Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » РОДСТВЕННОЕ ОКРУЖЕНИЕ ДЕКАБРИСТОВ » Бакунина Екатерина Михайловна.


Бакунина Екатерина Михайловна.

Сообщений 51 страница 52 из 52

51

15-го мая.

Вот я опять объезжала все наши госпитали. Как только проехал шах и все его багажи и казна, я поехала в Караклис, там было мне много хлопот – госпиталь № 4-й опять открывается, но уже для русских. Я просила прислать туда сестер, только не как прежде, как будет готов госпиталь, но в Тифлисе поторопились и послали их очень поспешно.
Оба главные врача там новые, ходила с ними знакомиться, показывала письмо генерала Старосельского. в котором сказано, чтоб я условилась с главными докторами на счет сестер, но они нашли, что это не довольно официально, и с ними я ничего не уладила. Вернулась сюда. Ждала доктора Реммерта, он теперь на место Брюшневского инспектором Кавказского военного округа, но так как он скоро не приехал, то и пришлось писать к Д. С. Старосельскому, просить официального распоряжения, чтоб сестры были приняты в постоянный полугоспиталь до открытия № 4-го.
В Караван-сарае № 44-й уже имеет больных, сестры живут вблизи своего лагеря в намете, у леса очень мило и красиво, много цветов. Но одна гроза сменяет другую, так что в палатках грязь. В № 57-м тоже довольно больных, делали одному ампутацию. Теперь в Караван-сарае два госпиталя, а в Акстафе остался один; я туда ездила с сестрой Бондаревой и так кстати, при нас приехала сестра Лосева из Тифлиса, и мы могли ей все показать и рассказать, она там должна заведовать и складом. Из тюрьмы все больные переведены в палатки, местность некрасивая, тропинка при дожде очень скользкая. Но теперь еще не было жарко, и трава не сгорела.
Мы ночевали в Акстафе, провели день и только поздно вечером вернулись в Караван-сарай. Я ночевала у сестер в намете, очень мне хотелось, чтоб pour la couleur locale (для местного колорита – с фран. ред.) покричали шакалы, но, увы, кроме петухов никого не слыхала, а это более напоминает русскую деревню, чем Кавказские ущелья.

22-го мая.

На днях проехала здесь сестра Свербеева, она едет старшей в Александрополь заменить сестру Хилкову, которую просили ее подождать, Свербеева приходила ко мне, она занималась в Костроме, в больнице, устроенной в женском монастыре игуменьей Марией (бывшая Софья Давыдова). С ней едут 16 сестер, тоже из Костромы, и еще несколько сестер из Тифлиса.
Сестра Свербеева была мне очень симпатична, и мне было очень досадно, что скоро пришли сказать, что лошади заложены, я ее проводила до почты.
В маленьком Делижане очень большие перемены в нашем госпитальном мире.
Доктора, смотрители, аптекари, комиссары – все в волнении. Дело в том, что нумерные госпитали в 200 человек соединяются по три вместе, так что госпиталь будет на 600 человек. И это не у нас только, а везде. Итак, из трех главных врачей два останутся без места, а у нас и три, так как главным врачом соединенного госпиталя назначается доктор Куласовский. Но, может быть, в № 63-м, который должен прийти к нам, нет главного доктора. Но главные врачи номеров 25-го и 29-го уже получили новое назначение, № 29 в Караклис, а № 25-ый на санитарную стоянку, которая нынешний год будет устроена в больших размерах и с улучшенным содержанием.
Из прочего персонала кто останется, кто нет, еще наверно не знаю. Итак, теперь оба нумерные госпиталя перешли в лагерь, палатки № 29-го расположены там, где прошлого года стоял № 25-ый, только все 16-ть палаток в один ряд, а другой ряд, где были тоже прошлого года палатки № 25-го, займет № 63-й. Тут все очищено, нивелировано, где срыто, где подсыпано, так как ряды гораздо длиннее. А те места, где стояли палатки прошлого года, до того обливали карболкой, что во всем Делижане ею пахло. Пройдя все эти палатки, надо спуститься в небольшой, но очень красивый овражек, по которому бежит премилый горный ручеек, спуск довольно крут, но все это устраивают. На другой стороне оврага разбито 16 наметов № 25-го, это место было выбрано еще прежде главным врачом этого нумера для своего госпиталя, все перемены произошли так внезапно.
В субботу, с самого раннего утра, начали возить топчаны; те, которые не были заняты, перевезены еще накануне. Один доктор не позволил беспокоить своих больных. А сестры опоздали остановить перевозку. И ты не можешь себе представить, какой печальный вид имела эта большая зала с больными, лежащими на полу, только на шинелях и одеялах, с мешками под головами. Увезли, так увезли, ничего не поделаешь. Больные в этот день обедали в 11-ть часов и должны были ужинать в 3 часа. Я пошла в комнаты сестер, чтоб тоже с ними пообедать, прося мне сказать, когда приедут фургоны за слабыми, они в том же здании, где сестры. Пришли сказать, что фургоны приехали. Вхожу, фельдфебель распоряжается, чтоб больных снимали с коек. Что это? Он отвечает: «Койки, которые стоят здесь, принадлежат Делижанскому госпиталю, и я за ними приехал». Я ему объявила, что этого не будет, и что я не позволю тронуть ни одной койки, пока больных не увезут. И сейчас послала за комиссаром, который и распорядился отправкой больных в этих же самых фургонах. Но что это было за грустное, тяжелое зрелище: иного с трудом несут три человека, другой едва переступает, опершись на двоих, бредут и без помощи одни, шатаясь, другие на костылях. А как трудно поднимать их в эти высокие фургоны, и больным мученье, и служители измучены. А что это за лица! Вот уж живые мертвецы, как-то при солнце еще поразительнее!
Но не думай, что уже все в таком положении, вот один и сам лезет в фургон. Ему говорят: «Подожди, тесно». – «Нет, уж как-нибудь прицеплюсь, мои вещи тут положены». А вот из большого здания целая толпа идет весело пешком. Но, однако, и там есть слабые, которых надо выносить на руках. Две сестры сели в фургоны с больными; а одна сестра, которая очень некстати занемогла накануне, в арбы на волах с сестрой, которой пришлось хлопотать о ней, а не о больных. Что за суета! Кто хлопочет о подушках, кто о кружках, а кто из служителей поленивее да посметливее – тот возьмет одну лампу и несет. Я с сестрой Леман пошла пешком, говорят, что от госпиталя до лагеря две версты, мне кажется, что меньше. Когда мы пришли туда, больные были уже перевезены. Но опять неурядица – больные лежат на траве, не могут войти в гору, служителей мало, они более заняты тасканием сундуков, чем больными.
Только когда пришел смотритель, появилось и больше служителей, и все стало приходить в порядок. Слабых больных внесли в палатки, а которые покрепче остались, гуляли. радуясь на лес и воздух. Собрали кружки, кипяток был готов, и сестры начали поить больных чаем. А я ушла домой утомленная и морально, и физически, было очень жарко – но на счастье наших больных не было ни грозы, ни дождя.
Вчера ходила в Делижанский госпиталь, там тоже в субботу перевели больных из 1-го отделения в палатки, они поставлены высоко, там, где прошлого года было последнее пятое отделение. Сегодня переводят туда же из третьего отделения, но это не так затруднительно, во-первых, близко, а во-вторых, больных в обоих отделениях около 90; те же сестры и те же доктора остаются при своих больных. А в соединенном госпитале, я теперь буду так называть его, 359 человек. Все перепутаны, ни доктора, ни сестры не знают, где их больные. Но обещают, что скоро все придет в порядок, что будут разные отделения, но я теперь всего более надеюсь на хороший воздух. Сегодня целый день провела в лагере, сестры устраиваются в своих офицерских палатках. И я собираюсь также переехать в лагерь.

30-го мая.

