Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ЖЗЛ » И.С. Зильберштейн «Художник-декабрист Николай Бестужев»


И.С. Зильберштейн «Художник-декабрист Николай Бестужев»

Сообщений 1 страница 10 из 38

1

И.С. Зильберштейн

«Художник-декабрист Николай Бестужев»

Введение

После восстания 1825 г. сослано было на каторгу около ста человек. Все они и по своим воззрениям и по своему культурному уровню были передовыми, выдающимися людьми тогдашней России. И к числу наиболее выдающихся принадлежал Николай Александрович Бестужев, которого Герцен назвал одним «из лучших, из самых энергичных действующих лиц великого заговора». Участники восстания в своих мемуарах единодушно отмечают блестящие, многообразные дарования Николая Бестужева, с восхищением пишут о его «золотых руках». Но среди поистине необычайных дел, совершенных Бестужевым на каторге, было одно, равное которому вряд ли когда-либо совершалось в подобной обстановке. Мы говорим о портретной галерее участников декабрьского восстания, которую Бестужев задумал в тюрьме. Он решил сохранить для следующих поколений, - «для истории», - облик первых русских революционеров, твердо веря, что придет светлое будущее, когда люди станут вспоминать имена героев 14 декабря с восхищением и благодарностью.

Несмотря на большие трудности, Бестужев за двенадцать лет пребывания на каторге осуществил свой замысел. За это время ему удалось выполнить акварельные портреты не только всех товарищей по заключению, но и жен их, деливших в Сибири участь мужей. Правда, некоторые портреты Бестужеву, после настойчивых просьб, пришлось уже тогда, в тюремные годы, подарить самим изображенным, не сделав для себя повторений. Но все же большинство работ осталось у художника. Придавая огромное значение собранию исполненных им портретов, Бестужев сумел сохранить эти портреты на каторге, на поселении и не расставался с ними до конца жизни. Только после смерти Бестужева - в 1855 г. - собрание перешло к его сестре - Елене Александровне, которая в 1858 г. привезла портреты в Москву и вскоре продала их К.Т. Солдатенкову. Солдатенков, известный издатель, печатавший, в частности, сочинения революционных демократов, человек прогрессивных взглядов, по отзыву современников - «друг просвещения», был любителем и знатоком русской живописи и собрал одну из лучших для своего времени коллекций.

Начиная с 1860 г. в печать стали проникать первые сведения о портретной галерее декабристов, созданной Бестужевым. Сведения эти исходили от историка М.И. Семевского, получившего их, в свою очередь, от Е.А. Бестужевой, с которой он познакомился в Петербурге в 1860 г. Так, в рецензии на книгу «Рассказы и повести старого моряка Н. Бестужева», Семевский писал: «Бестужев был довольно искусным портретистом; между прочим, он нарисовал 70 портретов своих товарищей» («С.-Петербургские ведомости», 1860, № 216, от 6 октября). В том же году Семевский написал о Бестужеве биографический очерк (очерк был запрещен цензурой и в печати не появился); там говорилось, что в Читинском остроге декабрист «поставил свой художнический пульпитр и стал рисовать; предметом его деятельности был ряд акварельных портретов (до 80 экз.) всех образованнейших жителей Читы» (ИРЛИ, ф. № 604, ед. хр. 2, л . 41 об.).

Спустя десять лет Семевский, публикуя письма Александра Бестужева к родным, сделал к одному из них такое примечание: «Николай Бестужев, между прочими дарованиями, обладал талантом живописца, по преимуществу портретного. Кисти его, между прочим, принадлежит очень большая коллекция портретов его товарищей по несчастию. Коллекция эта несколько лет тому назад приобретена одним из московских любителей разных замечательных вещей» («Русский вестник», 1870, № 5, стр. 237). Тот же Семевский напечатал в 1881 г. в «Русской старине» несколько отрывков из воспоминаний Михаила Бестужева, в одном из них вкратце сообщалось о портретной галерее декабристов, созданной братом мемуариста на каторге «акварелью с изумительным сходством»; к этому отрывку Семевский сделал такое примечание: «В 1860-х годах Е.А. Бестужева продала эту коллекцию в Москве известному ревнителю просвещения и издателю множества прекрасных книг - Козьме Солдатенкову» («Русская старина», 1881, № 11, стр. 631). Эти первые и к тому же весьма краткие сообщения о портретной галерее декабристов оказались и последними: при жизни Солдатенкова о ней больше не писали.

Между тем, во многих воспоминаниях декабристов, появлявшихся в печати, начиная с семидесятых годов, шла речь о работе Бестужева над портретами декабристов. «Николай Бестужев <...> был наш портретист и нарисовал наших дам и почти всех своих товарищей», - сообщал И.Д. Якушкин. «Н.А. Бестужев акварелью со всех нас снял портреты», - указывал А.Е. Розен. «Н. Бестужев собрал галерею портретов своих товарищей», - писала М.Н. Волконская. «В свободное время он снял все наши портреты», - свидетельствовал Н.И. Лорер. «Н.А. Бестужев снял почти со всех акварельные портреты», - вспоминал А.Ф. Фролов. О Николае Бестужеве, «снимавшем со всех нас портреты», писал и А.П. Беляев.

