Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ЖЗЛ » В. Колесникова. "Гонимые и неизгнанные" (братья Бобрищевы-Пушкины)


В. Колесникова. "Гонимые и неизгнанные" (братья Бобрищевы-Пушкины)

Сообщений 81 страница 90 из 107

81

И.И. Пущину

29 апреля 1841 года

Вот вам, наконец, и Паскаль, читайте и расправляйтесь с ним как хотите, любезный друг Иван Иванович. Перечищайте слог, только не истребляйте мыслей подлинника...

И.И. Пущин - Е.П. Оболенскому

16 мая 1841 года

Мы кончили Паскаля - теперь он уже в переплете. Я кой-где подскабливаю рукопись и недели через две отправлю в Петербург. Вероятно, она вознаградит труды доброго нашего Павла Сергеевича. Между тем без хвастовства должен сказать, что без меня вряд ли когда-нибудь это дело кончилось. Немного ленив наш добрый оригинал1.

Е.А. Энгельгардту

6 июня 1841 года

Постарайтесь напечатать этот перевод товарища моего изгнания, Павла Сергеевича Бобрищева-Пушкина. Он давно трудился над этим переводом, и общими силами кончили его в бытность мою в последний раз в Тобольске. Вам представляется право распорядиться, как признаете лучшим: может быть, эту рукопись купит книгопродавец; может быть, захотите открыть подписку и сами будете печатать? Главная цель - выручить денег, потому что Бобрищев-Пушкин с братом больным не из числа богатых земли. Чем больше им придется получить, тем лучше.

Мы не знаем положительно, являлся ли Паскаль на нашем языке. Справлялись со всеми возможными каталогами, и нигде его нет. Значит, что если и был когда-нибудь этот перевод в печати, то очень давно и, вероятно, исчез. Может быть, и трудность этой работы останавливала охотников приняться за старика (как говаривал наш профессор Галич). Нетерпеливо жду вашего мнения и о переводе, и о надежде к изданию...

И.Д. Якушкину

17 ноября 1841 года

Энгельгардт возится с нашим Паскалем и никак не может вывести его в люди. Я советую Бобрищеву-Пушкину обратиться к прусскому королю - авось он, для чести русской словесности, напечатает эту рукопись.

Эпилог этой истории - в двух фрагментах из писем П.С. Бобрищева-Пушкина к И.И. Пущину.

10 мая 1843 года

Не читали ли вы, между прочим, кажется, в 42-м но-мере "Московских газет" об издании Паскаля, но только не нашего перевода - Ивана Бутовского (переводчика "Крестовых походов" Мишо)? Я сначала полагал, не хитрость ли это, но тут переведены все мнения Паскаля и об других предметах, о геометрии и даже жизнь Паскаля. Что делать, что наш перевод опоздал?1 Все-таки я рад, что будет издана эта книга, которую я люблю...

1 ноября 1843 года

Если я не говорил вам своего мнения о переводе Бутовского, то, конечно, не по скромности, а так - не пришлось. Перевод очень плох и хуже нашего. Жизнеописание недурно, и потому, может быть, что Бутовский занялся им сам. А перевод решительно принадлежал какому-нибудь школьнику, переводившему с печатного листа.

Через 13 лет после смерти П.С. Пушкина, в 1878 году, ещё раз вспомнилась история его перевода "Мыслей" Б. Паскаля - в переписке его друга декабриста П.Н. Свистунова и Л.Н. Толстого.

Как известно, Лев Николаевич задумал написать роман о декабристах.

Видимо, Лев Николаевич в этой связи заинтересовался и личностью П.С. Бобрищева-Пушкина, его религиозным мировоззрением и подвижнической жизнью, его литературным творчеством, и в частности переводом "Мыслей" Паскаля, а также трактатом о происхождении человеческого слова. Свидетельство тому переписка Л.Н. Толстого с П.Н. Свистуновым1. Известно, что Толстой отказался от мысли напечатать перевод П.С. Пушкина, так как в свет уже вышли "Мысли" под редакцией П. Фожера, затем Ш. Луандра, позднее П. Перова, через четыре года - С. Долгова (1892).

История перевода П.С. Пушкиным Паскалевых "Мыслей" интересна не только как значимая страница его жизни и творчества, но и как важный этап его духовного становления. Он будто соприкоснулся с родной душой, близким ему духовным миром и обрел единомышленника, друга, опору.

"Вот Паскаль умер двести лет тому, а я живу с ним одной думой, - что может быть таинственнее этого? Вот эта мысль (которая была переведена из Паскаля. - Авт.), которая меня переворачивает сегодня, мне так близка, точно моя!.. Я чувствую, как я в ней сливаюсь душой с Паскалем. Чувствую, что Паскаль жив, не умер, вот он!.. И так через эту мысль он соединяется не только со мной, но с тысячами людей, которые её прочтут".

Это слова не П.С. Пушкина, а Л.Н. Толстого. Их записал секретарь В. Булгаков в 1910-м - последнем году жизни писателя.

Какая это была мысль? Может быть, такая: "Все тела, небесная твердь, звезды, земля и её царства не стоят самого ничтожного из умов, ибо он знает все это и самого себя, а тела не знают ничего.

Но все тела, вместе взятые, и все умы, вместе взятые, и все, что они сотворили, не стоят единого порыва милосердия - это явление несравненно более высокого порядка".

Думается, Павел Сергеевич Бобрищев-Пушкин безоговорочно подписался бы под словами Л.Н. Толстого, так как всякая из Паскалевых мыслей передавала суть его философских, религиозных, этических устремлений, а в целом "Мысли" отражали духовное его кредо. Павлу Сергеевичу не суждено было прочитать "Идиота" Ф.М. Достоевского (роман вышел через три года после его смерти - в 1868 году), не дано было узнать, что князь Мышкин выскажет его заветную мысль: "Сострадание есть главнейший и, может быть, единственный закон бытия всего человечества". Но если бы и прочитал, то понял, что это отголосок мысли Б. Паскаля. А мы, в своем XXI веке, вопрошаем: явился бы герой Достоевского именно таким, не будь встречи на каторге Федора Михайловича с декабристами и их женами?..

0

82


Гомеопат

Иван Иванович Пущин, в котором до конца дней не старел озорной лицеист Jeannot (Жанно-Иванушка), даже по лицейским меркам был большим мастером придумывать прозвища. Они прочно "прирастали" к человеку, потому что в них уживались веселое добродушие и меткость. Некоторых товарищей по изгнанию он также "одарил" прозвищами: П.Н. Свистунов - Лебедь, А.И. Якубович - Бабака, Е.П. Оболенский - Рюрик и т. д.

П.С. Пушкин оказался "богаче" всех: Иван Иванович дал ему целых три прозвища. Они соотнеслись с разными периодами жизни Павла Сергеевича. В казематские, а затем первые поселенческие годы, когда, погруженный в религию, он соблюдал все церковные установления, и особенно посты, усугублявшие природную худобу, Пущин нарек его Астральным духом. В письмах Пущина того времени то и дело мелькает это прозвище.

"Конечно, мне и Евгению (Е.П. Оболенскому) хотелось бы быть с Фонвизиными и Астральным духом, но не в губернском городе", - писал И.И. Пущин И.Д. Якушкину 21 августа 1842 года, когда хлопотал о переводе из Туринска в другой город на поселение.

В конце красноярской ссылки Павел Сергеевич стал полнеть. Он считал, что это "от тоски", как писал Н.Д. Фонвизиной уже в 50-х годах. В письме к В.Л. Давыдову в Красноярск 10 мая 1840 года П.С. Пушкин так передает впечатление от нового своего облика по приезде в Тобольск: "Все здешние нашли, что вы меня, как быка, в Красноярске откормили. Наталья Дмитриевна, увидев меня, просто расхохоталась, что я заплыл жиром. Здешние хлеба тоже идут мне впрок, сохрани только Бог от такого брюха, как у Артамона Захаровича..."1

Стремительная полнота П.С. Пушкина стала предметом удивления и шуток декабристов: "П.С. здоров и все продолжает тучнеть..."