Наконец я получила вещи, посланные милыми Княжевичxv – очень долго они были в дороге, от души благодарю за крестики – я ходила их раздавать. Календарики принимаются с большой благодарностью; а гребни очень нужны, дала во всякую палатку.
Сестра К. Хилкова проехала мимо нашего Делижана, и хотя это было очень рано, но она заходила ко мне. Почти все сестры ее отряда уехали, все эти дни они проезжали по три, по четыре. Всего осталось из ее сестер пять или шесть в Александропольских госпиталях; там тоже большие перемены.
Главный инспектор А. А. Реммерт проехал на этих днях обратно из Эрзерума и Карса. Приехал он ночью. Прежде сказали, что он посетит все госпитали; потом, что он очень спешит и нигде не будет. Мне было необходимо его видеть, и я пошла к доктору Куласовскому, у которого он остановился. Узнала еще разные перемены: у нас по дороге к Караван-сараю открывается соединенный госпиталь №№ 75, 76, 77. В Караклисе к № 4-му еще присоединят два нумера. В Караван-сарае №№ 44 и 57-ой с присоединением третьего сольются в один. Вот сколько перемен предстоит нам на июнь.
Несмотря на то, что доктор Реммерт спешил, он посетил наш лагерь. Потом мы пошли завтракать к доктору Куласовскому. Так как у меня остались деньги от тех. которые Великий Князь дал мне для раненных, то я просила А. А. Реммерта ходатайствовать у Его Высочества за наших помороженных (которые во всех правах уже приравнены к раненым), чтоб мне было разрешено давать им деньги, доктор Реммерт был так любезен, что обещал дать мне ответ телеграммой.

3-го июня. Лагерь соединенных Делижанских госпиталей №№ 25, 29, 63 по Эриванской дороге.

Вот я тоже переехала в лагерь и теперь живу в намете. В мое распоряжение наш уполномоченный Н. Т. Кущев дал прекрасную палатку Красного Креста, она очень большая, но я ее уступила для аптеки, а взяла ту, где была аптека, она меньше, но не думай, чтоб была мала. Я ее разделила на две половины занавеской из одеял, так что у меня приемная и спальня, надеюсь устроиться удобно, только бы дождь перестал, а то и палатку разбивали на мокрой земле. И теперь все еще по несколько раз в день идет у нас дождь.
Много было хлопот с нашим переездом, багаж перевозили на волах, ведь у нас все еще остаются разные вещи в сундуках и в тюках для раздачи больным. Сестры Тихомирова и Пузыревская, которые жили со мной, перешли на горы к своему госпиталю, им устроена кибитка довольно аккуратная, с дверью, которую можно запирать, а у нас в палатках все открыто. Служитель мой состроил себе шалаш из веток и войлока, недалеко от моего намета. Я очень довольна, что живу теперь так близко от больных, надо только сойти несколько под гору, тут и их палатка.
Но эти беспрестанные грозы, дожди всему мешают. Лихорадки возобновляются, скорбутных (больные цингой – ред.) очень много; если б была хорошая погода, они бы скоро поправились. А теперь все идет еще очень плохо.

Лагерь, 5-го июня.

Мне давно хотелось посмотреть санитарную стоянку, – представь, что у нас делается! Устраивают стоянку на 600 человек; палаток и всего нужного посылают только на 400 человек. А вдруг через несколько дней на стоянку послали с лишком 700 человек! Каково! Да еще когда льет дождь всякий день!
Я устроила туда тоже неудачную поездку, не скоро достала лошадей с почты, и когда, наконец, они приехали, поднимались черные тучи. Надеясь, что они пройдут стороной, мы с сестрой Леман поехали, но не успели отъехать двух верст, как пошел дождь, да так и продолжался, но мы все-таки доехали до стоянки, она от нас в пяти верстах. А дождь все сильнее и сильнее, тропинки сделались такие скользкие, что не только я, но и сестра Леман. уроженка гористого Бадена и которая отлично ходит по горам, должна была прибегнуть к помощи служителя, чтоб взобраться на гору. Стоянка расположена в трех отдельных местах. Очень красивая местность, особливо там, где большие дубы и дикие грушевые деревья. Но под туманом все было грустно: промокшие солдатские палатки, в которых помещаются по 10-ти и даже по 12-ти человек, в иных палатках нары из веток, на них солома, в других не было и нар, а только немного соломы.
В этих сырых палатках на мокрой земле лежали наши бедные только немного еще поправившиеся больные. Уехали мы с грустным, тяжелым чувством, домой ехали все под дождем, и он только перестал, когда мы входили в наш лагерь.

Лагерь, 13-го июня.

Опять объехала все наши госпитали и еще один новый в Чуруслане. Чуруслан – пустынное место, тут только остался казачий пост; была прежде станция, но она переведена в Тарсачай, а то говорят, что осенью тут постоянно бывают лихорадки. Место хотя и пустынное, но очень красивое: большая поляна, окруженная лесистыми горами и обнаженными скалами.
Лагерь в 50 палаток разбит по американской системе, очень просторно; тифозные и другие с заразительными болезнями в большом расстоянии. Кухни, прачечные отлично устроены. Больных очень немного, сестер нет еще. Но доктор очень желает, чтоб были сестры, и просил двух сестер из Караван-сарая перейти в его госпиталь; я думаю, что так и будет. У нас теперь везде большие перемены: в Караклисе № 4-ый открыт, две тифлисские сестры уже там, я просила прислать еще сестер, так как госпиталь будет в 600 человек. Когда я там была – больные лежали очень неудобно, топчаны поставлены один возле другого, так что подойти к больным нельзя, а надо лазить по койкам. Главный доктор теперь очень равнодушен к устройству госпиталя, потому что знает наверное, что по прибытии двух номеров, оно и останется. В Караван-сарае № 44 поглощает № 57-й. Лагерь переставляют на новый лад. Сестры тоже перешли на новое и некрасивое место в большой намет Красного Креста. Была я так же в Акстафе, там ужасно жарко: тяжелый воздух, на холме, где стоят палатки больных, трава вся сгорела, да и дальше только у речки и у ручья видишь немного зелени, а то все желто, как у нас в сентябре. Больные говорят, что всякий вечер видят фаланг; я не видала, а знаю, что один фельдшер был ужален, но кончилось благополучно. Очень желаю и надеюсь, что госпиталь закроется до осени, здесь очень неудобно, теперь решительно ничего нельзя достать, даже духанщики оставляют Акстафу. Если госпиталь закроется, то сестры со своими больными поедут в Караван-сарай, тогда сестер там будет достаточно. Итак, ты видишь, что и для сестер, и для докторов все en suspens (в неопределенном положении – с фран. ред.), и это всем мешает с усердием заняться делом. Надеюсь, что скоро все приведут в порядок.
Получила телеграмму от А. Л. Реммерта: мне разрешено давать помороженным; доктор Реммерт спрашивает (ответ уплачен), откуда я получаю деньги? Я отвечала, что получила один раз прямо от Великого Князя, и кончила словами: откуда получать не знаю, устройте. И мне это устроили также телеграммой: известили, что мне деньги будут присланы. Очень рада, а то число помороженных с ампутацией пальцев, стопы и даже ноги все прибавляется.

Лагерь, 24-го июня.

После довольно большого промежутка времени опять пришел транспорт, мы его ждали, и жена нашего главного доктора г-жа Куласовская пожертвовала 10-ть рублей pour la bien venue (для приветствия – с фран. ред); мы купили чаю, сахару, чуреков – все было приготовлено, и это было очень кстати, так как этот транспорт обедал в Караклисе, а не в Делижане, как это бывает обыкновенно. В Малоканской слободе устроены котлы, в которых всегда варят пищу для транспортов.
В этом транспорте очень много помороженных. Им были уже сделаны операции, но к несчастью придется делать опять – у многих кости обнажены, и вид ран не очень хорош. Я их переписала, чтобы дать им денег. Это мне было очень легко, так как я теперь всякое утро хожу их перевязывать. Хирургическое отделение внизу прямо под моей палаткой, отделение это самое большое – семь наметов, в них также занимается и сестра Леман.
Ты спрашиваешь о сестре, которая занемогла в день перехода в лагерь. Она была очень больна, у ней была febris recurrens (возвратный тиф – с лат. ред.), но, слава Богу, возврат был гораздо слабее, и теперь она понемногу начинает уже ходить к больным.
В эту минуту у нас очень много больных, 525 человек, иные совсем поправились и можно бы их выписать, но теперь не позволено из госпиталей выписывать иначе, как на стоянку, а в санитарной или, как называют наши больные, в секретарной стоянке 670 человек, что ж тут делать?
Ты пишешь, что у вас жарко, а у нас даже не тепло, насилу согреешься под двумя байковыми одеялами и пальто. Дождь все идет, только что велишь открыть палатку в надежде все просушить, приходится опять ее закрывать от дождя.
Здешние жители, говорят, что нынешний год совсем особенный, что у них в это время никогда не бывает такой погоды. А Р. К. Раак говорит, что это милость Божья, и что эти беспрестанные дожди и грозы самая лучшая ассенизация и больше сделают пользы, чем все комиссии.