Подобные указания привлекали в те годы внимание историков и писателей. В частности, они заинтересовали Л.Н. Толстого. «О рисованьи спросить», - пометил он для памяти в записной книжке 1878 г., посвященной материалам к роману «Декабристы» (Л.Н. Толстой. Полн. собр. соч., т. 17. М., 1936, стр. 457). Познакомившись с декабристами П.Н. Свистуновым, А.П. Беляевым, С.Г. Волконским и Д.И. Завалишиным, отбывавшими вместе с Бестужевым наказание в Читинском и Петровском острогах, Толстой мог не только расспросить их о «рисованьи» Бестужева, но и увидеть исполненные Бестужевым портреты, как мог видеть их и у С.Н. Бибиковой, дочери Никиты Муравьева, которую тогда же - в конце семидесятых годов - навещал в Москве.

Но Толстой вряд ли знал, что основное собрание портретов декабристов находится уже давно в Москве; не знали об этом, по-видимому, и те участники восстания, с которыми он был знаком - ведь до 1881 г. имя Солдатенкова как владельца бестужевского собрания в печати не называлось, да и сам Солдатенков никаких сведений о находившихся у него портретах декабристов и позже - в восьмидесятых и девяностых годах - не публиковал. Факт этот непонятен и удивителен. Ведь Солдатенков, конечно, в полной мере представлял себе, как велико значение бестужевского собрания для русской культуры, для истории родной страны. Тем не менее, владея им сорок лет, Солдатенков не только не воспроизвел портретов в печати, но не обнародовал даже краткого их описания. Но мало того. После смерти К.Т. Солдатенкова - он умер в 1901 г. - следы портретной галереи декабристов затерялись.

Вся солдатенковская коллекция была завещана Москве и поступила в Румянцевский музей, но бестужевского собрания в ней к тому времени уже не было. Можно было лишь предположить, что незадолго до своей смерти Солдатенков кому-то передал бестужевское собрание, но не было никаких данных для того, чтобы определить, кому именно. Загадочной оставалась и дальнейшая судьба собрания. Ни к каким результатам не привели поиски, предпринятые в 1905 г., когда готовилось к печати первое большое издание портретов участников восстания 1825 г. Не удавалось выяснить, где находится портретная галерея декабристов и в послереволюционные годы. В статье, посвященной иконографии декабристов, в 1923 г. П.Е. Щеголев отмечал «весьма значительную по количеству и не последнюю по качеству (по крайней мере с точки зрения изумительного сходства) коллекцию акварельных портретов, рисованных уже в Сибири на каторге искусным рисовальщиком Николаем Бестужевым». И далее П.Е. Щеголев писал: «Основная коллекция была продана в шестидесятых годах прошлого столетия К.Т. Солдатенкову. Где она находится в настоящее время, неизвестно» («Музей революции», сб. I. Пг., 1923, стр. 63).

Не имели успеха и розыски, организованные в 1925 г., когда широко отмечалось столетие со дня восстания. Лишь в 1944 г. бестужевское собрание портретов декабристов было, наконец, обнаружено. Мы разыскали его в Москве, причем находилось оно все время у того самого человека, которому Солдатенков подарил его за год до своей смерти. Таким образом, спустя сто пятнадцать лет после создания, спустя сто лет после смерти их создателя, бестужевские портреты декабристов впервые публикуются и становятся объектом исследования (краткое описание коллекции и воспроизведение в красках шестнадцати портретов было дано нами в статье «Портретная галерея декабристов». - «Огонек», 1950, № 51).

До наших дней коллекция портретов, исполненных Бестужевым на каторге, дошла в том виде, в каком она, по-видимому, сохранялась у самого художника и потом находилась у Солдатенкова. Коллекция включает в себя 76 акварелей, 68 из которых - портреты главных участников восстания на Сенатской площади и восстания Черниговского полка, руководителей и видных членов тайных обществ - Союза Спасения, Союза Благоденствия, Северного общества, Южного общества, Общества Соединенных Славян, Общества военных друзей, - всех тех, кто после казни пяти руководителей был отнесен к первым семи разрядам наказания и сослан на каторгу в Сибирь.

На каждом из портретов, за немногими исключениями, стоит автограф того, кого изобразил художник. Это значит, что Бестужев хотел не только запечатлеть облик каждого товарища, но и сохранить собственноручную подпись его. Бывали случаи, когда изображенный приписывал под портретом еще несколько слов. Так, на каждом из портретов. А.П. и П.П. Беляевых (братья Беляевы были отправлены из Петровской тюрьмы на поселение в 1833 г.), кроме подписей «Александр Беляев» и «Петр Беляев», имеются надписи: «На память Николаю Александровичу Бестужеву». Надписи эти - подтверждение того, что коллекция принадлежала самому Бестужеву. На некоторых портретах есть даты, проставленные декабристами рядом с их подписями. Несколько портретов снабжены монограммой художника: русскою - «НБ» или французскою - «NB».

В бестужевское собрание портретов, кроме 68 изображений декабристов, входят изображения еще восьми лиц. Двое из них - офицеры Оренбургского полка В.П. Колесников и Д.П. Таптыков, участники тайного общества, раскрытого в 1827 г. Они были приговорены к каторжным работам и отбывали наказание в Читинском остроге. Декабристы смотрели на Колесникова и Таптыкова, как на своих младших товарищей. Вот почему портреты их Бестужев включил в свою коллекцию. Четыре портрета из этих восьми изображают жен декабристов - П.Е. Анненкову, А.И. Давыдову, К.П. Ивашеву и М.К. Юшневскую. Один - копия, сделанная Бестужевым с портрета, привезенного в Читинский острог декабристом П.Н. Свистуновым и изображающего его сестру.