"П.С. вам кланяется - он здоров и ещё потолстел" (М.А. Фонвизин - И.И. Пущину, март - апрель 1841 года).

"Наш добрый оригинал неимоверно потолстел. Странно видеть ту же фигуру в виде Артамона" (И.И. Пущин - Е.П. Оболенскому, 16 мая 1841 года).

Но думается, не тоска и не пища были тому причиной: вступила в силу "ее величество" наследственность. Примерно в это же время стал полнеть и Николай Сергеевич. М.А. Крамер в "Семейной хронике", перечисляя родовые признаки мужчин Бобрищевых-Пушкиных, отмечает и полноту, даже тучность в зрелые годы, приходящую на смену худобе юных лет.

И.И. Пущин не преминул придумать другу новое прозвище - Кит: "...Заветное дело сердечное недоступно для других. Это как будто какой-то тайник отрадный, боящийся чужого дыхания. До сих пор он только Киту доступен" (Фонвизиной, 22-29 октября 1856 года). "Наш Кит" - даже друзья-сибиряки величали его так - ласково и одновременно почтительно.

События конца 40-х годов утвердили третье и окончательное прозвище Павла Сергеевича - Гомеопат.

В 1848 году в Тобольске вспыхнула эпидемия холеры. "Павел Сергеевич, забывая себя, помогал своею гомеопатией всем и каждому", - писала М.Д. Францева. Ей вторил и И.И. Пущин: "В Тобольске наши помогали больше патентованных медиков, к которым неохотно идут вообще. Особенно Пушкин многих очень спас. Спасибо, что пригодились в это трудное время".

Так узнаем, что многочисленные таланты П.С. Пушкина в середине 30-х начале 40-х годов пополняются ещё и лекарскими его способностями. М.Д. Францева отмечает, что гомеопатией он стал заниматься именно в Тобольске. Думается, однако, что началось изучение медицины, и более всего гомеопатии, много раньше. А.П. Беляев упоминает, что уже в Верхоленске - месте первого поселения П.С. Пушкина, а это 1833 год, он успешно врачевал местных жителей. Но тогда врачевал от случая к случаю. Видимо, всерьез занялся изучением медицины в Красноярске. Причем теоретические курсы он постигал по медицинским пособиям, книгам, лечебникам. Скорее всего, и способом приготовления гомеопатических лекарств овладел с помощью книг. При этом не случаен выбор Павлом Сергеевичем гомеопатии. Ведь на лечение патентованными средствами ни у Павла Сергеевича, ни у его - в большинстве бедных пациентов средств не было. Гомеопатический же способ лечения - хотя была сложной для Павла Сергеевича технология приготовления лекарств - не требовал больших материальных затрат, богатейшая флора Сибири - настоящая фитолаборатория. Скорее всего, какие-то местные жители, может быть дети, заготавливали для П.С. Пушкина лекарственные травы.

И все же, как ни талантлив был Павел Сергеевич, думается, без помощи опытного и хорошего врача-наставника он вряд ли отважился бы на постоянное практическое врачевание.

Надо сказать, что некоторые декабристы ещё в казематах Читы и Петровского завода навыками врачевания овладевали с помощью единственного профессионального медика среди декабристов Ф.Б. Вольфа. Он в "каторжной академии" читал курс лекций по медицине. Его прилежными учениками в практической медицине были А.Ф. Фролов, А.З. Муравьев. Практическим - самым необходимым - навыкам обучал Фердинанд Богданович и других: все понимали, что на поселении им придется - в большей или меньшей степени - заниматься врачеванием, и видели в этом не только необходимость, но и гражданский долг. "В Сибири, - писал декабрист А.Е. Розен, - мало докторов, по одному на округ в 40 тысяч жителей, на пространстве 500 верст".

В книге "Декабристы-туляки" (Тула, 1977) высказывается достаточно определенная мысль, что Павел Сергеевич учился врачебному делу именно у декабриста Ф.Б. Вольфа, талантливого врача, услугами которого пользовались не только товарищи, но и комендант острога С.Р. Лепарский, и местное население, и все, кому нужна была его помощь (в 1836 году по выходе из острога ему даже было разрешено ввиду недостатка в крае медиков заниматься врачебной практикой).

Декабристы пользовались богатой библиотекой Вольфа, состоящей из книг по медицине, биологии, фармакологии, химии. Регулярно ему доставляли периодические русские и зарубежные журналы. В том, что такая библиотека появилась, "повинны" прежде всего "ангелы-жены" - М.Н. Волконская и А.Г. Муравьева (позднее, уже в годы поселенские, библиотеку эту пополнял Никита Михайлович Муравьев, с которым Ф.Б. Вольф жил вместе в Урике, - у самого Фердинанда Богдановича средств на книги не было).

0

83

Однако все говорит за то, что прослушанным общим курсом Вольфа медицинские познания Павла Сергеевича в казематский период и ограничились. Учителем его в гомеопатии был не Вольф. И вот почему. В те пять лет, что Вольф и Пушкин были одновременно в каземате (то есть с 1827-го по 1832 год), Павел Сергеевич был занят, как мы знаем, преподаванием математики, литературным творчеством, рукодельным мастерством, хозяйством декабристской артели. Когда же П.С. Пушкин уезжал на поселение в 1832 году, Фердинанд Богданович, осужденный по 2-му разряду, как один из руководителей Южного общества, оставался в каземате Петровского завода до 1835 года, а затем вместе с братьями Никитой и Александром Муравь-евыми поселился в с. Урик Иркутской губернии и жил там до 1845 года. То есть П.С. Пушкин и Ф.Б. Вольф не видятся более 10 лет, и нет никаких доводов в пользу того, что они в эти годы переписывались. Только после смерти Н.М. Муравьева Ф.Б. Вольф в феврале 1845 года переезжает в Тобольск.

А к этому времени Павел Сергеевич уже не только освоил гомеопатию, но и прославился успешным врачеванием. Кроме того, нет свидетельств, что Ф.Б. Вольф кого-либо пользовал гомеопатическими средствами. Нет, не Вольф был лекарским учителем П.С. Бобрищева-Пушкина. Тогда кто же? В Верхоленске такого врача быть не могло, видимо, способ лечения (когда обстоятельства и глушь заставили Павла Сергеевича исцелять больных) определился сам. Он сам не верил в химические препараты и не пользовался ими (об этом есть несколько упоминаний в его письмах).

Скорее всего, планомерное изучение медицины пришлось на времена красноярского поселения. Сама же врачебная практика сначала вряд ли носила регулярный характер, хотя от помощи ближним, особенно неимущим, он никогда не отказывался.

Следовательно, ещё до переезда в Тобольск Павел Сергеевич приобрел теоретические знания и практические навыки. В Тобольске он очень подружился с доктором Гаврилой Марковичем Дьяковым. И думается, именно у Дьякова учился. Талантливый врач, прекрасный диагност и целитель, Гаврила Маркович привлекал П.С. Пушкина ещё и необыкновенной добротой, глубиной и разносторонностью познаний, даже милой чудаковатостью.

Позднее, в 1841 году, Павел Сергеевич вместе с Фонвизиными помогал доктору устроиться городским лекарем в Омске - в силу каких-то интриг Дьякову было отказано в этом месте.