26-го июня.

Эти дни было очень много дела. Проехала одна сестра в Караклис в соединенный госпиталь со специальной целью, заниматься там хозяйством. Потом приехала ко мне сестра Гнедкова, она еще прошлого года была сестрой близко от Карса. Ее брат, ее единственная надежда, пошел в санитары по желанию служить нашим раненым (прежде он был учителем и помогал своей сестре) после какого-то дела, она напрасно ждала его возвращения, он пропал без вести! Старались разузнать о нем, но ничего не узнали, она , бедная, убита этим горем. Мне ее прежде хвалили, как очень хорошую сестру. Я ее послала в Чуруслан, куда уже переехали сестры Иностранцева и Солодовникова, и я надеюсь, что этих трех сестер будет там вполне достаточно.
В воскресенье, когда я была очень занята перевязкой, явилась вдруг передо мной сестра и объявила, что с ней еще пять сестер, что они присланы в мое распоряжение, но очень бы желали быть в Караклисе, она прибавила, что за ними едут еще шесть или восемь сестер. Я пришла в недоумение! Что делать? Не знаю, надо ли еще сестер в Караклисе. Двух я туда назначила в постоянный полугоспиталь. Решаюсь послать телеграммы, одну в Караклис главному новоприбывшему доктору соединенного госпиталя с вопросом: нужны ли ему сестры? и с уполномоченным ответом; другую в Тифлис: чтоб сестер не присылали до востребования. Очень была рада, когда на другое утро получила ответную телеграмму от доктора, что он просит сестер для своего госпиталя.
Вот тебе для рассеянья описаны вечера в нашем лагере и с эпиграфом:
Свой бледный свет простерши по горам,
Луна наш стан больничный.
Не пугайся подчеркнутому слову. Если бы вчера вечером кто-нибудь взглянул на наш лагерь, то не подумал бы, что тут больные. Взгляни на план, который я тебе прислала, только против него есть уже маленькое изменение. В дальнем от меня лагере, под самый его конец, к лесу из нижнего ряда, то есть того, что ближе к речке, сняты три палатки и поставлены как продолжение верхнего ряда – так что тут не двойной ряд, а шесть палаток, ясно освещенных хотя и не полной, но яркой луной, сзади лес по горе, – а к речке лепятся по скату горы дубы, ясени и мелколистный клен с очень густой зеленью.
На площадке перед палатками, ближе к деревьям, весело трещит и сверкает костер, на перекинутой на подпорках палке качаются с шипением солдатские котелки, больные варят чай, они это очень любят, но я не советую заглядывать в котелки, потому что в них попеременно наливается борщ, варится картофель и грибы, и я думая, чай выходит на манер китайского, несколько с жирком. Вокруг этого костра сидят человек восемь; на приступках возле палаток сидят и лежат в разных позах больные, другие, опустив полы палаток, выглядывают из них. Вот из обоих рядов палаток сходятся больные на пустое пространство, где уже стоит толпа в шестьдесят или семьдесят человек. Посередине этой толпы один из больных, разумеется выздоровевший, сбросив халат, пляшет с разными затеями, туфли летят вверх, и он со вскрикиванием и свистанием выделывает ногами разные выкрутасы; другой подыгрывает на гармони. Но вот пляска сменяется пением, и тот же, который плясал, обращается в запевалу, а хор человек в десять подхватывает за ним. Но ведь они не спевались – иная песня идет на лад, другая вдруг обрывается, пошло не ладно, и раздается громкий смех в толпе и между поющих. Затянули другую, эта пошла согласно и допевается до конца. Но вот опять пение сменилось пляской, к плясавшему прежде присоединилось два казака, толпа радуется, хохочет.
Я сидела близко на лавочке с сестрой Никольской, и она весело говорила мне, как она счастлива – ее сын, только что произведенный в офицеры, приехал к ней доволен и важен, как всегда бывает прапорщик, он уже имеет Георгиевский солдатский крест и Сербский орден, так как был добровольцем. А я очень задумалась, мои мысли перенеслись в уединенный уголок Новоторжского уезда, когда бравые солдаты запели столько раз слышанную там песню, петую девушками и даже девочками в зале нашего деревенского дома: «Ах вы сени, мои сени…» и «выпускала сокола из платочка белова…» и пр. Вот весело подбежала к нам молоденькая сестра, она держит на листке светящегося червячка, который ярко блестит зеленоватым огоньком.
Долго продолжались пение и пляска; в других местах разговоры: о штурме Карса, о страшных снегах по Урзюмом (Эрзерумом), о хорошем белом хлебе турок. Внутренность палаток осветилась керосиновыми лампами, на столбах зажглись фонари тоже с лампами. луна спускалась к противоположной высокой горе. Больные стали расходиться, но неугомонный запевала остановился против своего намета, и они еще пропели несколько песен и вошли в свои палатки.
Свежая ночная мгла стала подниматься от речки, и тень от горы постепенно закрывала стихнувший лагерь, только кой-где свистнет птичка, да кузнечики завели свое бесконечное и монотонное пение. В большом лагере, через который проходила я в свою палатку, все смолкло, только в некоторых наметах еще слышался тихий говор солдат.

22-го июля.

Вчера мы провели с сестрой Леман очень приятный день. нас давно звал на стоянку доктор Сивицкий, который теперь там живет; он хлопотал, чтоб к нам пораньше приехала известная тебе почтовая линейка, которая дребезжит и скоро, кажется, совсем развалится. Погода была нам очень благоприятная: серенький теплый день, ни жара, ни дождя, ни пыли. Как только мы кончили перевязку, которая идет очень скоро, с нами теперь перевязывают два студента из Казанского университета, мы поехали.
Теперь там все устроилось: дают по 1 ½ фунта говядины, по 3 фунта хлеба, чай два раза в день дается на руки, и солдаты варят его в своих котелках. Они теперь очень довольны. У них там 25 коров. Но так как на всех не достает молока, то дают поочередно один лень одной роте, а на следующий день – другой и т. д. по порядку, у них разделено на роты.
Вчера там было 580 человек. В одном только недостаток – это в белье.
Я привезла 20 рубашек, но боялась сама их раздавать, а то получит тот, кто понахальнее. Заведующие стоянкой лучше знают кому нужнее.
Мы обедали у доктора с майором и офицером и пробыли там до 5 часов.
У нас теперь всякий вечер концерты и иллюминации, концерт, разумеется, вокальный, а иллюминация – очень блестящие червячки. Недавно одна сестра принесла мне вечером букет, на котором их было пять, – очень мило.

13-го июля.

Жду окончательного решения нашей судьбы и надеюсь, что Д. Кулосовский. который теперь в Тифлисе, привезет нам это решение. Но он ждет А. А. Реммерта, а д-р Реммерт ждет сдачи Батума, а я жду Куласовского. Могу тебе сказать одно очень хорошее: это то, что в соединенных госпиталях, в которых мои сестры, больных не очень много – все они устроены на 600 человек, а у нас только 327 человек. В прочих от 200 до 300 человек.
Вчера полковник Морозов меня уверял, что в августе все военно-временные госпитали закроются. Он мне также говорил, что на всем Кавказе 18 тысяч больных, что очень много для 100-тысячной армии.
Твои мечты найти здесь из солдат работника к нам в деревню так и останутся мечтами, они неисполнимы. Во-первых, потому что все здешние солдаты из далеких от нас губерний, очень обильных и хлебородных, особливо против нашей. О наших линейных казаках и говорить нечего – они владеют десятками, если не сотнями десятин земли. Во-вторых, молодые солдаты или уже будут признаны совершенно неспособными, или отпущены на поправку. Они недавно поступили на службу и рвутся домой. Если б ты видела, сколько я пересылаю писем; вот уже теперь восьмая сотня. В-третьих, призывные: порядочные почти все женаты, имеют семейства; остаются плохонькие: но они-то и здесь много делают нам хлопот – воры и пьяницы.
Сейчас прочитала в «Обзоре» Англо-Турецкую конвенцию. Прочла «Московские Ведомости» — 1, 2, 3 июля и нахожусь точно под давлением кошмара. Что ж это!? В договоре между Англией и Турцией сказано, что мы не можем иметь ни Карса, ни Ардагана, на конгрессе нам их отдают. Бисмарк поздравляет с миром! Катков пророчит войны! Не знаешь, что думать, чего ждать. А пока жду доктора Куласовского и сейчас пойду к его жене узнать, не приехал ли он.