И наконец, на последнем из этих восьми портретов нет подписи изображенного лица, а есть лишь надпись, сделанная карандашом на польском языке: «Pamięć wygnania. 1843 r. 10 Marca, z za Bajkału» («Память изгнания. 1843 г. 10 марта, Забайкалье»). Как установлено нами, это портрет польского художника Леопольда Немировского, участника восстания 1831 г., с которым Бестужев встречался, живя на поселении в Сибири. Таков состав коллекции, объединяющей 76 портретов, исполненных Бестужевым и принадлежавших ему самому (в дальнейшем мы именуем ее «основным собранием»). И только тогда, когда оно было обнаружено, сделалось возможным приступить к всестороннему изучению художественного наследия Бестужева. Но так как наследие это отнюдь не исчерпывается основным собранием, перед нами встала новая задача: выявить все сохранившиеся до нашего времени разрозненные произведения Бестужева-художника.

Как мы уже говорили, многие портреты декабристов и портреты их жен Бестужев раздарил в годы каторги самим изображенным, немало раздарил он интерьеров и пейзажных видов Читинского острога и Петровского завода; в позднейшие годы Михаил Бестужев роздал друзьям сохранившиеся у него живописные работы брата. Очень многое из этого погибло, но в музеях и архивохранилищах Советского Союза, а также в частных коллекциях нам удалось разыскать свыше сорока исполненных Бестужевым портретов декабристов и их жен; причем лишь весьма немногие из этих портретов повторяют или варьируют изображения, имеющиеся в основном собрании; большинство же совсем не представлено в нем и может служить дополнением к основному собранию.

Нам удалось также доказать принадлежность кисти Бестужева некоторых портретов, неправильно приписывавшихся другим декабристам. Кроме того, установлено более пятнадцати погибших портретов работы Бестужева, представление о которых можно получить благодаря уцелевшим фотографиям или воспроизведениям; хотя имя художника на них отсутствовало, оно было нами определено. Впервые атрибутированы некоторые портреты из числа тех, что были исполнены Бестужевым в Петербурге, в годы, предшествовавшие восстанию. Выявлено несколько портретов, созданных им на поселении: это очень существенно, так как почти все портреты данного периода утрачены, а их было много. Таким образом, общее количество публикуемых нами портретов, исполненных Бестужевым, доходит до ста двадцати пяти; сто пятнадцать из них - изображения узников Читинского острога и Петровского завода, а также их жен. Значительный интерес представляют разысканные в разных местах интерьеры камер в Петровской тюрьме. Всего удалось обнаружить десять таких акварелей. Они воссоздают обстановку, в которой жили тогда декабристы - и одинокие, и те, с которыми приехали жены. Акварели эти дают представление о камерах, где первоначально не было дневного света. Одновременно нами были предприняты поиски видов острога в Чите и в Петровском, а также ландшафтов Сибири, которые, как указывали в своих воспоминаниях декабристы, Бестужев написал на каторге.

Для того, чтобы определить, кто был автором того или другого пейзажа, пришлось проделать кропотливую работу, так как ни на одном из них нет подписи, а пейзажи в те годы писали среди декабристов несколько человек. В этом вопросе ошибался и такой авторитетный свидетель, как А.Е. Розен, которому в семидесятые годы, через сорок лет после пребывания на каторге, предложили однажды указать имя автора некоторых из этих пейзажей; мы доказываем с очевидностью, что пейзажи, которые Розен приписал Н.П. Репину, в действительности принадлежат Бестужеву. Многие пейзажи Бестужева не дошли до нашего времени, но зато нам удалось найти копии с некоторых из них, выполненные в середине прошлого века сыном В.Л. Давыдова, дочерью С.П. Трубецкого, невесткой С.Г. Волконского. Несколько бестужевских пейзажей оказались утраченными в годы Великой Отечественной войны, и все же мы имеем возможность опубликовать их ныне благодаря фотографиям, которые были получены нами еще в 1931 г., во время подготовки к печати первых томов «Литературного наследства». Теперь в нашей работе будет обнародовано свыше тридцати исполненных Бестужевым сибирских ландшафтов и видов Читинского и Петровского острогов.

Таким образом, нами публикуется до ста семидесяти художественных произведений Бестужева. Кроме семидесяти шести работ его, составляющих основное собрание, мы воспроизводим портреты интерьеры и пейзажи кисти Бестужева, которые обнаружены в различных советских музеях и архивохранилищах: в Москве - в Историческом музее, в Отделе рукописей Государственной библиотеки СССР им. В.И. Ленина, в Центральном государственном историческом архиве, в Литературном музее, в Третьяковской галерее; в Ленинграде - в Институте русской литературы, во Всесоюзном музее А.С. Пушкина, в Отделе истории русской культуры Эрмитажа, в Музее революции, в Отделе изобразительных искусств и в Отделе рукописей Публичной библиотеки им. М.Е. Салтыкова-Щедрина, в Музее Н.А. Некрасова; в Туле - в Областном краеведческом музее; в Иркутске - в Областном художественном музее; в Кяхте - в Республиканском музее краеведения им. академика В. А. Обручева; в частных собраниях в Москве и в Ленинграде - С.Н. Басниной, З.Д. Завалишиной-Еропкиной, Е.К. Решко, а также в частном собрании Е.И. Блюмер в Париже.