С именем Г.М. Дьякова связана любопытная история врачевания И.И. Пущина, освобожденного с каторги в 1839 году. Его отправили на поселение в Туринск. Город этот решительно не понравился Ивану Ивановичу, да и первый год, как у всех декабристов, вышедших на поселение, был нелегким - он отчаянно хандрил и хворал. Павел Сергеевич, узнав о нездоровье Пущина, велел подробно описать симптомы болезни, убеждая, что в Тобольске есть врач, который непременно ему поможет. И действительно, заочно Дьяков поставил точный диагноз, прописал и даже составил сам ему лекарства, но главное - велел соблюдать жесточайшую диету. С ребяческим упрямством не желал Пущин следовать этим предписаниям, не веря ни в искусного лекаря, ни в его снадобья. "Думаю подождать с порошками, присланными Павлом Сергеевичем, я не большой охотник до заочного лечения", - писал он М.А. Фонвизину 14 июня 1840 года.

Павел Сергеевич же с настойчивостью взрослого, который решил переупрямить непокорного ребенка, в каждом письме спрашивал, начал ли Пущин лечение. Эти препирательства длятся несколько месяцев: Пущин даже жалуется друзьям на настойчивость Павла Пушкина и все пытается "отвертеться" от жестокой для него, любителя хорошего стола, диеты: "Он уверен, что я вполне чувствую и ценю его дружеское участие, не будет на меня сердиться, что я по вторичному его настоянию не начинаю ещё предлагаемого курса лечения", пишет он в том же письме. Но в конце июня болезнь заставляет его сдаться на милость Павла Сергеевича и Дьякова. "Для излечения прошусь на время в Тобольск. Там, по словам Бобрищева-Пушкина, есть опытный хороший доктор, который, может быть, найдет возможность помочь мне чем-нибудь", - сообщает он в письме Е.П. Оболенскому 27 июня 1840 года. Г.М. Дьяков не только "помог чем-нибудь" - он вылечил И.И. Пущина. Не однажды врачевал Гаврила Маркович и самого Павла Сергеевича, для которого процесс лечения был не только избавлением от недугов, но и наглядной медицинской практикой.

И хотя они жили в одном городе чуть более полутора лет (Дьяков уехал в Омск в начале ноября 1841 года), П.С. Пушкин, видимо, пользовался всякой возможностью поучиться у Гаврилы Марковича, консультировался по различным медицинским вопросам, так как именно в это время гомеопатическая практика самого Павла Сергеевича становится уже регулярной.

Упоминания о врачебной деятельности П.С. Пушкина в мемуарах самих декабристов нет. Это прежде всего потому, что в их среде врачевание не было делом исключительным: местных жителей лечили почти все декаб-ристы и их жены: А.Е. Розен и его жена Анна Васильевна, А.В. Ентальцев, А.З. Муравьев, И.Ф. Фохт, П.А. Муханов, А.И. Вегелин, М.И. Муравьев-Апостол, Ф.П. Шаховской, А.Ф. Фролов, братья Н.А., А.А. и М.А. Бестужевы и др. А.Е. Розен писал: "Моя домашняя аптечка всегда имела запас ромашки, бузины, камфоры, уксусу, горчицы и часто доставляла пользу. Жена моя лечила весьма удачно: её лекарство, предписания пищи и питья излечивали горячки и труднейшие болезни". Ему вторит И.И. Пущин: "Масса принимает за лекарей всех нас и скорее к нам прибегает, чем к штатному доктору, который всегда или большею частью пьян и даром не хочет пошевелиться".

Самоотвержение врачей во времена лихолетья всегда было нравственным уроком для сограждан и почти всегда влекло за собой "подобрение" общества.

Опыт же врачевания и жизни декабристов в Сибири был каждодневным таким уроком. Они не ходили и не входили в народ. Они жили среди народа "благородного, нежного воспитания люди" не гнушались прийти в дом к беднейшему из жителей, помочь, лечить, не думая об опасности для себя, спасти от притеснений местных властей, избавить от незаслуженного наказания и незаконных поборов и т. д.

Однако не только сотни спасенных стали итогом той тобольской эпидемии. Павел Сергеевич обобщил свои наблюдения, систематизировал симптомы и проявления болезни и написал пособие для медиков, которое озаглавил: "Краткое изложение гомеопатического способа лечения, испытанного во время холеры в г. Тобольске".

0

84

Ценна эта методическая разработка Павла Сергеевича не только тем, что описывает способы врачевания, дающие безусловный лечебный эффект, но и тем, что обнаруживает глубокое понимание природы человеческого организма.

Фрагмент из "Изложения", который мы приводим, следует за очень обстоятельным и строго систематизированным анализом наиболее типичных проявлений и течения болезни:

"...Лечение по правилам гомеопатии слишком разнообразно, чтобы его здесь описывать. Ибо припадок полной холеры обыкновенно превращается после реакции в доброкачественную или злокачественную нервную горячку, которая уже не имеет того быстрого хода и требует помощи опытного врача. Впрочем, надобно заметить, что в злокачественной тифозной горячке мало есть надежды на выздоровление, особенно если показались уже пятна, а в доброкачественной, без руководства опытного медика, лучше иногда предоставить окончательное излечение благодетельной природе, чем многосоставному действию наугад употребляемых аллопатических приемов, которых по большей части не может вынести потрясенный до основания организм.

Гомеопатические лекарства должно сохранять в таком месте, где бы ничего не находилось пахучего, т. е. духов, табаку и прочего; также и при употреблении их надобно непременно избегать этого; в противном случае они не будут иметь силы для действия..."

Сам же себя Павел Сергеевич, как писал в одном из писем И.И. Пущину, уже в 50-х годах, по скромности природной почитал лишь "обыкновенным практикантом". Суровая самооценка не мешала ему успешно врачевать и по возвращении на родину - родных, знакомых, крестьян.

Размышляя над успехами гомеопатического лечения Павла Сергеевича, приходишь к мысли, что коренятся они не только в медицинских его познаниях, умелом приготовлении и использовании лекарственных средств. Был во врачевании его тот главный элемент, без которого ни гомеопатический и никакой другой способ не может излечить недуг. Он постиг духовную, нравственную науку исцеления. А она построена на законе любящего понимания. Главное воздействие не в словах, но в качестве и напряженности внутреннего огня целителя, врачевателя. Если слова врачующего не гробовой гвоздь, а луч света, если лекарь внушает и вызывает в человеке благие мысли, его лучшую сущность или удерживает его от порока, если самим им движет любовь к человеку, его врачевание не может не быть благотворным. Бескорыстное служение и сердечная преданность Павла Сергеевича людям были главными его лечебными средствами, гомеопатические же препараты - помощниками.

0

85

Вирш Бобрищева-Пушкина

В рамки хронологии первых лет сибирского изгнания Николая Сергеевича Пушкина плохо вписывается такая информация из книги "Декабристы-туляки":

"Город" Среднеколымск состоял из нескольких юрт, церкви, дома исправника и казармы инвалидной команды. Попав в эту заполярную глухомань, Николай Бобрищев-Пушкин старался не падать духом и даже прислал брату бодрое письмо со стихами:

Вы не печальтесь обо мне,

Друзья мне сердцем и душою,

Я незнаком ещё с тоскою,

Живя изгнанником в стране..."1

Дата письма и стихов не указывалась, первоисточник тоже. Однако, зная несколько бесспорных фактов, можно попытаться эту дату определить. Известно, что о болезни Николая Сергеевича читинские узники узнают в 1828 году - то есть спустя почти год после её начала, а донесение генерал-губернатора Лавинского о сумасшествии Бобрищева-Пушкина датировано 20 мая 1827 года. Известно также, что Павел Сергеевич, которого из Петропавловской крепости отправляют 27 января, в Читинский острог прибывает 17 марта 1827 года.

Таким образом, было менее двух месяцев, когда Николай мог бы написать брату. Но Павел, как известно, права переписки был лишен, да Николай и не знал, где находится брат, точно так же, как не знали этого родители. А они первую весточку из Читинского острога ("от госпожи Нарышкиной") получили, видимо, не ранее апреля - мая 1827 года. Николай же, который только от родителей мог узнать место пребывания Павла, к тому времени уже был болен.