20-го июля.

Доктора Куласовского я дождалась, но ничего не знаю окончательно и не могу определить, когда отсюда уеду. Доктор Реммерт обещал известить письмом или телеграммой, а сюда он теперь не собирается. И я могла опять объехать наши отдаленные госпитали. Слава Богу, в Акстафу не надо ехать – госпиталь закрыт, больные и сестры переехали в Караван-сарай. К прежним двум нумерным госпиталям присоединился

№ 52-й. Лагерь очень велик, докторов много, и во все наши госпитали прислали студентов из Казани по три и по четыре, но, благодаря Богу, больных мало.
Я не рано добивалась лошадей и ехала при ужасном жаре и пыли.
В Чуруслане остановилась у сестер на полчаса, обещала вернуться на другой день и пробыть дольше.
Весь вечер в Караван-сарае было очень жарко. Сидели мы у палатки сестер с лампой. Комаров и мух у нас мало, но жучки не давали покоя, но несколько вдруг забивалось под чепчик. После ужина с сестрой Бондаревой обошли лагерь, нашли, что мало наружных фонарей, на другой день их прибавили.
Лагерь, как я уже писала, широко раскинулся на поляне, окруженной горами и скалами. Напротив лагеря, на другом берегу речки Акстафы, которая бежит у самого шоссе возвышается уступами гора и на более широких уступах засеянные поля и сенокосы, а подымаясь выше, гора оканчивается грозными скалами. Немного грустный вид давала поляне высокая, но совершенно засохшая трава. За кухней, которая у самого шоссе, разбросаны в недалеком расстоянии разные наметы, офицерские палатки, шалаши из сучьев и палатка Красного Креста, в них помещаются все служащие при госпитале, аптека, цейхгауз и проч.
Вечером я еще обошла с главным доктором всех больных.
На другой день утром я пошла прямо в хирургическое отделение с сестрой Гнедковой, которая там перевязывает, записать и дать деньги помороженным и раненым. Потом обошла и прочие отделения. Слава Богу! Больных мало, а докторов много.
В этот день отправляли на стоянку 22 чел., и я пошла к цейхгаузу. Там у столика сидели: сестра Иностранцева и офицер с завязанным глазом, он был ранен в самом начале кампании и с прошлого года лежал в Делижане (теперь вещевым комиссаром). Перед ними два унтер-офицера развязывали то белые холщевые мешки, то свернутые шинели, завязанные башлыками. Они громко читали фамилию того, кому принадлежит связка; если нет сапог, то комиссар записывает, что такому-то надо выдать; если нет белья, то сестра записывает имя и фамилию и что надо дать.
От цейхгауза я пошла со смотрителем в кухню. Обед был хорош: куриный суп вкусен, молочная каша хорошо размешана и сварена. Но цинготная порция неудовлетворительна: капусты нет, только лук, крошеная говядина, квас, уксус, горчица; последних очень мало, но смотритель велел прибавить.
Из кухни прошли в прачечную. Прачки очень довольны, что белье все бумажное, его гораздо легче мыть и оно красивее.
Все недавно сформированные госпитали имеет такое белье, и у нас в № 63 все бумажное, даже простыни. Потом я пошла в аптеку, вот если б ты видела, то никак бы не догадалась, что мы тут делаем. Я и со мною двое докторов, и аптекарь, мы ходим вокруг палатки, где аптека; у одного из них склянка, и он льет на землю какую-то жидкость, а у другого что-то болтается на нитке; мы часто наклоняемся к земле, походили, поглядели. Наконец один сказал: нет, охота неудачная – не нашли ни одного тарантула. А их тут много водится и их ловят, наливая спирт в круглое отверстие, в котором предполагают, что находится тарантул, и он оттуда сейчас же вылезает, или опускают восковой шарик и тарантул ухватывается за него своими лапками, так его и вытаскивают. В утешение неудавшейся охоте мне показывали в банке, в спирту, и обещали подарить двух фаланг. Какие у них злые, противные физиономии, нельзя себе представить, чтоб у насекомого могло быть такое выражение.
Вернулась в нашу палатку, но скоро раздался свисток, призывающий к обеду. Здесь все обедают вместе. Заведует этим управляющий аптекой, и по истечении месяца он рассчитывает, на артельном основании, сколько каждый должен заплатить. Иначе в этом пустынном месте нельзя устроиться. Он должен посылать в аулы доставать провизию, а все аулы довольно далеко, так что ему очень много хлопот.
Обедало нас 22 человека. Обед был очень хорош.
Мы уговорились, когда все кончат свои занятия, идти на ту сторону Акстафы. Мне говорили, что с горы, где сенокос, очень хорош вид на лагерь, и видно все его расположение.
20-го утро серенькое, но теплое, так тихо, что не один листочек не шевелится; белый флаг с красным крестом висит неподвижно у древка. Сестры пошли по своим отделениям: больных не много, всего 156 человека.
По мере того, как кончалась визитация, из палаток выходили больные: кто с повязанной головой, кто с завязанным глазом, кто хромая насилу идет, опираясь на палку, а кто и на двух костылях – все они направляются в серединный угол лагеря. И я пошла туда же. Там стоял стол, покрытый белой скатертью; на столе два образа и свечи; перед столом стоит священник в очень скромной, но красивой ризе коричневой, вместо галунов синие ленты. Ильин день, служат обедницу; четыре солдата поют очень стройно, а все другие, положив на стол свои заветные копейки, усердно молятся за Царя и за мир, и за все Христолюбивое воинство. И я усердно помолилась, как это было умилительно. Служба кончилась, зазвенел колокольчик, приехала почтовая тройка, и я уехала в Делижан.

0

52


Лагерь, 27-го июля.

На днях был у нас М. Н. Толстой. Я пришла на почту, а он проехал ко мне. Я решилась, чтоб с ним не разойтись, ждать его против почты у воинского начальника. Но за мной прислали фаэтон, с приглашением обедать у доктора Куласовского вместе с М. Н. Толстым. С ним был его секретарь.