Художественные произведения Бестужева, как мы видим, разошлись по всему свету - от Кяхты до Парижа - и никогда еще не извлекались из многочисленных фондов хранения для единовременной публикации. Наконец, данная публикация впервые делает широким достоянием бывшую солдатенковскую коллекцию портретов, находившуюся в общей сложности свыше столетия под спудом, коллекцию, которая является основным и незаменимым источником декабристской иконографии. Что же касается той части драгоценного художественного наследия Бестужева, которая находилась у его товарищей, а затем у их потомков и оказалась разрозненной, - то многое погибло безвозвратно; сохранившиеся же работы предстанут в нашей публикации в таком объеме, как никогда ранее, - ведь до сих пор воспроизводились лишь единичные экземпляры этих разрозненных произведений Бестужева.

Значение художественного наследия Николая Бестужева велико - кроме портретов, исполненных им, изображений большинства декабристов, отбывавших каторгу в Сибири, не существует. Другая задача нашего исследования - установить круг интересов Бестужева в области изобразительного искусства и его связи с видными представителями художественной общественности России в петербургский период жизни, а затем определить все этапы его работы над портретной галереей декабристов. Вопросы эти изучались до сих пор лишь в минимальной степени.

Правда, еще пятнадцать лет назад была сделана попытка рассказать о Бестужеве-художнике: она принадлежала М.Ю. Барановской и явилась первым в печати выступлением на эту тему («Труды Государственного Исторического музея», вып. XV, 1941). Но то было лишь краткое сообщение о некоторых живописных работах Бестужева; отсутствие же сведений о его основном собрании портретов, тогда еще неизвестном, а также отдельные неточности в атрибуции и датировке разрозненных произведений Бестужева снижали ценность этого сообщения. Немного места теме Бестужев-художник уделил тот же автор в своей недавно изданной книге «Декабрист Николай Бестужев» (она вышла, когда исследование наше, в основном, было уже закончено).

М.Ю. Барановская проделала значительную работу, чтобы обрисовать некоторые стороны политической и культурной деятельности Бестужева, но его огромный труд - создание портретной галереи декабристов - не получил здесь должной характеристики; что же касается списка художественных произведений Бестужева, приведенного в конце книги, то в нем есть пропуски, неверные атрибуции, неточные датировки. Обзор наш в значительной своей части построен на неизданном документальном материале; мы обследовали многие архивные фонды декабристов и это помогло осветить различные стороны творчества Бестужева-художника. Прежде всего мы просмотрели две группы бумаг Бестужевых: одна из них, включающая до четырех тысяч листов, входит в состав собрания М.И. Семевского, которое принадлежит Институту русской литературы, а вторая, менее объемистая, находится в Отделе рукописей Государственной публичной библиотеки им. М.Е. Салтыкова-Щедрина.

Хотя документы эти составляют лишь часть огромного, в значительной мере погибшего семейного архива Бестужевых, тем не менее в них оказались ценнейшие данные для решения многих затронутых в исследовании вопросов: особенно важными для нашей темы оказались письма Николая и Михаила Бестужевых к родным (большинство этих писем до сих пор не издано), а также письма, адресованные братьям Бестужевым другими декабристами. Много сведений почерпнуто нами также из архивов Муравьевых, Волконских, Ивашевых, Трубецких, Нарышкиных, Пущина, Оболенского, Свистунова, Завалишина. В неизданных письмах декабристов и жен их, во множестве сохранившихся в этих архивах, разбросаны весьма содержательные свидетельства о работах Бестужева-художника, несмотря на то, что переписка, по образному выражению Михаила Бестужева, проходила «через горнило III Отделения» и «каждая фраза десять раз обдумывалась, прежде нежели была написана».

Интересные материалы впервые извлечены из архивных дел Общества поощрения художеств, Академии художеств, Адмиралтейского департамента, комендантского управления Петропавловской крепости, Вольного экономического общества, архива Красноярского краевого музея, Государственного архива Омской области и мн. др. Любопытные неизданные данные о декабристах выявлены в объемистых делах III Отделения, до сих пор остающихся неизвестными в печати. Следует отметить, что именно обращение к архивным первоисточникам и сделало возможным осветить отдельные этапы создания портретной галереи декабристов.

Наше исследование является первым опытом монографического изучения живописного наследия Бестужева. Мы стремились показать его творчество в связи со всей многообразной сферой идейных интересов художника, с его политической, литературной, служебной деятельностью до восстания 14 декабря, а также проследить развитие, которое прошло это творчество на всем протяжении жизненного пути Николая Бестужева. По поводу утраты отрывков из воспоминаний Бестужева о дне 14 декабря Герцен писал: «Какое непоправимое несчастие, если мы потеряли это святое наследство». Можно назвать «святым наследством» и разысканную в недавние годы и впервые публикуемую здесь портретную галерею декабристов и их жен, созданную сто пятнадцать лет назад Николаем Бестужевым на каторге.