Не исключено, что в какие-то периоды просветления, как тогда, когда он писал Ф.П. Шаховскому или родителям1, он мог бы написать и брату, но стихи исключались2.

Авторы сборника ссылались на книгу известного декабристоведа В.Г. Базанова "Очерки декабристской литературы" (М.; Л., 1961). Но там был почти дословно тот же текст, что в книге "Декабристы-туляки", и ссылки на первоисточник также нет3.

Это могло означать: факт давным-давно известен или, что нередко в издательской спешке, источник забыли указать.

И здесь, что также факт не исключительный, дорога поиска увела в сторону: вместо разысканий уже опубликованного, начались разыскания архивные. Прежде всего писем. Письма в архивах Москвы, Петербурга удалось найти в основном Павла Сергеевича, но ни в одном из них нет и намека на письмо Николая или его стихи. Поиск ничего не дал. Да и не мог дать, потому что не фрагмент, а полное стихотворение, без названия, начинавшееся словами "Друзья! есть наше счастье...", спокойно дожидалось своего времени в антологии "Поэзия декабристов", изданной к 125-летию восстания декабристов (Л., 1950).

Друзья! есть наше счастье

Не в здешнем мире в телесах,

А в страждущих живет душах.

Пройдет мгновенное ненастье,

Чтоб нам явить светлее день,

Когда дойдет до жданной меты,

Как редкая в картинах тень

Бросает живость на предметы

И краски выдает ясней.

Итак, друзья мои любезны,

Оставим ропот бесполезный,

У дародателя людей

Попросим к подвигам терпенья,

Надеждой души оживим,

Доколе в вечные селенья

Душой свободной не взлетим.

Блажен, кто в сей земле страстей

На нивах сердца сеял слезы,

Тому ни бури, ни морозы

В день жатвы той не повредят,

Но к новой жизни возродят

В скорбях посеянные слезы.

Вы не печальтесь обо мне,

Друзья мне сердцем и душою,

Я незнаком ещё с тоскою,

Живя изгнанником в стране.

Благодарю судьбу стократно,

Не жажду в мире ничего

И предаюся безвозвратно

Я в милосердие её.

И лишь о вас души тревога,

Лишь одного прошу, немного

Чтобы спокойны были вы.

А я из дальней сей страны

Исполняся святой отваги,

Одушевлю сей лист бумаги,

Сыновьим чувством напою,

На милу родину пошлю.

Там, усладив разлуку нашу,

И в вашу горестную чашу

Хоть каплю радости волью.

Однако ни письма, ни ссылки на него в антологии не было. Под стихотворением стояли загадочные обозначения времени и места написания: "Чита, 1827 г., Высокое" - и вызывали новые вопросы.

0

86

Как известно, Николай был осужден по 8-му разряду. В 1827 году он был на поселении сначала в Среднеколымске, затем в Туруханске. В Чите же он не только в 1827-м, но вообще никогда не был. По 4-му разряду осужден был Павел, и это он находился в Читинском остроге в этом году. Может быть, Туруханск ошибочно назван Читой? Но Высокое? Какая связь между Читой, отстоящей от неё на тысячи километров Тулой и 1827 годом? Ведь Высокое это село в Тульской губернии, где находилось имение М.М. и Е.П. Нарышкиных. До ареста Нарышкины и Бобрищевы-Пушкины не только дружны, но и знакомы вряд ли были. И значит, братья Пушкины могли быть там только по возвращении из Сибири на родину. В 1856 году! Объяснения загадки не было. Однако комментарий к стихотворению называл, наконец, первоисточник: сборник "Рух декабристiв на Украiнi" (Харьков, 1926). На странице 116, предваряя только что приведенный текст стихотворения, короткая заметка - "Вирш декабриста Н.С. Бобрищева-Пушкина". Подписана она так: "Передал А.А. Рябинин-Скляревский".

Так как у "передавшего" оказалась "легкая рука" и его информация 20-х годов повторилась в трех изданиях 50-70-х годов, нужно, видимо, познакомить с фрагментами заметки и читателя.

"Николай Сергеевич Бобрищев-Пушкин был членом тайного Южного общества. После восстания декабристов его осудили по 4 разряду государственных преступников на 10 лет каторги, а потом на поселение... Стихотворение "К друзьям..." он написал в Чите, на каторге, в 1827 году... Вернувшись из Сибири после 30 лет изгнания, он написал это стихотворение в альбом Веры Николаевны Артемьевой (сестра Веры Николаевны - Любовь Николаевна - была замужем за братом декабриста Петром) в 1856 году в селе Высоком, в доме декабриста Нарышкина..."

Так вот почему под одним и тем же, далеким "сибирским" годом стоят Чита и тульское имение Высокое.

Однако появились новые сомнения и вопросы: "Почему ни слова не говорится о болезни Николая Сергеевича? Может быть, прежние предположения неверны? Николай Пушкин вполне мог написанное 30 лет назад, тогда ещё здоровым, воспроизвести в альбоме в период болезненного, но спокойного своего состояния?" (И потому казались извинительными погрешности в русском языке в начале стихотворения.)

Автор заметки точно датирует запись в альбоме: 1856 год. И снова несовпадения. В 1856 году Николай Сергеевич в имении Нарышкиных Высоком был всего один раз - в день приезда на родину из Сибири по дороге в имение сестры Коростино, 30-31 марта. Однако кажется абсолютно нереальным, чтобы именно в этот день он мог что бы то ни было записать. Его больной рассудок был занят трудным вопросом: "Как по дороге в Красноярск "случились Нарышкины" и что это за станция, на которой они встретились?"

Позднее, обосновавшись в Коростине у сестры, много раз в течение 1856 года в Высоком бывал Павел Сергеевич, но никогда не брал с собой брата приступы непредсказуемого буйства представляли опасность для окружающих. А кроме того, в письмах 1856-1857 годов П.С. Пушкин постоянно упоминает, что Николай не оставил своей "дикой идеи" вернуться в Красноярск. Возвращение на родину, как на то надеялся Павел Сергеевич, не сделало добрых перемен в его болезненном состоянии, и бредовые идеи уживались с реальностями, которые были как бы отражениями бреда. Мир иллюзорный накладывался на реальный так, как диктовала это болезнь. И в этом случае говорить о возможности для Николая Сергеевича полноценной творческой работы (или даже воспроизведения когда-то ему известного) неправомерно.

Был и ещё один вопрос, на который можно ответить, лишь сопоставляя поэтические творения Н.С. Пушкина, написанные до ареста, со стихотворением "Друзья!..". Бросалось в глаза, что последнее написано в несвойственной ему поэтической манере, иной весь поэтический строй, образная система, вся архитектоника стиха, который к тому же ниже его возможностей стихотворца.

Николай Сергеевич начал печататься рано: в 1817 году в "Вестнике Европы" было опубликовано первое его стихотворение. Оно называлось "Бессмертие". А ещё раньше, в 1816 году, стихотворные переводы Николая Пушкина печатались в литературном сборнике университетского пансиона "Каллиопа"1. Это была кантата Ж. - Ж. Руссо "Цирцея" и перевод из Флориана "Счастие уединенной жизни", а также оригинальные стихотворения Николая Пушкина: "Довольство и спокойствие", "Утро в деревне". Профессор С.А. Венгеров так писал о литературном дебюте Николая Сергеевича: "Николай Бобрищев-Пушкин выгодно выделяется среди своих товарищей - сотрудников "Каллиопы". Между именами тридцати с лишком юных прозаиков и поэтов, принимавших участие в этом сборнике, не найдется ни одного, сколько-нибудь серьезно себя заявившего в дальнейшей литературной деятельности. Да никто из этих литературных дебютантов и не подавал надежду. Исключением явился только Николай Бобрищев-Пушкин. Он, во всяком случае, обладал из-вестной фактурой. Вот, например, начало перевода из Горация:

Царей Этрурии потомок, Меценат,

И светлое вино, и чаши круговые,

С венками роз, и мастей аромат,

Тебе на кудри золотые

И все, все ждет тебя. Спеши, спеши скорей!

