ивановичем Лорером, который отметил в своих воспоминаниях: «С первого шага нашего знакомства Лермонтов мне не понравился... он показался мне холодным, желчным, раздражительным и ненавистником человеческого рода вообще, и я должен был показаться ему мягким добряком, ежели он заметил мое душевное спокойствие и забвение всех зол, мною претерпенных от правительства. До сих пор не могу дать себе отчета, почему мне с ним было как-то неловко, и мы расстались вежливо, но холодно».
Несмотря на подобное начало отношений, Лорер сумел впоследствии оценить и талант, и душевные качества Лермонтова. Трудно сказать, какой след оставило общение с ним в душе Лермонтова, но для Лорера даже кратковременная приближенность к поэту оказалась судьбоносной. Не будучи самой яркой фигурой среди своих товарищей по изгнанию, он сделался одним из самых известных среди них, прежде всего, благодаря своему прикосновению к судьбе Лермонтова, который вошел в круг духовно близких ему людей. Ведь именно Лорер нес гроб с телом поэта на кладбище как его однополчанин по Тенгинскому пехотному полку, хотя в Пятигорске можно было найти немало и других тенгинцев, воевавших неподалеку.
Николай Иванович Лорер родился в 1795 году на Украине в небогатой дворянской семье. Воспитывался в доме своего дяди, поэта В. В. Капниста, затем его отдали в Дворянский полк - так именовался привилегированный Кадетский корпус. Окончив его в 1812 году, молодой офицер был направлен в лейб-гвардии Московский полк и вместе с гвардией проделал кампании 1812-1813 годов. По возвращении в Россию Лорер вступил и в Южное общество декабристов и вскоре перешел служить в Вятский полк, командовал которым П. И. Пестель. Николай Иванович стал ближайшим его сподвижником по тайному обществу, был посвящен во все его планы, хранил составленный им документ - «Русскую правду».
После подавления восстания декабристов Лорер был приговорен к ссылке на 15 лет. Но срок наказания ему сокращался неоднократно, а в 1837 году он был переведен на Кавказ и определен в Тенгинский пехотный полк, куда позже перевели и Лермонтова. Имевший чин майора Лорер вынужден был на Кавказе воевать рядовым. Спустя некоторое время получил чин унтер-офицера, а потом произведен в прапорщики. В 1842 году вышел в отставку, жил в небольшом имении Водяное Херсонской губернии. В 1862-1865 гг. работал над своими воспоминаниями. Скончался в Полтаве в мае 1873 года.
Несмотря на все испытания, Лорер остался спокойной, уравновешенной натурой, склонной к оптимизму. Он никогда не унывал, его знали как приятного собеседника. Необыкновенная сердечность и дружеские чувства проглядывают и в переписке Лорера, но особенно ощущались в общении с симпатичными ему людьми, в число которых вошел и Лермонтов. Последняя встреча их произошла незадолго до дуэли: «В одно утро я собирался идти к минеральному источнику, как к окну моему подъехал какой-то всадник и постучал в стекло нагайкой. Обернувшись, я узнал Лермонтова и просил его слезть и войти, что он и сделал. Мы поговорили с ним несколько минут и потом расстались, а я и не предчувствовал, что вижу его в последний раз...» Ясно, что подобная встреча мола быть только у людей, которые видятся часто и испытывают дружеские чувства друг к другу.
Это лишь один из эпизодов, составляющих главу «Записок декабриста», которая повествует о пятигорском лете 1841 года. Мы узнаем из нее, что представлял собой тогда курортный городок у подножья Машука, знакомимся с публикой, которая его наполняла: «Кого, бывало, не встретишь на Водах? Какая смесь одежд, лиц, состояний! Со всех концов огромной России собираются больные к источникам в надежде - и большею частью справедливой - исцеления. Тут же толпятся и здоровые, приехавшие развлечься и поиграть в картишки. С восходом солнца толпы стоят у целительных источников с своими стаканами. Дамы с грациозным движением опускают на беленьком снурочке свой (стакан) в колодец, казак с нагайкой через плечо - обыкновенной принадлежностью - бросает свой стакан в теплую вонючую воду и потом, залпом выпив какую-нибудь десятую порцию, морщится и не может удержаться, чтоб громко не сказать: «Черт возьми, какая гадость!» Легкобольные не строго исполняют предписания своих докторов держать диету, и я слышал, как один из таких звал своего товарища на обед, хвастаясь ему, что получил из колонии два славных поросенка и велел их обоих изжарить к обеду своему».
Лорер знакомит нас и с лицами, окружавшими Михаила Юрьевича. Это Лев Пушкин, поэт Дмитриевский, полковник Безобразов. Много внимания уделяет собравшейся в Пятигорске гвардейской молодежи и ее времяпрепровождению. Особенно подробно и красочно описан бал в Гроте Дианы - видимо, Лорера поразил контраст царившего там веселья и наступившей вскоре трагической кончины Лермонтова.
В целом же «Записки декабриста» представляют собой чрезвычайно ценный документ. Написанные непредвзятым свидетелем, а порой и участником событий, которому незачем кривить душой, они могут служить определенным эталоном для сверки по ним более пристрастных, субъективно окрашенных воспоминаний. И за это наша благодарность одному из последних спутников поэта.