0

2

Глава I

А.Ф. БЕСТУЖЕВ - ОТЕЦ НИКОЛАЯ БЕСТУЖЕВА. - ТРАКТАТ А.Ф. БЕСТУЖЕВА «О ВОСПИТАНИИ» И ЕГО ВЗГЛЯДЫ НА ЭСТЕТИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ ЮНОШЕСТВА. - А.Ф. БЕСТУЖЕВ - ПРАВИТЕЛЬ КАНЦЕЛЯРИИ АКАДЕМИИ ХУДОЖЕСТВ; КРУГ ЕГО ЗНАКОМСТВ. - ЭСТЕТИЧЕСКОЕ ВОСПИТАНИЕ НИКОЛАЯ БЕСТУЖЕВА. - ЕГО ЛЮБОВЬ К ИЗОБРАЗИТЕЛЬНОМУ ИСКУССТВУ. - ЗАНЯТИЯ ЖИВОПИСЬЮ И ВЛИЯНИЕ АКАДЕМИИ ХУДОЖЕСТВ.

«Я с юности назначен был для живописи; учился; с пламенною душою искал разгадки для тайны искусства и чем более приобретал понятий, тем более они приводили меня к отчаянию. Наконец, я устал, подобно Сизифу, катать на гору камень. В груди моей заговорило новое чувство: я вступил в военную службу и бросил художество. С тех пор оно сделалось для меня только отдохновением». Эти слова одного из героев повести «Русский в Париже 1814 года», написанной Николаем Бестужевым в годы сибирской каторги, носят явно автобиографический характер.

Не только благодаря «внешней обстановке», в которой, как указывает брат Николая - Михаил, протекало детство Николая, но и благодаря внутренним своим устремлениям Николай Бестужев с первых лет юности жил интересами искусства и литературы. Родился он 13 апреля 1791 г. в семье Александра Федосеевича Бестужева, одного из энергичных и разносторонних деятелей русской культуры того времени. Окончив в 1779 г. Артиллерийско-инженерный кадетский корпус, Александр Федосеевич был оставлен в корпусе в качестве преподавателя. Затем он служил в главной артиллерии и принимал участие в войне со шведами (1789-1790); в его бумагах сохранились три наградных аттестата, выданных за участие в боях.

Послужной же список А.Ф. Бестужева гласит: «в сражениях со шведским флотом и в погоне за оным находился, при разбитии которого за отличность <...> произведен артиллерии капитаном». А.Ф. Бестужев был тяжело ранен в бою. По выздоровлении, в 1792 г., он вернулся на преподавательскую работу в Артиллерийско-инженерный кадетский корпус. Как сообщает сын его Михаил, Александр Федосеевич с молодых лет был склонен к литературным занятиям: «Еще в бытность свою в военной службе он много занимался по различным отраслям военных наук и писал различные трактаты». Но А.Ф. Бестужев занимался не только военными науками. Круг его интересов был значительно шире. «Репутация образованного и даже ученого человека покойного отца делали наш дом, во все эпохи жизни его, сборищем всех умных и известных людей, - пишет Н.А. Бестужев в одном из неизданных писем. - Бывши даже в военной службе, отец наш посещаем был Козловским, Хандошкиным и Озерецковским и проч. Склонность его к изящным искусствам видна была из собрания эстампов, сделанного в такое еще время, когда его способы не позволяли никаких лишних издержек». В том же письме Николай Бестужев сообщает о близком знакомстве отца с «любителем художеств» А.И. Корсаковым, знакомстве, «начавшемся с ранней службы и продолжавшемся по смерть», и с Боровиковским.

Николай Бестужев назвал лишь нескольких из тогдашних близких знакомых и друзей отца; в действительности их было больше. Так, встретившись (по-видимому, во время шведского похода) с И.П. Пниным, который тоже принимал участие в этой войне, А.Ф. Бестужев сблизился и с ним и сумел оценить его, хотя Пнин был моложе Бестужева на двенадцать лет и ничем еще себя не проявил. Друзья А.Ф. Бестужева были выдающимися деятелями русской национальной культуры. Михаил Иванович Козловский - прославленный ваятель, один из зачинателей русской школы скульптуры, академик и профессор Академии художеств; Иван Евстафьевич Хандошкин - крепостной, первый русский скрипач-виртуоз, прозванный современниками «русский Паганини», трудолюбивый композитор, написавший около ста музыкальных сочинений; Николай Яковлевич Озерецковский - крупный ученый, занимавшийся естественными науками, ординарный академик, неутомимый поборник передовых методов в науке и в преподавании, человек, много сделавший для развития научной жизни Академии наук, получивший также известность своими стихотворениями, статьями, руководством по истории словесности; Алексей Иванович Корсаков - генерал от артиллерии, занимавший последовательно пост директора Артиллерийско-инженерного корпуса и главного директора Горного корпуса, почетный член Академии художеств, владелец обширной коллекции предметов искусства; Владимир Лукич Боровиковский - замечательный портретный живописец, академик Академии художеств.

Со всеми этими людьми А.Ф. Бестужева, по-видимому, связывали прежде всего культурные и художественные интересы; дружба же с Иваном Петровичем Пниным, убежденным врагом деспотизма и крепостничества, и в этом смысле одним из продолжателей радищевской традиции в русской литературе, была, несомненно, обусловлена общностью их социально-политических воззрений. Именно эта общность и привела их впоследствии к совместной деятельности на литературном поприще. Произошло это в 1797 г. После окончания войны с Швецией, Пнин целых шесть лет служил в армейских частях, расположенных на западной границе, а в начале 1797 г. оставил военную службу и переехал в Петербург, где поселился у А.Ф. Бестужева.