Всегда ли Тибура рассматривать равнины,

Далекий склон Эзулии полей

И Тускуланские вершины?..

Для сравнения вспомним и фрагмент оригинального стихотворения Николая Пушкина "Бессмертие", поражающего неюношеской мудростью и глубиной анализа тех жизненных путей, что 17-летний автор видит перед собой, а также категорическим утверждением своего кредо - быть честным, а значит нравственным гражданином Отечества.

Куда стремитесь вы в несчастном заблужденьи,

Ума и чувствий в упоеньи,

Враги своей великия судьбы?

Один, презрев грозу пучины разъяренной,

Плывет через моря за золотым песком;

Другой, в шуму торжеств, богатством ослепленный,

Забыл и божество в тщеславии своем;

Иной искать честей летит на бой кровавый,

А тот колеблет трон и рушит мир граждан!..

Безумцы гордые! что громы вашей славы?

Без добродетели никто не оправдан!..

Величье, нищета, гремящее названье,

Бессилие и власть, невежество и знанье

За гробовой доской один конец найдут.

И вечный судия, таинственный свидетель

Всех помыслов людей, не зрит на блеск пустой:

И в храм бессмертия под кров приемлет свой

Тебя единую, святая добродетель!

0

87

Разность образного, речевого, стилистического и ритмического рисунка этого стихотворения и "Друзья! есть наше счастье..." налицо, но это не вариации одного и того же поэтического голоса. Это голоса двух, хотя и очень близких по мировосприятию поэтов. Еще больше убеждает в этом лирическое стихотворение Николая Пушкина "Утро в деревне". Вот фрагмент из него:

В блистательной красе прозрачная река,

Медлительно течет, чуть плещет в берега;

Сверкает из-за гор, - и, новыми красами

Гордясь, любуется окрестными лугами.

Дрожащие лучи бесчисленных огней,

Как злато, движутся по зеркалу зыбей.

Великолепная, приближась полосою,

Катится - и легла серебряной дугою

До мест, где близний бор, удвоившись в струях,

Нахмуренным челом склонился на водах...

Нет, не Николай Бобрищев-Пушкин автор стихотворения "Друзья!..".

Совпадения времени написания и времени занесения стихотворения в альбом, указание разряда осуждения, география убеждают: А.А. Рябинин-Скляревский перепутал имена братьев Бобрищевых-Пушкиных.

Это Павел Сергеевич бодрился, свыкаясь с казематской жизнью в первый год заточения, и написал это стихотворение - притом адресовал его не только и не столько друзьям, сколько родителям и братьям. Думается, что тогда он так и не смог переслать свои вирши в Тулу. Ведь до выхода из каземата на поселение он, как и все осужденные на каторгу, не имел права переписки. Известно, что за узников писали "ангелы-жены" товарищей. Все одиннадцать женщин, последовавших в изгнание за мужьями, разделили между собой труд писать родным и близким узников, их имена служили адресатами и стояли лишь в начале письма и в подписи, содержание же переписывалось с черновиков писем декабристов или писалось под диктовку.

За Павла Сергеевича Пушкина попеременно писали Е.П. Нарышкина и А.В. Розен. Об этом свидетельствуют расписки о получении писем Сергея Павловича Бобрищева-Пушкина в 1829-1832 годах, хранящиеся в архиве Тульской области. Не исключено, что в одном из несохранившихся писем в 1826 году стихотворение "Друзья!.." и воспроизводилось. А может быть, не послал его домой Павел Сергеевич ни в этом году, ни выйдя на поселение - могла помешать скромность, а может, считал он это поэтическое послание юношеским порывом. В Вы-соком же, при встрече с родственницами брата Петра, зашел, видимо, какой-то разговор, впрямую касающийся до его стихотворства. Тогда и записал он в их альбом свое 30-летней давности сочинение, со всегдашней обстоятельностью обозначив время, место написания и воспроизведения - "Чита 1827 год, Высокое".

Повторение же ошибки А.А. Рябинина-Скляревского в позднейших изданиях не только извинительно, но и оправдано: ни творчеством, ни биографиями Бобрищевых-Пушкиных никто из декабристоведов специально не занимался. Потому вполне закономерно, что сведения о рядовых декабристах, какими были братья Бобрищевы-Пушкины, черпались поначалу из "Записок", "Воспоминаний" декабристов. А в них (особенно у А.Е. Розена, А.П. Беляева) не однажды упоминается, что в Чите и Петровском заводе Павел Сергеевич писал басни, а также что в этом жанре он писал ещё в университетском пансионе. С именем же Николая Бобрищева-Пушкина связывалась юношеская лирическая и гражданственная поэзия. Видимо, в силу этого - все, кроме басен, принадлежит перу Николая Сергеевича - и стихотворение "Друзья!.." было принято на веру как его вирши. Этот принцип определил и характер публикации в антологии "Поэзия декабристов", о которой мы упоминали: за биографической справкой о Павле Сергеевиче Пушкине следуют басни: "Лисица-секретарь", "Волк и две лисицы", "Брага"1, "Дитя и пятнышко". А биографический очерк Николая Сергеевича предшествует стихам: "Утро в деревне", "К Меценату" (перевод из Горация) и "Друзья! есть наше счастье...".

Но даже если бы авторство Павла Сергеевича стихотворения "Друзья!.." не было так очевидно, есть ещё один аргумент в его пользу. А.Е. Розен, может быть, слегка преувеличивая, как, впрочем, и все товарищи, литературный дар Павла Сергеевича, называл его "вдохновенным поэтом", который "сочинял замысловатые басни, звучными стихами передал псалмы и чудное послание апостола Павла о любви". Фрагмент из этого послания важен для сравнения со стихотворением "Друзья!..".

Мне песнь не даст той жизни вечной,

Которую любовь дает.

Как звук кимвала скоротечный,

Так песнь раздастся и умрет.

Что пользы в разуме высоком?

Что мне в познании небес?

К чему мне зреть премудрым оком

Всю связь бесчисленных чудес?

Что без любви все созерцанья?

К чему мне знать судеб закон?

Без ней высокие познанья

Суть только призрак, прах и сон!..

Думается, сходство поэтической манеры, рифма, ритмика, образная структура обоих произведений несомненны.

Итак, истина восстановлена. Однако поставить на этом точку не удалось - такая, видно, судьба у этого стихотворения и такой путь исследования. Когда архивные поиски успеха не принесли, начались разыскания в периодических журналах 60-80-х годов XIX века. И тогда...

В журнале "Русская старина" (№ 7 за 1873 год) было обнаружено стихотворение "Изгнанник к своим родителям" и примечание: "Стихотворение это принадлежит декабристу Бобрищеву-Пушкину 2-му (скончался 13 февраля 1865 г. в Москве) и весьма обязательно сообщено товарищем его несчастия, бароном А.Е. Розеном. Другое стихотворение, того же автора, было напечатано в "Русской старине" изд. 1871 года т. III" ("Подражание XIII главе 1-го послания коринфянам")".

Мало того, оба эти стихотворные произведения и басни П.С. Бобрищева-Пушкина вошли в двухтомное "Собрание стихотворений декабристов", изданное И.И. Фоминым в 1906-1907 годах.

Когда в декабристоведческой литературе образовалась эта "развилка" первоисточников - публикация в "Русской старине" и сообщение А.А. Рябинина-Скляревского - сказать трудно, да и вряд ли это нуждается в уточнении.