0

10

Е.Н. Чарник
       
Лермонтов в Ивановской (Лермонтов и Лорер).

Селения подобны людям. Каждое имеет свое лицо, свою историю и судьбу. Кубанскую станицу не спутаешь ни с донской, ни с терской, ни тем более с сибирской, забайкальской или амурской. И ближе всего каждому свое родное селение, а жителям Ивановской — родная станица.

Основана она выходцами из Запорожской Сечи в 1794 году. Бывших запорожцев при Екатерине II переселили на Кубань для защиты южных границ России.

История нашей станицы связана с именами многих выдающихся людей разных эпох. Так в первой половине 19 века в станице Ивановской (ее тогда называли Ивановкой) был расположен штаб Тенгинского полка. В разное время в ней побывали декабристы А.А.Бестужев-Марлинский, Н.И. JIорер, С. И. Кривцов, поэт М. Ю. Лермонтов. Интересуясь пребыванием в станице М. Ю. Лермонтова, обращаемся к книгам, особенно тех авторов, которые служили в Тенгинском полку или беседовали с теми, кто служил в полку в одно время с «опальным поэтом».

В то время Кубань еще не была обжитым краем. Река Кубань, разливаясь весной и летом, заболачивала местность. Повсеместно свирепствовала малярия. Не хватало топлива и продовольствия. М. Ю. Лермонтов ссылался трижды на Кавказ. Тенгинский полк был для него выбран лично царем Николаем I . Это свидетельствует о намерении царя послать поэта в полк, который в то время находился в самом опасном месте боевых действий.

В июле 1841 года царь своей рукой вычеркнул имя Лермонтова из списка лиц, представленных за храбрость в боях к награде. Узнав, что Лермонтов большую часть времени провел не в Тенгинском полку, куда его направили, а в отряде генерала А. В. Галафеева, разгневанный царь дал строжайшее указание ни в коем случае не отзывать поэта из Тенгинского полка.

Второй раз М.Ю. Лермонтов был сослан на Кавказ за стихи «Смерть поэта», написанные в связи со смертью А. С. Пушкина, смертельно раненого на дуэли с Дантесом. «Замолкли звуки чудных песен. Hе раздаваться им опять…».

По дороге к месту ссылки М.Ю.Лермонтов познакомился в Ставрополе с декабристом Одоевским, который написал ответ Пушкину на «Послание в Сибирь». Это был подарок судьбы. Часть пути в Тифлис они провели вместе в одной тележке. Часть Михаил Юрьевич Лермонтов проделал один, очарованный красотой Кавказских гор и памятниками старины. Знакомство Лермонтова и Одоевского было не долгим, но они нашли друг в друге так много общего, что их связала самая горячая дружба.

В стихотворении «На смерть Одоевского», умершего от малярии в 1839 году в укреплении Пзезуапс, М. Ю. Лермонтов назвал своего друга «Мой милый Саша». Будучи в Тифлисе, поэт посетил могилу Грибоедова. Незадолго до Лермонтова там был Бестужев. A теперь его уже не было в живых. «Бестужев погиб. Чья очередь теперь?» — промелькнуло в сознания Лермонтова.

По окончании экспедиции, Лермонтову надлежало явиться в свой полк. В приказах Тенгинского полка значится, что поэт прибыл в Ивановскую 31 декабря 1840 года. Он встретил с офицерами полка первый день последнего года жизни.