В ту пору Александр Федосеевич заканчивал литературную работу, которой придавал большое значение, - трактат «О воспитании», где он излагал весьма передовые для того времени взгляды на воспитание юношества. Рукопись трактата летом 1797 г. он преподнес, - очевидно, через А.И. Корсакова, пользовавшегося влиянием при дворе, - наследнику Александру Павловичу, который увлекался тогда либеральными и даже радикальными идеями. В своих воспоминаниях Михаил Бестужев указывает, - конечно, со слов старшего брата, который знал об этом от самого отца, - что Александр Павлович «посоветовал отцу» не печатать трактат самостоятельной книгой, из опасения навлечь на себя недовольство Павла I, а «издавать журнал, где бы это сочинение могло быть помещено по частям. Отец исполнил его волю и с помощью Пнина издавал „С.-Петербургский журнал”».

Мысль создать журнал, чтобы иметь возможность опубликовать трактат «О воспитании», мог подсказать Александру Павловичу сам А.Ф. Бестужев. Возникнуть она могла в беседах с Пниным: слишком велико было в годы павловской реакции у людей оппозиционно настроенных желание выступить в печати. Бестужев и Пнин принялись за организацию «С.-Петербургского журнала» с большим увлечением. Было это в самый мрачный период царствования Павла I, через семь лет после выхода в свет книги Радищева, за которую автор ее был приговорен к смертной казни. А.Ф. Бестужев еще находился на военной службе, - вот почему обязанности официального издателя решено было возложить на Пнина.

Когда в соответствующих инстанциях, благодаря связям Бестужева, удалось получить разрешение на издание журнала, имя Пнина было поставлено на титульном листе первой книжки, вышедшей в январе 1798 г. Журнал просуществовал всего один год (растянуть печатание трактата А.Ф. Бестужева на больший срок было невозможно) - и все-таки, несмотря на свирепую цензуру, ему удалось завоевать славу вольнодумного и явно антикрепостнического органа печати. «Среди русских периодических изданий конца XVIII века, - пишет исследователь раннего периода просветительства в России, - „С.-Петербургский журнал“, бесспорно, был наиболее интересным и содержательным, выделяясь как обширностью и разносторонностью программы, так и самым характером своего материала». Не говоря уже о статьях Пнина, в которых затрагивались и трактовались в духе радикализма разные общественно-политические проблемы, в журнале увидели свет произведения, опубликование которых грозило Бестужеву большими неприятностями. «За „Исповедь“ Фонвизина отца моего вызывали на дуэль», - сообщал А.А. Бестужев-Марлинский (речь идет о «Чистосердечном признании» Фонвизина, напечатанном в «С.-Петербургском журнале»).

Что же касается работ самого А.Ф. Бестужева, то в «С.-Петербургском журнале» он поместил, кроме обширного - объемом около пяти листов - трактата «О воспитании», еще несколько (без подписи) статей на различные темы. Трактат «О воспитании» печатался во всех двенадцати номерах. Не лишен интереса тот факт, что в журнале трактат появился в значительно расширенной редакции по сравнению с текстом рукописи, которая была поднесена наследнику.

Трактат А.Ф. Бестужева - замечательный памятник русской педагогической мысли конца XVIII века. Бестужев не только рассматривает вопросы воспитания с просветительских позиций, но и открыто порицает сословные дворянские привилегии, выступая в этом вопросе как ученик и последователь Радищева. Открыто становится Бестужев на защиту «равенства человеческого». Он призывает уважать то равенство, «которое постановляет напыщенного знатностию и богатством своим честолюбца наравне с бедным; то равенство, которое одним токмо достоинствам отдает преимущество». Указав, «сколь презрительно высокомерие, и сколь низко быть тщеславным», он подчеркивает: «власть без добродетели и достоинство без заслуги суть истинные причины надменной глупости» («С.-Петербургский журнал», июнь, стр. 282-283. - Далее указываем только месяц и страницы).

В своем трактате Бестужев выступает не только против дворянской спеси и чванства, но подвергает критике и «теорию» врожденного благородства. «Многие благородные, - пишет он, - основываясь на предрассудках и тщеславии, мыслят, что бытие их существенно превосходит прочих сограждан и что вещество, из коего они сотворены, есть другого рода противу прочих». Бестужев клеймил тех дворян, которые ведут праздную и бесцельную жизнь в поместьях, кичась своим «благородством» и не принося никакой пользы родине. Получая «в наследие титло благородства, происходящим от людей, славными делами отличившихся», и «имея преимущественные выгоды», дворянин, приобретя «столь малою ценою сие великое преимущество», обязан, по мысли автора, оказывать отечеству «ревность и усердие». «Но большею частию благородные не стараются подражать предкам своим в добродетелях, - пишет Бестужев, -  и чего ж можно ожидать от такового благородства? Единого развращения! Нередко увидишь дворянина, влачащего жизнь свою в деревнях, не оказывающего ни малейшей заслуги государству и, ко вреду трудолюбивого гражданина и храброго воина, кичащегося своим преимуществом, ищущего происками своими себе отличия, уважения, почтительных титл» (март, стр. 247-250).