0

88

Но наши заблуждения в процессе исследования были не бесплодны: помимо безоговорочного установления авторства Павла Сергеевича Бобрищева-Пушкина, стихотворение - по отношению к упоминавшимся публикациям 50-70-х годов обрело первоначальное свое название: "Изгнанник к своим родителям".

Сверка же текстов в обоих первоисточниках обнаружила разночтения - в первых трех строчках стихотворения.

Текст из альбома, как мы помним, начинается так:

Друзья! есть наше счастье

Не в здешнем мире в телесах,

А в страждущих живет душах.

А вот начало стихотворения, сообщенного А.Е. Розеном и опубликованного в "Русской старине":

Друзья! есть Бог, есть наше счастье

Не в здешнем мире - в небесах,

Бог в страждущих живет душах.

Смысл, что очевидно, искажен корявой передачей мысли в "альбомном варианте". Как возникло это разночтение?

Безусловно, оригинальный вариант - тот, что опубликован в "Русской старине". В этом убеждает прежде всего соответствие настроения стиха внутреннему состоянию Павла Сергеевича в годы каторги - состоянию углубленного богоискательства, и именно оно продиктовало и прямолинейную назидательность, и дважды повторенное, как в молитве, слово "Бог".

Кроме того, Павел Пушкин, тонко чувствовавший слово, даже если предположить, что спустя 30 лет, делая запись в альбоме, запамятовал начало стихотворения, мгновенно уловил бы стилистическую несообразность мысли. Ему были органически несвойственны корявость или небрежность поэтической речи.

Значит, остается предположить, что А.А. Рябинин-Скляревский, видимо, по памяти, а не с текста в альбоме воспроизводил стихотворение. Это тем более убедительно, что он допустил уже упоминавшиеся значимые ошибки: перепутал имена братьев, срок и место каторги.

Итак, стихотворение Павла Сергеевича Бобрищева-Пушкина "Изгнанник к своим родителям" начинается так:

Друзья! есть Бог, есть наше счастье,

Не в здешнем мире - в небесах,

Бог в страждущих живет душах.

Две тысячи верст - с зашторенными окнами

Высочайшее повеление о возвращении на родину государственных преступников Павла и Николая Бобрищевых-Пушкиных последовало 11 января 1856 года. Долгожданная эта весть быстро облетела все декабристские колонии, будто сибирские расстояния сократились в тысячи раз: её передавали устно, с оказией, уведомляли письмами. Все радовались за Павла Сергеевича, зная, как нечеловечески устал он за два с половиной десятилетия от "ноши" - безумия брата.

И.И. Пущин писал 13 февраля 1856 года Н.Д. Фонвизиной:

"Письмо из Тобольска. Вскрываю и бросаюсь на шею Казимирскому. Он просто чуть не упал. "Что такое?" - "Бобрищев-Пушкин освобожден!!! Понимаешь ли ты, как я обниму нашего Гомеопата в доме Бронникова?.."

Однако к радости примешивалось и негодование. В.И. Штейнгейль писал О.В. Андронниковой 2 февраля 1856 года: "Вообразите, что и о Павле Сергеевиче, об этом святом человеке, уважаемом целым городом, сказано: "отправить в Тульскую губернию "под строжайший надзор"!"

И вся постаревшая и поредевшая декабристская семья дружно молилась, чтобы благополучно совершилось непростое путешествие в тысячи верст с больным, у которого тихие, умиротворенные периоды без всякой видимой причины сменялись как ураган налетающими приступами буйства. Очевидцы утверждали, что в такие минуты Николай Сергеевич не однажды ломал чубук трубки о голову или спину младшего брата, которого любил бесконечно, нежно и слушался, как никого. Но была ещё одна причина, отчего прорвалось однажды у Павла Сергеевича в письме к Н.Д. Фонвизиной опасение: "По воображению я не могу себе представить, как я совершу путешествие с моим здоровьем и с обузою, на мне лежащею. Но если Бог устроить позволит, то устроит и исполнение. Я и останавливаюсь на этой мысли".

Это было в 1854 году, в период неустанных хлопот сестры Марьи Сергеевны. Ситуация не изменилась и в 1856 году.

Дело в том, что много лет больным Николаем Сергеевичем владела idee fixe - вернуться в Красноярск. Ни одно из обнаруженных писем Павла Сергеевича не объясняет, отчего родилась эта "дикая", как он писал, идея. Наиболее вероятной кажется такая версия. Увозимый из Красноярского дома умалишенных Павлом Сергеевичем, Николай мог посчитать, что брат сделал это незаконно, втайне от властей, и потому постоянно твердил "о доставлении куда следует". Но могла это быть и простая привязанность к городу, где впервые - после среднеколымского и туруханского безлюдья, монастырского заточения и одиночества - свободно в тихие свои периоды он ходил по улицам, знал каких-то людей и вступал с ними в разговоры. И рядом любимый брат. Кроме того, в Красноярске он был почти на два десятилетия моложе, болезнь настолько же менее длительной, и впечатления тех лет оставили глубокий и добрый след. Но какой бы ни была исходная точка идеи, Павел Сергеевич ясно понимал невозможность сказать брату правду: больной мозг Николая не воспринял бы, не понял этой правды.

Любовь и сострадание подсказали Павлу Сергеевичу выход: убедить, что они возвращаются в Красноярск.

Так и видишь - катит по длинным заснеженным сибирским трактам вместительная повозка с зашторенными плотно оконцами. На очередной станции из неё поспешно, насколько позволяет высокий рост и полнота, выпрыгивает пожилой человек в длинной шубе и направляется к стоящим на крыльце станционному смотрителю и жандарму:

- Господа, я везу душевно больного брата. Вот наша подорожная. Прошу вас, господа, говорить, что станция эта называется Канск, а не Казань и что мы на пути в Красноярск.

0

89

Подходят сопровождающие братьев казаки и просят о том же. И так на каждой станции - до подмосковных Бронниц, Марьина - имения Фонвизиных, затем тульского - Высокого - имения Нарышкиных и даже Коростина - имения сестрицы их Марьи Сергеевны, где отныне они будут жить.

Подробности этого "путешествия наоборот" сохранились в письмах Павла Сергеевича к П.Н. Свистунову и к И.И. Пущину. Надо заметить, что за все время пребывания в Сибири город Ялуторовск был первым, где Павел Сергеевич оказался не поселенцем, а как бы свободным путешественником. И впервые за десятилетия сибирского изгнания принимала его у себя дружная ялуторовская декабристская колония, дорогие сердцу его Е.П. Оболенский, И.И. Пущин, И.Д. Якушкин, М.И. Муравьев-Апостол, которые ждали братьев с нетерпением и тревогой.

И.И. Пущин писал Н.Д. Фонвизиной 2 марта 1856 года: "Все ждали нашего Кита, но его до сих пор нет. Подождем, все преодолевается терпением. Это добродетель русских..."

И эта добродетель вознаградила их долгожданной встречей.

Приведем здесь ещё несколько писем П.С. Пушкина и И.И. Пущина с описанием этого путешествия.

П.С. Пушкин - П.Н. Свистунову

Добрые друзья мои Петр Николаевич и Татьяна Александровна. Среди шума всех собирающихся на чай наших ялуторовских друзей беру перо, чтобы сказать вам несколько слов.

Дороги ужасные, бураны занесли все - ехали и пятеркой и шестеркой и наконец доехали в 2 часа ночи до Бронникова дома. Еще на дороге смутили подозрения, что доставят не туда, куда следует. Но теперь это волнение успокоилось уверением, что буран занес все другие дороги и Ялуторовск случился на пути к Красноярску - он очень доволен встречею со всеми и требует обозначения, что доставят куда следует.