И мы все толковали о разных распоряженьях, о норме, которую они выработали, т. е. сколько золотников надо давать. Я соглашаюсь, что это можно определить для табака, даже сахара, но для чая невозможно. Что тогда надо, чтоб они во всякой местности химически разложили воду, чтоб исследована была, и удобоваримость чая, который иногда бывает очень порядочный, а иногда и очень плохой, и его необходимо класть больше. В иной местности вода так нехороша, что необходимо класть больше чая, в Чуруслане сестры должны прибавлять в чай соду. Нас давно упрекают, что у нас много выходит чая, но это совершенно не произвольно, а по качеству чая и воды.
Еще говорили, что мы не должны давать чай служителям. Я даже об этом писала Д. С. Старосельскому, приводя ему слова Св. Писания: да не заградиши устен вола молотяща. У нас и так много занемогало и умирало служителей. В военно-временных госпиталях на содержанье служителей отпускалось больше; в нумерных, но тоже открытых на военное время, гораздо меньше. В акстафинском полугоспитале, так как он постоянный, то на служителей (кроме крупы и муки, которые давались всем равно) на говядину, капусту, соль отпускалось по 3 копейки на человека! Перед закрытием госпиталя эту сумму несколько увеличили.
От д-ра Куласовского я пошла на горы, чтоб узнать, можно ли сестре Тихомировой по состоянию госпиталя поручить всех больных сестре Пузыревской и ехать со мной в Караклисе. Я давно обещала взять ее с собой, но ей все нельзя было уехать; на этот же раз она могла отлучиться, и я ей сказала, чтоб она пришла пораньше.
Встала я в 6 часов, все приготовила: рубашки, кисеты и проч. К восьми часам приехал мой тарантас, но уехать рано не удалось. Пришел Д. Куласовский, просил подождать свидетельств для тех, которые увольняются в неспособные, поручая мне отвезти их для подписи к генералу Мищенко на Гамзечиманскую санитарную стоянку, где он лечился, и куда мы прямо ехали. Несмотря на эту задержку, в половине одиннадцатого мы там были. Не знаю, как бы тебе описать попонятнее это место, оно – не доезжая версты три до первой станции Гамзечиман. С одной стороны горы совершенно ушли вдаль, и образовалась поляна, слегка поднимающаяся в гору. У самого шоссе, которое тоже идет по склону небольшой горы, бежит наша же речка Акстафа, но уже не такая бурная и широкая как у нас. С версту от шоссе расположен лагерь, несколько больших наметов Красного Креста и четыре ряда маленьких солдатских палаток. На речке – мост для пешеходов, но мы переехали ее вброд и сейчас вышли из экипажа, и пошли к беседке или, точнее сказать, навесу, как всегда бывает над источниками, отделано очень хорошо, даже есть лавочки.
Вода сильно бьет пузырями из-под камней, которые все покрыты оранжевым осадком, вкус железно-щелочный.
На этой стоянке лечат цинготных и анемиков, они пьют по нескольку стаканов в день. Находят, что больные отлично поправляются.
Тут теперь тоже живет и лечится полковник Морозов.
Купание устроено не из минеральной воды; вырыт род бассейна и через него бежит и журчит, наполняя его, вода горнего холодного ручья. Узнав, что мы тут, полковник Морозов пришел к нам и настаивал, чтобы мы остались у них обедать, и хотя мне очень хотелось пораньше приехать в Караклис, но я согласилась остаться, и он отослал наших лошадей обратно в Делижан. Пришел и доктор, я его уже видела у д-ра Куласовского. очень живой, веселый. Мы с ним обошли все палатки, я отыскала своих знакомых больных из Делижана и Караван-сарая. Здесь только в одной палатке Красного Креста есть койки, тут лежат самые слабые, больные. На этой стоянке также 25 коров. Молоко назначается доктором тем больным, которым он находит это нужным. Ходили на кухню, пробовали пищу – она хороша. Потом мы пообедали, послали за лошадьми на станцию и, не останавливаясь, на ней проехали прямо в Караклис. Но было уже поздно, я не имела времени идти в соединенный госпиталь. Но сестры пришли ко мне с просьбами об отпусках, переменах и проч. Но я просила их продолжать теперь служить по-прежнему, так как мы ждем больших перемен и уведомления от доктора Реммерта.
В восемь часов утра я пошла в соединенный госпиталь, их всех наших госпиталей в нем всего больше больных. А так как сегодня утром получена в постоянном госпитале телеграмма, чтоб он немедленно сдал всех своих больных в соединенный госпиталь, то будет до 400 человек, а в постоянный будут присланы, как написано в телеграмме, главные больные (следует читать – глазные).
Придя в лагерь, пошла прямо в операционную палатку, там познакомилась с главным доктором Гольбеком. Были операции: amputation cruris (ампутация ноги – с лат. ред.) и потом несколько небольших. Сестры помогали при всех операциях. Потом с главным доктором и сестрами пошли в хирургическое отделение. Помороженных 36 человек, есть с отнятой стопой и один, у которого обе ноги отняты, и он уже поправляется! Надо было всех записать и сообразить, кому сколько дать. Но прежде пошла с главным доктором на кухню. Сестра Зур очень усердно и добросовестно исполняет свою тяжелую обязанность – находится там все время, пока готовится пища. Порции и обед были хороши, было даже 90 котлет (а в других госпиталях из этого большие затруднения), белый хлеб отличный.
Потом пошла в палатку с главным доктором, надо было говорить с ним о разных делах. После этого разговора спешила раздать деньги, очень желала застать больных полугоспиталя в прежнем помещении, чтоб им так же дать деньги и кисеты из тех, которые ты прислала, я сберегла несколько для моих старых знакомых в Караклисе. Ваши кисеты очень красивы, и больные ими очень довольны.

Лагерь, 30-го июля.

Сегодня меня беспрестанно перебивают. 15 человек назначены в неспособные и отправляются на родину, они приходят ко мне за рубашками. Да и кроме них, если я сижу в открытой палатке, то беспрестанно ко мне приходят наши больные, то придут двое просить бумаги и конвертов, то придет с запечатанном письмом, спрашивая очень наивно: когда оно дойдет в какой-нибудь Уржум? Приходят попросить книжек, кисетов или хоть лоскуточков и ниточек, чтоб их сшить. А вот, наконец, один пришел просить перламутровых пуговок для рубашки, очень была рад, что могла дать ему.
24-го июля у нас в Делижане справляли «Маёвку»* (весенняя увеселительная прогулка за город – устар.), и на Кавказе всегда справляют как первый праздник весны. Но за погодой и разными делами праздновали Май в июле. Сначала говорили, что «Маёвка» будет в очень скромных размерах, но потом вышло так, что был весь Делижан и его окрестности, т. е. были с обеих стоянок, из Редькина лагеря, так называется место, где здешние дачи, верст за 6 от Делижана. Если считать с детьми, то было до 105 человек. Место было выбрано очень хорошенькое, по Эриванской дороге, в лесу на площадке, пройдя речку Головиновку, на которой устроили мост. Сделали ступени по горе. Был намет для дам, палатки для самоваров, провизии. К 12 часам многие уже приехали. Чай, кофей, закуска. Потом обед и опять чай. Гремела музыка. Иные играли в карты, другие танцевали, гуляли или сидели на диванах и коврах, наслаждаясь лесной прохладой.
Туалеты самые разнообразные: были дамы, одетые очень нарядно, а другие совсем по-летнему и по-деревенски; была генеральша в брильянтах и грузинская попадья в своем красивом национальном головном уборе, доктора и все военные в белых кителях, что дает праздничный вид.
Когда стемнело, зажгли фонари и костры, а по временам все фантастически освещалось зеленым и красным огнем. Погода была очень хороша. К 11-ти часам все разъехались.
Меня перебили. Телеграмма от А. А. Реммерта. Вот она слово в слово: «Государыня Великая Княгиня, радуясь видеть вас в Боржоме, поручила мне просить вас по вашем выезде из Делижана приехать к Ее Высочеству, оставив в Тифлисе на время вашего пребывания в Боржоме, отправляющихся с вами сестер. По приказанию Ее Высочества к 15-му августа все сестры госпиталей, расположенных по линии от Поти до Большого Караклиса включительно, должны быть уволены с производством им содержанья по 1-ое сентября». Меня очень удивило такое скорое решение нашей участи, я не думала, чтоб так скоро нашли, что можно обходиться без сестер, а, напротив, полагала, что будут просить желающих оставаться здесь до совершенно закрытия военно-временных госпиталей. Итак, в половине августа мы все уедем. Надо будет все устроить для этого. А теперь пойду сообщить телеграмму д-ру Финну, д-ру Куласовскому и сестрам.

Лагерь, 4-го августа.

Вчера пришел к нам транспорт 200 человек, много здоровых, есть хромые, но лежачих нет. Сегодня у нас совсем повеяло миром: сейчас прочла в газетах, что какой-то уполномоченный турок приехал в Боржом к Великому князю, чтоб уговориться на счет сдачи Батума.
Получена телеграмма об ополченцах и призывных, велено составлять о них списки, это значит, что они скоро будут распущены.
Видела сейчас полковника Морозова, он подтвердил, что Батум будет, наверно, сдан. Он также сказал, что его вызывают экстренно в Тифлис, чтоб все устроить для возвращения войск. Здесь все переводится на мирное положение. Когда полковник Морозов вернется, то мы будем знать, когда нам пришлют экипажи из Тифлиса, и я соберу сестер и, даст Бог, пустимся в путь. Но мне было бы легче оставить наши госпитали, если бы хоть несколько сестер оставались здесь, а то больные очень грустят, что мы уезжаем.

Лагерь, 8-го августа.

Сегодня мне очень много дела. Надо написать отчет всего прихода и расхода за все 13-ть месяцев нашего пребывания здесь. А все утро провожу в хирургическом отделении, сначала перевязывая в четырех палатках, потом с доктором Исаковым идем перевязывать новооперированных. а после этой перевязки начинаются операции. Вчера было две операции – небольшие, но сложные. Хлороформ дурно действует от того ли, что он не хорош, или оттого, что больные много пили прежде водки?
Всех новооперированных мы перевязываем по методе Листера, при постоянной пульверизацииxvi. Только к двум часам кончаются у нас операции.