Нужно было обладать большим гражданским мужеством, чтобы в годы безудержного павловского произвола высказать в печати такую мысль: «Рубище беднейшего гражданина и блестящее одеяние знатного прикрывают часто величайшие добродетели и гнуснейшие пороки» (июль, стр. 99). Совершенно несомненно прогрессивное значение трактата «О воспитании» в решении и разработке практических вопросов тогдашней педагогики. Так, Бестужев отдавал явное предпочтение общественному воспитанию перед домашним, порицая обычай многих дворян учить детей дома под руководством невежественных заезжих гувернеров, которых он называет «большею частию бесполезными иностранцами» (апрель, стр. 75). А.Ф. Бестужев требует, чтобы воспитание и обучение детей велось «в соответствии с природой», чтобы наставники и воспитатели учитывали возрастные особенности детей, прививали бы детям сначала способность наблюдать окружающие предметы и явления, способность воспринимать, а затем развивать память и воображение. Автор настаивает также на принципе наглядности.

Все эти прогрессивные педагогические идеи, которые А.Ф. Бестужев, несомненно, применял на практике, воспитывая собственных детей, оказали большое и благотворное влияние на развитие творческих способностей Николая Бестужева. Для совершенствования каждой из упомянутых психических способностей и функций (восприятия, представления, памяти, воображения, мышления) А.Ф. Бестужев рекомендует изучать разные предметы, требуя, чтобы образование давалось детям разностороннее и основательное. Он вы ступает против схоластики и зубрежки, настаивает на том, чтобы , обучая детей, преподаватели вели их от конкретного к абстрактном у, от примеров к правилам, чтобы теория была тесно связана с практикой. В области нравственного воспитания А.Ф. Бестужев считает необходимым в первую очередь воспитывать преданность родине, стремление принести отечеству как можно больше пользы.

Характерно, что требование «утвердить во всей силе гражданственное равенство» проходит красной нитью и через многие чисто педагогические утверждения автора. Для крепостнической действительности вопрос этот он считал столь важным, что возвращался к нему даже тогда, когда касался узко педагогических проблем. Так, в разделе, озаглавленном «О воспитании военном относительно благородного юношества», Бестужев прямо говорит, что воспитание «должно предупредить пустую гордость породы, величающейся родословною своих предков и уверяющей благородных, что кровь их чище прочих сограждан». Требуя от учеников кадетских корпусов «чувствительности к человечеству», Бестужев пишет: «Сие воспитание попечительно да наставит, что должно им быть справедливыми и благодетельными ко всему роду человеческому <...> Словом, приучить, чтоб они обходилися с другим и таким образом, как бы с собою желали, и не делали бы того, чего себе не хотят. Если возгордится кто своими дарованиям и или успехам и, да тщательно таковой усмирится и дастся почувствовать, что слуга и даже самый малейший человек заслуживает уважение как сотворенный им подобно» (июнь, стр. 282-83; апрель, стр. 70-72).

С лова «самый малейший человек» явно имеют в виду крепостных. И это было сказано открыто в печати в ту пору, когда многие «благородные» относились к крепостным крестьянам как к скоту! В наш у задачу не входит исчерпывающая характеристика мыслей А.Ф. Бестужева о методах воспитания. Но даже кратко характеризуя трактат, нельзя не отметить, что автору его были близки идеи французских материалистов XVIII века. Вполне прав историк декабризма, причисляющий трактат к ярким документам русского просветительства ХVІІІ века и указывающий, что свои педагогические воззрения «А.Ф. Бестужев стремился реализовать прежде всего в своей собственной семье, - и это заметно сказалось в воспитании старшего сына, Николая».

Бесспорно, что в самой системе отцовского воспитания находились истоки «душевной» - по словам Николая Бестужева - преданности родине, сочувствия народу и критического отношения к деспотическом у режиму. И в этой же педагогической системе были предусмотрены начала того эстетического, художественного развития, которое Николай получил под руководством отца; начала эти наш ли свое отражение - несомненно, далеко не полное - в трактате «О воспитании». А.Ф. Бестужев уделяет в трактате нем алое внимание воспитанию эстетическом у, в частности, той роли, которую может играть в жизни человека рисование. Он считает, например, нужным преподавать рисование детям 6-7 лет.

А.Ф. Бестужев говорит об этом подробно в той части трактата, которая озаглавлена «Краткие начертания ученого воспитания»: «Учение рисования, если хорошо будет преподаваемо, может весьма удобно способствовать к вразумению способности понятия; поелику сила сия способности есть приобретать понятия посредством впечатлений, производимых внешними предметами. Нужда подражать предметам, пред глазами находящимся, приобучить детей наблюдать малейшие оттенки, оные различающие, и она неприметным образом сделает навык составлять себе чистые и совершенные о вещах понятия. Рисование удалит детей от праздности и скуки, приохотит по естественной их наклонности к сему упражнению и послужит ко внушению в них сего великого вкуса к изящным художествам и к предуготовлению в них всего истинного и хорошего. Для сей причины нужно украсить комнаты сего училища лучшими эстампами, изящнейшими произведениями Живописи и резьбы».

Таким образом, А.Ф. Бестужев подчеркивает общепедагогическое значение рисования и, в частности, его значение для развития мышления. Справедливость утверждений А.Ф. Бестужева в полной мере подтвердилась на примере его старшего сына: Николай Бестужев, сделавшийся впоследствии морским офицером, был человеком огромных познаний в области изобразительного искусства и в то же время хорошим живописцем; этим, помимо своей природной одаренности, он был, безусловно, обязан эстетическому воспитанию, полученному под руководством отца. Характерно, что, выпустив свой трактат спустя несколько лет в начале царствования Александра I, в переработанном виде отдельной книгой под названием «Опыт военного воспитания относительно благородного юношества», А.Ф. Бестужев полностью воспроизвел изложенные им в журнальной редакции трактата мысли о том, как важно с молодых лет приобщать человека к изобразительному искусству, и, в частности, к рисованию.