О пребывании М. Ю. Лермонтова в нашей станице H. Bеленгурин в книге «Дорогой к лукоморью» пишет: «Пребывание Лермонтова в Ивановке в конце 1840 года, - по рассказу Белевича, - хотя и было недолгим, но запоминающимся для однополчан поэта. В это время,- по словам К. Белевича, - находясь при штабе полка в грязной станице Ивановке, он наравне с прочими, нес службу, какая обыкновенно тогда была у обер-офицеров в штаб-квартирах полков — дежурил по штабу полка и производил следственные дела, которых в то время каждый офицер в кавказских полках имел по нескольку на своих руках.

Подтверждением этого служат два его собственноручных рапорта, найденные в старых полковых делах». Н.Веленурин писал: «Тенгенцы сказывали мне, что в конце 1840 года Лермонтов уже был в штаб-квартире полка, в Ивановке, что он знакомился с офицерами, что был обласкан командиром полка и что написал тогда юмористическое стихотворение - в защиту офицеров, на которых жаловалось ивановское станичное правление за то, что они ходят друг к другу в гости, в обход грязи перелезают через плетни огородов.

Н. Веленгурин в книге «Дорога к лукоморью» говорит, что в Ольгинском укреплении в штабе отряда генерала Вельяминова в сентябре 1837 года была встреча М.Ю. Лермонтова с декабристом С.И.Кривцовым. Познакомились они чуть раньше в Пятигорске. Подробности встречи не известны. А вот о первой встрече М.Ю.Лермонтова с другим, декабристом - Н. И. Лорером мы с интересом можем прочитать в его «записках декабриста».

Произошла эта встреча в ноябре или декабре 1840 года на Таманском полуострове, в Фанагории: «…в одно утро явился ко мне молодой человек в сюртуке нашего Тенгинского полка, рекомендовался поручиком Лермонтовым, переведенным из лейб-гусарского полка. Он привёз мне из Петербурга от племянницы моей, Александры Осиповны Смирновой, письмо и книжку… Я тогда еще ничего нe знал про Лермонтова, да и он в то время не печатал кажется, ничего замечательного и «Герой нашего времени», и другие его сочинения вышли позже. С первого шага нашего знакомства Лермонтов мне не понравился… он показался мне холодным, желчным, раздражительным». Н.И.Лорер и M. Ю. Лермонтов расстались «вежливо, но холодно».

Позже когда в 1841 году Лорер и Лермонтов встретились в Пятигорске, они лучше узнали друг друга и отношения их изменились. Лермонтов был душою общества. В «3аписках моего времени. Воспоминания о прошлом». Н.И.Лорер вспоминает: «В одно утро я собирался идти к минеральному источнику, как к окну моему подъехал какой-то всадник и постучал в стекло нагайкой. Обернувшись, я узнал Лермонтова о попросил слезть и войти, что он и сделал. Мы поговорили с ним несколько минут и потом расстались, а я и не предчувствовал, что вижу его в последний раз».

События следующего дня описаны Александром Коротиным в книге «Хлеб изгнания». «Лорер направился к источнику. Навстречу ему попались два жандарма, потом еще два. А вот и на лавочке жандарм. Прежде я не замечал в городе голубые мундиры, - подумал Николай Иванович. – А нынче вон их сколько! По какому же поводу слетелись?»

Кто-то окликнул Лорера. Он обернулся и удивленно замер: его догонял, запыхавшись от бега, Александр Иванович Вегелин… Между собой декабристы звали Вегелина «Диктатором» за его категоричность суждений, серьёзный тон, не допускавший возражений. - Милый Диктатор! – кинулся к нему Лорер. - И ты здесь! Это чудесно… — Отступил на шаг. - Однако у тебя убитый вид. Что случилось, ради бога?

В округлившихся растерянных глазах Вегелина стояли слёзы. Он не сразу выдохнул: - Убит Лермонтов. Вспоминая об этом известии, Лорер в своих мемуарах напиcaл: «Ежели бы гром упал к моим ногам, я бы и тогда, думаю, был менее поражен, чем на этот раз. - Когда? Кем? – мог я только воскликнуть»... Н.И.Лорер проводил поэта а последний путь. Он нёс гроб с телом поэта, как представитель от Тенгинского пехотного полка, в котором перед смертью служил М.Ю. Лермонтов.

Имя М. Ю. Лермонтова носит улица, на которой стоял штаб Тенгинского полка.

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Лорер Николай Иванович.