Немного с дороги мы оба устали и, приехавши в два часа, разбудили Пущина, с час болтали с братом, наконец еле уложили. А мы, не ложась, болтали, пока рассвело и ставни раскрыли. Тут опять напились чаю и понемногу начали приходить все наши. Потом обед - и после обеда соснули только часа полтора, и теперь опять шутки и разговоры.

Повозка у нас прекрасная, препокойная, иначе мы в буран пропали. Одно теперь заботит - несколько станций, и опять станет ориентироваться при первом названии города и пойдут нарастать рацейки. Я было пробовал говорить о родных - ничего не свернет его. Но Господь, устроивший наше возвращение, устроит и остальное - будем продвигаться с помощию Божьею вперед. Думаю выехать в понедельник после обеда и на Тюмень, чтобы держаться предполагаемого тракта.

5 марта 1856 года

Завтра утром, друзья мои добрые Петр Николаевич и Татьяна Александровна, думаю выехать, простившись на зауральскую разлуку с нашими ялуторовскими однокашниками. И радостно и грустно. Впереди улыбается свидание с родными и заветными друзьями, а позади остается неопределенная разлука с другими друзьями, с которыми делил радости и печали за одною кашею тридцать лет. В этом числе стоите и вы не на последнем плане, мои девятилетние кормильцы.

Крепко, крепко вас обнимаю ещё раз по сию сторону Урала с надеждою обнять вас, может быть, и в этом ещё году и по ту его сторону. Передайте такой же дружеский привет Ивану Александровичу и Прасковье Егоровне, Владимиру Ивановичу и Флегонту Мироновичу и молодежи. Об домашних моих гомеопатических детках и говорить нечего - целую их в глазки и в щечки, Вавку моего милого притом благословляю.

Всем домашним мой дружеский поклон, а когда увидите и некоторых друзей, скажите им, что я, уезжая с Урала, приязнь их долговременную увожу с собою и прошу их также когда-нибудь написать ко мне писульку о себе. Тобольское радушное ко мне расположение многих будет всегда мне памятно.

Без даты (предположительно 4 марта,

Ялуторовск)

В брате все здешние нашли большую перемену - он всякой день с утра до ночи в здешней шумной семейной компании и, кроме вырывающихся по временам речитативов, совершенно со всеми гармонирует. Здоровье его, слава Богу, поддерживается. Только сегодня, вероятно, оттого, что много ходит и немного больше пил вина, маленькая раночка немножко раскрылась без боли. Надеюсь, что в дороге при лежачем положении это не будет иметь последствий. Но заботы убаюкивать его, его мысли, что едем в Красноярск, когда будем проезжать Шадринск, Екатеринбург и другие города, которые от него не укроют, лежат на плечах.

Недоумение, как это уладится, волнует, а надежда, что Бог все это устроит, как и не думаешь, не оставляет. Однако прощайте на этот раз, друзья мои сердечные. Христос с вами.

И.И. Пущин - П.Н. Свистунову

12 марта 1856 года

Поезд двинулся от меня 6 марта. При выезде была маленькая тревога, но дело обошлось мирно. К счастью, тут случился Тизенгаузен - и его сопровождение на две станции убедило нас, что везут на восток, а не на запад. А то уже было заявление ко мне, как хозяину дома и члену верховной думы Тайного республиканского общества, что справится с двумя казаками. Я, разумеется, поднял голос и объявил, что вместо двух явится сотня татар, следовательно, бой не равен! Это несколько тоже подействовало. Прочие дни он был и мил и любезен с нашими дамами на обедах и вечерах. Разумеется, принимал их за девиц и не допускал, что Ольга Ивановна - жена Басаргина, а просто актриса Медведева. Просто смех и горе, но душа болит за нашего друга Павла. С ним я просиживал ночи, на прощание наговорились. Брат проводил ночи во флигеле, иначе не было бы возможности молвить слово.

Вот вам листок, полученный мною сейчас из Екатеринбурга. Едут хорошо; дай только Бог, чтобы было спокойно и благополучно.

П.С. Пушкин - И.И. Пущину

16 марта, Нижний

С братом и смех и горе. Не доезжая Шадринска, было разволновался, и теперь сам спорит со всеми, что не так на таблицах написано и на столбах, что Канск называют Казанью и прочее. Не скажу, друг, чтобы путешествие было для меня приятным препровождением времени. Проехал почти 2000 верст и ровно ничего не видал. Он сажает меня непременно прежде, боясь, чтобы как-нибудь одному не остаться. На станциях и везде верчусь как на иголках. Затруднительное положение, но слава Господу и за то, что дело как-нибудь уладится.

0

90

П.С. Пушкин - П.Н. Свистунову

1856 год, 31 марта, с. Коростино

Добрые друзья мои Петр Николаевич и Татьяна Александровна. Наконец, по милости Божией, сегодня в четыре часа пополудни мы добрались до места. Путешествие было не очень легкое и для меня приятное. Я должен был сидеть в своем возке, как в кибитке, чтобы обращением своего внимания на разные города не возбудить внимание брата, и на каждой станции предупреждать всех станционных смотрителей и ямщиков, чтобы говорили о Красноярске. Таким образом, Казань пошла за Канск, Нижний - за Колывань, Муром - за Томск. Наконец, мы встретились нечаянно с Францевыми в гостинице. Наталью Дмитриевну мы не за-стали. Она поехала в Костромскую деревню и на дороге в маленьком городке Судиславле сильно занемогла лихорадкою. Пролежала на этой станции с неделю и даже приобщалась - это известие сразило меня при въезде в Марьино 23 числа, а 25 утром успокоило нас её письмо от 12-го к Марье Дмитриевне, но от 15 к Петровне уже из Давыдова, что она поправилась несколько и прибыла в свою деревню с намерением скорее распорядиться делами и возвратиться домой. Этим путем 25 вечером, повидавшись с Евгением Якушкиным, который приезжал ко мне в Марьино, отправился я далее и 27 приехал в Высокое к Нарышкиным, где добрая сестра наша нас ожидала. Нечего говорить о свидании. Эта добрая сестра просто без памяти от радости. Брата встреча эта немного озадачила. Он по Нарышкину только уверился, что это именно Маша. Но сначала ему показалось, что это какая-то самозванка выдает себя за сестру - в окрестностях Красноярска. Но потом полюбил её, расспрашивал о всех соседях и домашних людях, и говорит: точно, это Маша, потому что никто другой не может знать эти обстоятельства.

От Нарышкиных, которые вам очень кланяются, он ехал вместе с сестрою, а я в дормезе1.

Братья встретили нас на дороге: сперва один, потом другой, и он им, видимо, обрадовался. Теперь хотя толкует о доставлении куда следует, но, по крайней мере, без раздражения и с согласием отдохнуть на этой станции, которую не хочет признать за Коростино1.

Вот вам, друзья мои, несколько слов на первый раз. Все спят, а я хочу воспользоваться отсылкою в Тулу нарочного.

Затем обнимаю вас, любезные друзья, крепко, крепко и горячо. Помню вашу драгоценную для меня дружбу. Машурку, Вавку и Катю целую. Всем домашним вашим - свой усердный поклон.

И.И. Пущин - П.С. Бобрищеву-Пушкину

1856 год

2 апреля

Пора отыскивать тебя, добрый друг Павел Сергеевич, в Алексине, пора приветствовать тебя на родине. Спасибо за частые весточки с дороги - я своевременно получал их, и они передавались из рук в руки, даже посылал Петру Николаевичу. 29 марта пришло твое письмо из Нижнего. Душевно рады, что Марья Александровна и Аннушка полюбились тебе - они просто с восхищением говорят о встрече с тобой и с братом. Все слава Богу!