Доктор Исаков недавно перешел к нам из Караклиса, я его еще там знала, он занимался в хирургическом отделении с большим успехом.
После обеда ходила в Малоканскую слободку к Н. Т. Кущеву, надеялась для окончания взять у него побольше для наших больных; ничего особенного не нашла, взяла только карболизированной марли, пульверизаторов, да хересу для оперированных.
Дня два тому назад А. И. Куласовский приходил ко мне с приглашением на обед 12-го числа и просил передать это приглашение всем сестрам моего Петербурского отряда – это прощальный обед, который нам дают доктора и главные ординаторы всех госпиталей, где находятся сестры.
В этом обеде, разумеется, участвуют только те доктора и прочие, которые этого желали. Сестры из Караклиса, Караван-сарая и Чуруслана должны приехать сюда.

Лагерь, 13-го августа.

Полагала я сегодня уехать, но мальпост не приехал. Итак, вот тебе описание нашего прощального обеда. На первой площадке, поднявшись в гору, где прошлого года было наше третье отделение, были поставлены два большие намета Красного Креста, один за другим, так что они составили очень большую залу, в которой был накрыт стол покоем. Наружность палаток была украшена деревьями и гирляндами из дубовых и сосновых веток, что было очень красиво, а у входа в палатку стояли большие олеандры в полном цвете.
В два часа доктор Куласовский приехал за мной. Все сестры уже были там. День был не жаркий, легкие облака закрывали солнце. Вид с этой возвышенности на Делижан очень хорош, именно можно было прощаться с ним.
Нас было около 60-ти человек, кроме сестер были только три дамы: г-жа Куласовская, как хозяйка, и две ее приятельницы.
После обильной закуски, поставленной на двух столах, мы сели за стол. Я посередине, против меня доктор Куласовский. Музыка играла во все время обеда. Когда налили шампанское, доктор Куласовский встал, и мы тоже встали, и он мне сказал речь, которую потом и отдал, она подписана 7-ю главными врачами. Хотя я чувствую, что никак не заслуживаю всего слишком лестного, что мне было сказано в этой речи, но все же могу думать, что был полезна, и что я тоже внесла свою лепту в великую сумму всех жертв, которые были принесены в это грустное и славное время.
После тоста за мое здоровье пили за здоровье сестер. Я пошла их целовать и благодарить за те лестные отзывы, которые они мне заслужили усердным исполнением своих трудных обязанностей. После этого пошли тосты за докторов всех вместе и в особенности за смотрителей с желанием, чтобы они добросовестно исполняли свои обязанности и хорошо кормили наших больных, за инженеров, которые устраивают дороги, по которым больным покойнее ехать и проч. Во время этих тостов меня вызывали, пришли со стоянки шесть фельдфебелей поблагодарить и проститься.
После обеда мы все сели на приготовленную эстраду, чтоб на память этого дня снять фотографию. Не знаю, каким случаем уже несколько дней здесь живет фотограф из Эривани.
Мне обещали прислать, но боюсь, что будет неудачна, судя по негативу.
На столы, где прежде была закуска, поставили десерт: конфекты, фрукты, подавали чай, кофе. То играла музыка, то пели хором русские и малороссийские песни.
В девятом часу мы ушли, и еще вечером я все уложила. До обеда я раздала больным все, что у меня было, до последнего лоскутка. Итак, теперь нечего и делать, сижу и жду экипажа. Посылаю тебе обе речи: д. Куласовского и д. Бобста.

Тифлис, 15-го августа.

Вот я и кончила свое служенье. Вот я и в Тифлисе. Очень рада, что не уехала прежде, что дожила до конца. Теперь из 60-ти госпиталей останется только 17.
В ночь на 14-е приехал экипаж. В 7 часов утра Н. Т. Кущев пришел ко мне, и приехала почтовая карета четверней. Я взяла с собой сестру Леман и еще двух сестер, и в 8-м часов мы выехали. Явился ко мне верхом в параде, как казаки провожали шаха, мой постоянный, верный спутник, казак Василий; он провожал меня до первой станции. У меня открытый лист, и я брала казака на каждой станции.
Мы подвигались довольно медленно вперед; надо было остановиться на Стоянке, в Чуруслане, в Караван-сарае.
Все сестры должны тоже выезжать в эти дни, одни после других.
В Караван-сарае мы завтракали или, лучше сказать, пообедали у доктора Поржницкого и пустились дальше уже без замедления. До Акстафы мы ехали прекрасно, а тут пошло отвратительное шоссе, да и не шоссе, по которому совсем уже нельзя ехать, а едут около, по грязи и рытвинам, мосты сломаны, надо их объезжать, спускаясь в овраги, так что наш кондуктор заставлял нас выходить из экипажа.
Приехали на станцию, было еще немного света, но пришлось остановиться, и кондуктор, и станционный смотритель говорили, что нельзя пускаться дальше – дорога ужасная, а ночи здесь очень темные, и все останавливаются на этой станции. Еще же давно идет слух, что тут по ночам ходит шайка разбойников, в 50 и даже в 100 человек, я этому не очень верю. Но как там почта ночует, то и мы ночевали, но не спали – было жарко, комаров гибель.
И только что стало немного рассветать, мы пустились в дорогу. Сюда приехали в час. Нам были приготовлены нумера в гостинице, куда нас прямо и привезли.
Был у меня Т. И. Мулин, обещал завтра дать мне знать, когда Д. С. Старосельский едет в Боржом.
Я собираюсь ехать с ним, что гораздо приятнее и удобнее.
Как шумно, жарко, душно в Тифлисе. и я вспомнила с сожалением свой намет в лагере, в лесу, где такой свежий, приятный воздух.

Боржом, 17-го августа.

Вот откуда я пишу тебе, но если б не шел дождь, то я пошла бы гулять. С балкона Кавалерского дома, где я теперь, такой хорошенький вид: дорожки. клумбы с цветами так заманчивы, но дождь сеет, и я пишу в ожидании экипажа, чтоб ехать во дворец к Великой Княгине.
Вчера все утро ждала Мулина с ответом от Д. С. Старосельского, вышла из терпения, послала за мушой. Муши исполняют здесь все комиссии, и какие ужасные тяжести они переносят! Явился муша, я дала ему записку к Т. И. Мулину. В ответ явился он сам с очень любезной запиской от Д. С. Старосельского, что он рад меня проводить.
Я пообедала, приготовилась, и опять надо было ждать Мулина с фаэтоном, так как он меня провожает до станции, где мы соединимся с Д. С. Старосельским. Как я боюсь, что он опоздает. Железная дорога от гостиницы очень далеко. Да зато уж мы и скакали! Но приехали еще довольно рано.
Дебаркадер маленький, низенький, вагоны некрасивы. Не доезжая до второй станции Мцхет, у бараков мы встретили Д. С. Старосельского. очень была рада и могла с ним обо всем переговорить, но говорят очень трудно, вагоны ужасно гремят. Ехали мы довольно долго, это товарно-пассажирский поезд.
На станции Гори пили чай, а в 12 часов ночи, покуда нам закладывали коляску, поужинали и поехали в Боржом. Ночь была темная, тучи нависли, тут 27 верст, по середине станция. Но Д. С. Старосельскому не было остановки, сейчас заложили лошадей. Мы въехали в Боржомское ущелье, и стало еще темнее. Очень жаль, что не могла его видеть, говорят, что оно очень красиво.
В четвертом часу мы приехали в Боржом прямо к Кавалерскому дому, и меня отвели в хорошенькие комнаты.
Сейчас прислали за мной, еду к Великой Княгине. Окончу вечером.
Великая княгиня приняла меня очень милостиво, много обо всем расспрашивала.
Я пробыла у Ее Высочества час и три четверти. Великий Князь Михаил Николаевич принес мне медаль. Итак, теперь у меня их триxvii. Но мне было особенно приятно, что Ее Высочество сказала, что она очень довольна всем нашим отрядом. Я уехала, а в четвертом часу опять поехала во дворец к обеду. Тут были Д. С. Старосельский, генерал Петерс,

М. Н. Толстой – это мне знакомые, и еще другие военные.
Великий Князь скоро пришел и позвал в залу. Там была Великая Княгиня и все семейство, какое красивое семейство! Шесть сыновей, самый младший, Алексей Михайловичxviii, двух с половиной лет – прелесть, что за мальчик! Великая Княжна очень хороша, я все на нее любовалась, такое приятное выражение.