Я сегодня пишу к тебе именно потому, что воображаю тебя на месте, отдыхающего от трудов и волнений дорожных, среди добрых родных. Пожалуйста, заочно познакомь меня с ними. Недавно получил от Константина Ивановича письмо из Кронштадта. Он говорит, что часто там видается с твоим братом, который очень тебя напоминает. Они близко друг от друга живут.

Свербеев говорит, что ты здоров и весел. Он у нас погостил 12 часов. Наталья Григорьевна... благодарит, что я тебя с нею познакомил. Первый посетитель после тебя был Брокман, - он отправился к Екатеринбург торговать или не знаю что делать. Сообщил нам известие о свадьбе Жозефины Адамовны с Мейеровым, которая должна была совершиться в первое воскресенье великого поста. Я тогда послал от Терпугова просьбу из Консистории, адресовал её Петру Николаевичу... Писал и к Барсукову о Козлове - ниоткуда ничего не знаю. От друга (Н.Д. Фонвизиной. - Авт.) было письмо, начатое в Костроме, конченное в Судиславле. Она захворала и говорила, что не может сама дописать. Это письмо я пометил 19 марта - ты можешь понять, что оно сильно меня перевернуло, хотя сказано, чтоб не тревожиться, что там какое-то повреждение, но не опасное. Между тем призывала священника и приобщалась. До сих пор не имею письма после этого.

Как-то неловко, надеюсь на Бога, вооружаюсь терпением - на беду, теперь почты опаздывают. Ее письмо, о котором я говорю, начато 26 февраля, а дописано 4 марта. При этом я был уверен, что никак все наши сообщения и маршруты не уладят твоей встречи с нею. Видимо, что и сестра твоя не успела написать в Нижний, а ей адресы я послал 13 февраля. Но не в том дело. Лишь бы ты добрался благополучно, а потом добрался до Марьина. Если туда заехал и не застал её дома, то ещё удобнее было действовать насчет избавления от плена домашнего. Все это ты мне расскажешь - я не умею сказать, как доволен, что ты в 100 верстах от Марьина. Это всегда можно перелететь.

У нас спрашивали: где находится семейство и из кого состоит. Отобрали и с нас... показания - и тотчас отправили. Увидим, что будет. Мне сдается, что, наконец, отпустят. Где-нибудь, Бог даст, встретимся. Обнимаю тебя крепко, обними и брата за меня... Сегодня послал барону не 20, а 10-ть целковых...

Прощай покамест. Много писали - писали из Марьина, писал Юшневский, от (нрзб.) было горькое письмо из Киева. Отрадно, что она додумалась до ответа. Обними соседей, когда будешь у них. Все у нас здоровы, только я с надутыми губами... - навязался флюс. Все наши тебя дружески обнимают.

Твой Иван Пущин.

13 апреля

Не думал к тебе писать сегодня, любезный друг Павел Сергеевич, но получил из Тобольска прилагаемый пакет знакомого почерка - и спешу его переслать по принадлежности. Я его имею от Лебедя, который получил от Николая, а Николаю пришло с почтой после твоего отъезда. Петр Николаевич говорил мне, что не знаю, что делать с письмом... распечатать не смеет (тут несколько фраз насчет твоей таинственности) и потому передает это мне. Признаюсь, я порывался распечатать, но почел все-таки лучше не трогать, хотя, может быть, тут и есть что-нибудь мне. Что же делать - непреодолимое уважение к запечатанному. Если бы ты дал мне на это право при прощании, я бы вскрыл. Особенно потому хотелось вскрыть, что одного из писем из Москвы не получил. Может быть, оно и тут. Вдобавок после чужой приписки в её листках из Судиславля я ни строчки не имею. Заботливо и тоскливо. Чтобы она не написала несколько слов по своей болезни, не верится. Но довольно.

Об тебе знаю от Фотографа, что ты в Марьино приехал 23 марта. Вопрос в том, застал ли ты там хозяйку. Знаю, что ты расцеловался с Марьей Дмитриевной - Фотограф 24-го сам собирался в Марьино. Скоро что-нибудь скажет...

Прощай покамест. Обнимаю тебя и брата и всех твоих, с которыми ты меня, верно, познакомишь. Христос воскрес! Все у нас здоровы. Ваня тебя целует.

Твой Иван Пущин.

30 апреля

В субботу, т. е. 28 апреля, только что мы все собрались обедать, вбегает Ваня и кричит...

Это была радость общая. Отданы письма и громогласно читаются. Хвала Богу, что наконец ты, добрый друг Павел Сергеевич, достиг пристани. Надеюсь, что ваше существование, сложное в отношении к Николаю, уладится.

Ты знаешь искренность желаний моих для тебя и не потребуешь ненужных объяснений. От души благодарю тебя за твою беседу со мной. Только ты одного мне не сказал: чем кончилось твое посольство в Марьино насчет домашнего плена? Эта статья, вероятно, не будет включена в мирный трактат, который мы ждали в газетах. Потому прошу тебя молвить об этом словечко.

Я спрашивал Перво (нрзб.), он говорит, что ничего не знает, только слышал от няни, что гости сильно утомили хозяйку. Я посылаю успокоительные таблетки... Чуть ли не направит своих странствий в Сибирь. Я не прочь от этого свидания за Уралом, хотя боюсь, что такая тревога утомит нашего друга неуловимого. Сегодня к ней пишу. От Евгения-фотографа знал прежде твоего письма, что ты в Марьине. Знал про твою работу сердечную, но думал: может быть, это отсутствие облегчит твои дипломатические сношения. Все до сих пор необыкновенно как-то совершается. Увидим, чем кончится...

Я уже писал тебе, друг, два раза, на имя Марьи Сергеевны, 2 и 13 апреля. Упоминаю об этом для порядка, пока наши сношения ещё не установились. Они бедные (сопровождающие П.С. Пушкина казаки. - Авт.) за распутицей очень давно ждали. Сегодня я проводил их в Тобольск. Отужинали, отдохнули у меня, просили меня написать тебе усердные поклоны и велели сказать, что ни нагрудника, ни сигарочницы не нашли. Я думаю, ты об этом и не хлопочешь. Не то мы теряли в жизни!

Я писал к Лебедю и послал письмо предводителя вашего с отзывом Орлова. Спасибо предводителю - он добрый человек, и я ему постоянно благодарен, что он тебя возвратил на родину.

Аннушка и Марья Александровна писали мне и присылали твое письмо к ним. Я рад был все это прочесть. Одним словом, все слава Богу! У нас нет ничего нового. Все здоровы, все тебя обнимают - крепко, очень крепко. Скажи хозяевам Высокого мою признательность за письмо. Я отвечу скоро, между тем написал Лебедю, чтобы он 50 целковых отдал Башмакову.

Барон покамест неплохо живет, хотя вместо 20-ти получает только 10-ть. Не знаю, кто-то сказал Корзинкину, что он получает казенное пособие, и Корзинкин на этом основании сбавил половину. Но и за это спасибо ему!

Нетерпеливо жду от тебя весточки. Хочется знать, как идет у вас новая жизнь. Почты опаздывают, но скоро все должно прийти в порядок. Ты мне не говоришь, послал ли Ребцову мое письмо финансовое. Теперь уже надобно бы тебе получить мои деньги. Я ещё не имею никакого известия об этом.

Приближаются майские мои дни: будем нашею артелью праздновать 58-летие и именины - кажется, мой и Евгеньев сразу... Обнимаю тебя, добрый друг. Передай мой незнакомый привет всем твоим добрым родным. Пусть они не считают меня чужим. Весь дом Бронникова шлет тебе поклоны усердные. А.И. Давыдова просит меня звать в Каменку тебя.

Твой Иван Пущин.

0


Вы здесь » Декабристы » ЖЗЛ » В. Колесникова. "Гонимые и неизгнанные" (братья Бобрищевы-Пушкины)