Хотя погода и хмурилась, но дождя не было, и после обеда поехали кататься (чего я очень желала). Великий Князь, Великая Княгиня, Великая княжна и я. Что за милое место Боржом, как красиво! Как разнообразно: то узкое ущелье, голые скалы, то цветы, белые акации, айлантусы, красивые плакучие ивы, спускающие свои длинные ветки к широкой Куре, то бурно бегущая по камням Боржанка. Дачи разной архитектуры, то возвышающиеся над зеленью, то совершенно закрытые деревьями. Проехали мимо Минеральных Вод и далее, покуда дорога была довольно широка для большого ландо. Ездили и на черную речку, где бараки для больных. Мы тут остановились. Великий Князь и Великая Княгиня расспрашивали о больных, подошедших к экипажу докторов и смотрителя.
По временам солнце очень эффектно освещало красивый Боржом.
Великий Князь, как самый радушный, приветливый помещик, мне все показывал.
Катались мы около двух часов, и их Высочества завезли меня домой.
Очень рада, что Д. С. Старосельский не кончил свои дела, и мы поедем не сегодня вечером, а завтра в половине дня.
Пришел ко мне М. Н. Толстой: пил со мной чай и просидел часа два.
Так как здесь есть почта, то это письмо пошлю прямо отсюда.

Тифлис, 21-го августа.

Прежде всего, окончу мой рассказ о Боржоме. На другое утро встала в 8-мь часов. Солнце блестит, погода великолепная – сердце не выдержало, и я отправилась пешком в сопровождении горничной в бараки, где больница или, лучше сказать, военно-временной госпиталь, какого нумера не помню. Это около двух верст, дорога, шоссе, все идет вдоль Куры.
Смотритель, который видел меня накануне с Их Высочествами, разумеется, с большой предупредительностью мне все показывал. Устройство прекрасное, место уединенное, красивое. Больных не много. Есть офицеры, страдающие до сих пор от ран, и одному только что сделана ампутация.
Когда я вернулась, мне подали виды Боржома от Ее Высочества. Вчера, когда мы катались, я говорила, что Боржом мне очень нравится, и что в Тифлисе я поищу боржомские виды; это любезное внимание меня очень тронуло.
Я так рано пришла домой, что могла отдохнуть до 12-ти часов, когда надо было ехать завтракать к Их Высочествам.
После завтрака Великая Княгиня и все Августейшее семейство и я сидели на небольшой эспланаде возле дворца, очень красиво устроенной. Но я очень боялась опоздать к поезду и поглядывала на часы. Великая Княгиня это заметила и очень любезно сказала: «Вы боитесь опоздать. Я сейчас велю сказать Великому Князю. Он хотел с вами проститься». Его высочество пришел и очень милостиво опять благодарил меня и сам проводил до коляски.
Да, точно, Боржомское ущелье очень красиво – все вдоль Куры, есть места преоригинальные, вдруг огромная скала совершенно преграждает ее течение, и она поворачивает прямым углом. Растительность разнообразнее, чем у нас в Делижане: плющ, дикий виноград, все горы покрыты высоким строевым лесом. Тут все живут лесопромышленники, и так странно в этих красивых южных местностях видеть деревянные домики и прочие строенья, которые так и напоминают берега Сквири и Тверцы.
Вечером довольно поздно приехали в Тифлис. Теперь уже все сестры собрались, но когда поедем отсюда не могу сказать верно.

Пароход «Юнона», Черное море между Поти и Феодосией, 27-го августа.
Не пугайся, прочитав этот замысловатый заголовок, так как это письмо попадет на почту только в Севастополе, то мы будем уже на твердой земле. В Севастополе я собираюсь пробыть сутки или двое. Теперь пишу тебе на досуге, несмотря на качание, которое несколько мешает писать.
Пароход, на котором я тебе пишу, шел только в субботу 26-го, и нам пришлось его ждать.
Ходят два парохода в неделю из Поти, но один заходит во все самые маленькие порты, и поэтому путешествие очень продолжительно. А мы, выехавши вчера, завтра будем в Севастополе.
Итак, после моего последнего письма мы еще три дня прожили в Тифлисе, ходили для рассеянья за Майдан (Армянский базар) в темные ряды, там продают ковры и разные персидские изделия, золотые и серебряные вещи, которые тут же выделывают.
Ходят странные фигуры, обвешанные азиатскими и европейскими товарами. Все говорят на разных языках или так ломают русские слова, что ничего не поймешь.
Если купишь в лавке, то просят дать шаур, пять копеек, сторожу, другого жалованья у него нет.
Накануне нашего отъезда я и все сестры ходили во время вечерни в Сионский собор, просили отслужить нам молебен в путь шествующим и поклонились здешней очень чтимой святыни – кресту из виноградной лозы, связанному волосами святой Равноапостольной Нины, просветительницы Грузии.
Из Тифлиса мы уехали в пятницу утром по Поти-Тифлисской железной дороге. До Сурама дорога идет по берегу Куры, несколько раз переходит с одного берега на другой.
Горы некрасивы, обнажены, есть и песчаные, кое-где видны деревни, сады, виноградники.
С Сурама начинается подъем – едут тихо. Но я не сумею описать всего разнообразия видов, которые ежеминутно сменяются: то едешь в узком ущелье между двумя горами, покрытыми лесом, то вдруг крутой поворот (вагоны часто идут несколько наклоненные), – и быстро летишь на краю пропасти, где в глубине шумит горная речка. Но вот опять узко сошлись две скалы, фантастически изорванные взрывами пороха, который один мог здесь открыть путь. Вдруг увидишь между скал зеленую площадку; на ней: домик, виноградник и даже на крутых местах маис. Не понимаю, как они тут могут работать. Опять подъезжаем к скалам, они совсем загородили проезд; машина и весь поезд нырнули в тоннель. Их на дороге несколько, они не длинны, но когда в середине, то совсем темно.
Станция Поти на самом высоком месте перевала – красивая, но дикая местность; станция хорошенькая; тут два нумерных госпиталя, но уже находят, что становится очень холодно и сыро. От Поти начинается спуск, едут тихо, тормозят. Виды тоже прекрасные, но дождь шел несколько раз и мешал нам ими любоваться.
Наконец мы спустились на болотистую равнину, и так как это было после дождя, то все канавы были переполнены водой, и вода покрывала бесконечные поля кукурузы, так что они походили более на болото с тростником, чем на обработанные поля.
В Поти мы приехали в десятом часу при яркой луне и прекрасной погоде. Нам были приготовлены, по приказанию Д. С. Старосельского, фаэтоны и нумера в гостинице.
Гостиница очень плохая и в ней очень сыро, и когда я это заметила, то мне очень спокойно отвечали, что в Поти везде сыро.
Потийский порт самый скверный, какой есть на свете, надо прежде сесть на маленький пароход. Но не думай, что он очень мал, как те, что ходят по Неве; он довольно велик, чтобы поднять весь груз и всех пассажиров, которые должны ехать на большом пароходе.
Большой пароход стоит на рейде, потому что не может пройти Рионский бар, где мели и большой прибой. Вот когда мы туда доехали, начало нас качать, а всего хуже было, когда стали подходить к «Юноне»; она гораздо выше парохода, на котором мы были, и мы то об нее ударимся, то опять разойдемся. Опустили подушки между пароходами, чтобы смягчить удары. То кричат: «Подтяни!», то: «Отдай!». Вот тут-то пошла суматоха: кого укачало до морской болезни, кто так перепугался, что кричит: «ни за что не поеду! Лучше вернуться!» Бедная молоденькая докторша с двумя маленькими детьми плачет, муж ее уговаривает, солдаты, которые отправляются на родину, говорят: «лучше б было идти пешком на Владикавказ».
Пройти по пароходу очень трудно, так и падаешь. Но что меня пугало, так это переход на «Юнону». Положены доски с прибитыми к ним дощечками, как это всегда делается, но они в постоянном движении: когда наш пароход поднимается, доски лежат горизонтально, когда он опускается – всход очень крут, но по два человека стоят вверху и внизу и так ловко подхватывают, что переход гораздо легче, чем кажется.
Долго мы тут стояли, пока все перешли и перегрузили багаж и разные товары. На «Юноне» совсем не так качает.
Погода прекрасная, и все заболевшие от качки поправляются.
Каюта, где я пишу, красивая: диваны, столы, фортепиано, но спальные каюты малы, мне очень хорошо, потому что я одна там, где должно быть четырем.
29-го августа. Вчера погода была хорошая, хотя был маленький дождь; ветер небольшой, но противный, шли тихо, так как шли только на парах, а парусов нельзя поднять.
У меня оставались пожертвованные деньги. После обеда я заказала в буфете для всех солдат, которые с нами едут, по стакану чая; их было 360 человек.
Ночью, в 12 часов, мы пришли в Феодосию; ночь была лунная, великолепная! Приняли на борт еще 200 солдат и много пассажиров и в числе их Айвазовского, с которым сегодня возобновила знакомство. Он вспомнил, что видел тебя в Екатеринин день у Княжевич и пили за мое здоровье. Очень любезно он показывает и называет мне все места, мимо которых мы проходим. Останавливались против Ялты на один час.
Я бы не узнала прежней Ялты, так много теперь больших строений.
Идем очень близко у берегов Крыма, как они красивы! Скоро Севастополь!

Севастополь, 29-го августа.

Не знаю, как объяснить тебе, что я чувствовала, подъезжая в Севастополю: нетерпение увидеть его, воспоминание всего, давно прошедшего, – а сердце сжималось, точно я приближалась к родным могилам.
Показалась Константиновская батарея, на ней, бывало, выкидывали белый флаг, и ехала лодочка с парламентером. Вспомнилось, как выстрелы с нее гулко и звучно раздавались.
Вот и Михайловская батарея. Но нашу южную сторону нельзя узнать, только Графская пристань та же, что была.
Пристали не к ней, но к каким-то деревянным мосткам, пошла суматоха приезда.
Только четыре сестры пожелали, так же как и я, остаться в Севастополе, а другие начали хлопотать о скорейшем переезде на железную дорогу, о чемоданах и проч.
Я должна бы была принять участие в этой прозаической суете, но не могла. Выйдя на площадь, я искала глазами дом собрания, где я провела столько дней и ночей. Посмотрела направо: на месте мрачной Николаевской батареи, нашего последнего убежища, настроены какие-то маленькие домики и лавочки.
Сестры уехали, а мы с трудом нашли маленький нумер; очень много военных.
Наш пароход пришел в Севастополь позднее обыкновенного, часов в пять.
Вчера вечер был чудный – мы ходили по Севастополю. За каким-то небольшим строением, где помещается фотография, я отыскала невысокие и развалившиеся стены нашей залы собрания, в ней растут большие деревья и кусты.
Фотограф очень удивился, когда, войдя к нему на место, чтобы спросить рисунки, я прошла далее через его комнаты посмотреть на развалины. Как их много!
Пошли мы потом по Екатерининской улице, даже угловой дом стоит без крыши, без окон.
Собор хорошо отстроен, несколько домов направо отделаны, но, пройдя еще немного, все в развалинах, их размыло дождем, мало высоких, везде между них деревья, кусты, – грустный, печальный вид.
Не могли мы выбрать лучшего дня, как сегодня, чтоб посетить наше стотысячное кладбище – сегодня день поминовения воинов, на брани убиенных.
Кладбище на Северной. Надо проехать бухту, идти версты полторы, подняться на пригорок, наверху которого церковь; как она хорошо отвечает своему назначению Надгробного Памятника.
По всей возвышенности между зелени деревьев видны монументы; есть памятники с именами, но всего больше и всего трогательнее кресты красивых различных форм на пьедесталах, на которых написано: Братская могила.
Я сама видела, когда мы должны были оставить южную сторону и перейти на северную, как клали в могилы по 60 и более бесстрашных защитников Севастополя.
Мы пришли к самой панихиде. Можешь себе представить, с каким чувством слушалось в этой церкви «Вечная память!».
Сейчас пойдем в музей, вечером объедем места, где были бастионы, где был № 4-й, там разбивают сад.
Прошло 23 года, а все еще Севастополь город развалин – тяжело! Грустно!..
Бог милостив, до скорого свиданья.

  Комментарии к тексту.

i Старосельский Дмитрий Семенович – (1832-1884) – генерал-лейтенант; учился в дворянском полку, служил на Кавказе; был сенатором и начальником главного управления наместника кавказского (1878 – 1884) («Русский биографический словарь»).

ii Ольга Фёдоровна (урождённая Цецилия Августа, принцесса и маркграфиня Баденская; 20 сентября 1839, Карлсруэ, Баден — 12 апреля 1891, Харьков, Российская империя) — российская великая княгиня, супруга великого князя Михаила Николаевича. Младшая дочь великого герцога Леопольда Баденского и Софии Вильгельмины Шведской, племянница императрицы Елизаветы Алексеевны. В 1864 году великая княгиня Ольга Фёдоровна в Тифлисе, в значительной степени на личные средства, организовала женское училище I-го разряда, позднее переименованное в Первую Тифлисскую Великой княгини Ольги Фёдоровны женскую гимназию. Позднее появилась и прогимназия. При участии Ольги Фёдоровны существовала и первая осетинская школа для девочек. Созданная в 1866 году протоиреем Алексеем Колиевым во Владикавказе, позднее по распоряжению председателя «Общества восстановления христианства на Кавказе» великого князя Михаила Николаевича школа была преобразована и принята под покровительство великой княгини Ольги Фёдоровны. Школа стала именоваться Осетинским Ольгинским приютом.

iii Михаил Николаевич Толстой (1929-1887). Участвовал в Русско-турецкой войне 1877-1878 гг. Был инспектором госпиталей и учреждений Красного креста. Правнук М.И. Кутузова, дальний родственник Е.М. Бакуниной.

iv Александр Фёдорович (Фридрихович) фон Петерс (1836—1895) — генерал-лейтенант, сенатор, герой русско-турецкой войны 1877—1878 годов. за боевые отличия во время русско-турецкой войны Петерс был награждён золотой саблей с надписью «За храбрость» (28 марта 1878 года) и орденом св. Владимира 3-й степени с мечами (в 1878 году). 14 апреля 1879 года зачислен в Свиту Его Величества.

v Вдова графа Модеста Андреевича Корфа, учившегося в лицее вместе с Пушкиным. М.А. Корф был директором императорской публичной библиотеки.

vi Принцесса Ольденбургская Евгения Максимильяновна, внучка Николая I (дочь герцога М. Лейхтенбургского и вел. кн. Марии Николаевны), жена принца А.П. Ольденбургского. Состояла покровительницей попечительного комитета о сестрах Красного Креста.

vii Карл Иванович Рабус (1800 – 1857) – русский художник, много писал видов Москвы и ее окрестностей.

viii Дача родителей Е.М. Бакуниной «Уютное» под Москвой в Бутырках.

ix Диссеминация – в данном случае это распространение знаний о болезни и борьбе с ней до аудитории.

x Михаил Николаевич Загоскин (1789-1852) – русский писатель, друг семьи Бакуниных.

xi Иван Егорович Лорис-Меликов (1834—1878) — генерал-майор, участник Кавказских походов и русско-турецкой войны 1877—1878 годов.

xii Шелеметьев Николай Васильевич генерал-майор погиб 18 января 1887 года.

xiii Великая княгиня Александра Федоровна (1838-1900) – жена великого князя Николая Николаевича, сына Николая I. Во время русско-турецкой войны на собственные средства организовала санитарный отряд.

xiv В мае 1878 года состоялся визит в Петербург персидского шаха Насср-Эдина , который имел важное политическое значение, поскольку в шаха лице Россия надеялась найти союзника в случае войны с Англией

xv Видимо это члены семьи Владислава Максимовича Княжевича с которым Бакунины были связаны многолетними дружескими узами. В 1850-х годах сестры Екатерина и Прасковья Бакунина отдыхали на даче Княжевича в Крыму.

xviПульверизация — распыление жидкости помощью особого прибора, пульверизатора; производится с разными целями, например очищения воздуха, обеззараживания ран.

xvii Из этой фразы понятно, что Екатерина Бакунина получила третью медаль «В память русско-турецкой войны 1877-1878» (темно-бронзовая, на андреевско-георгиевской ленте, для сестер милосердия, находившихся в войсках и неподвергавшихся опасности). Две первые медали получены были за участие в Крымской войне и обороне Севастополя.

xviiiАлексей Михайлович, великий князь (1875 – 1895) – был болезненным мальчиком и умер от чахотки, развившейся после пневмонии в 19 лет.

Публикуется по изданию: Сборник военных рассказов, составленных офицерами-участниками войны 1877-1878 гг., том II. Издание Кн. В. Мещерского, СПб, 1879.

0


Вы здесь » Декабристы » РОДСТВЕННОЕ ОКРУЖЕНИЕ ДЕКАБРИСТОВ » Бакунина Екатерина Михайловна.