Еще в большей степени дает представление о том, какое место А.Ф. Бестужев отводил художественному воспитанию юноши, второе отдельное издание трактата, вновь переработанное автором. Здесь он высказывает передовые для своего времени взгляды, рассматривая «рисовальное искусство» не как цеховую специальность, а утверждая его общеобразовательную и познавательную роль. В этой книге, в разделе «Воспитание», есть особая рубрика «Сравнение практики с теориею»: А.Ф. Бестужев останавливается на том огромном значении, какое имеет непрерывное совершенствование для любой профессии, в том числе и для профессии художника. «В большей части ремесленных искусств и в некоторых науках, - пишет он, - люди провождают многие годы для своего знания и, к практике присоединяя теорию, вящшее совершенство получают; но кто постиг самую строжайшую и точнейшую теорию, у того основание практики произведет больше успехов. Например, мы с восхищением уважаем превосходное достоинство оратора, пиита, живописца и самого офицера; однакож то непреоборимая истина, что их великое знание происходит не от одной природы, но от упражнения, и не столько от дарований врожденных, как от науки».

А в следующей рубрике («Умственные науки») А.Ф. Бестужев, объясняя, что офицер должен быть человеком разносторонне образованным, подробно объяснив, как научиться понимать толк в гражданской архитектуре, физике и логике, переходит к рисованию. «Хорошо рисовать и по правилам перспективы, -  пишет он, - составляет также необходимую черту в картине военного воспитания; без сего же искусства будет всяк пресмыкаться на пути должностей своих, невозмогши сообщить знаний своих другому: но чрез искусство рисовальное не только что путь его учинится не труден, но он поставит еще себя в состояние оказать самые важнейшие услуги во многих случаях и обстоятельствах. Рисовальное искусство, доведено быв далее обыкновенного в начертаниях, в составлении планов, наружности зданий, изображения пейзажей и прочего, учинит всякого способным представлять все сии предметы в короткое время, чего бы он словами в несколько часов так ясно рассказать не мог». Подобные взгляды на роль «рисовального искусства» в общем образовании высказывались в России впервые.

До Бестужева-отца никто из писавших в русской печати на эти темы не говорил об изобразительном искусстве как о своеобразной сфере познания. Бестужев утверждал также и педагогическую ценность рисования для развития вкуса. И хотя, говоря о живописи, Бестужев еще пользовался термином «ремесленные искусства», но он отнюдь не противопоставлял их «свободным искусствам», к которым относил искусство «оратора», «пиита», а ставил живописца к один ряд с ними. На изобразительное искусство, по существу столь приниженное в те годы, А.Ф. Бестужев смотрел широко и придавал ему первостепенное значение.

0

3

В 1800 г. А.Ф. Бестужев занял должность, благодаря которой он оказался в центре тогдашней художественной жизни страны: он был назначен правителем канцелярии петербургской «Академии трех знатнейших художеств». В предыдущее десятилетие Академия влачила плачевное существование: лишь в 1794 г. был сменен президент И.И. Бецкой, занимавший этот пост тридцать лет; в последние годы своей жизни Бецкой, уже девяностолетний старик, привел Академию к полному упадку. После недолгого президентства энергичного А.И. Мусина-Пушкина его сменил в 1797 г., по указу Павла I, француз граф Шуазель-Гуфье, не только не знакомый с культурой России, но и не проявлявший ни в малейшей степени интереса к русскому языку. Даже официозный историк Академии художеств вынужден был признать, что период этот «можно отметить как время явного предпочтения, оказываемого иностранцам, в ущерб русским художникам и мастерам».

Наиболее выдающиеся представители тогдашнего художественного мира России давно понимали, что Академию необходимо преобразовать: система преподавания в Академии устарела. Первые перемены начал вводить В.И. Баженов, назначенный в 1799 г. вице-президентом. Но так как на этом посту он находился всего лишь пять месяцев и в том же 1799 г. умер, то реализовать свои планы ему не удалось. И лишь после того, как пост президента занял один из просвещеннейших людей того времени - А.С. Строганов, коренные реформы Академии начали осуществляться. Следует отметить интересный факт: 23 января 1800 г. Строганов получил указ «быть президентом Академии художеств, императорских библиотек директором и главным начальником в Экспедиции мраморной ломки и приисков цветных камней в Пермской губернии», а через три с небольшим недели - 17 февраля - А.Ф. Бестужев уже был «поставлен в высочайше учрежденной при его сиятельстве графе Строганове канцелярии правителем оной». Это значит, что именно на Бестужева пал выбор Строганова, как только ему пришлось подбирать себе помощников на новом поприще.

А.Ф. Бестужев в полной мере оправдал доверие нового президента и стал одним из самых деятельных участников всех его культурных начинаний. Кроме того, ему удалось претворить в жизнь собственные идеи художественного воспитания юношества. В одном из своих писем, упоминая о службе отца при А.С. Строганове, Николай Бестужев указывает, что вначале отец «некоторое время исправлял должность конференц-секретаря Академии художеств». Значит в ту пору А.Ф. Бестужев имел самое непосредственное отношение ко всей деловой и учебной жизни Академии, так как конференц-секретарь обычно осуществлял фактическое руководство Академией. Но и в дальнейшем Бестужев был больше чем «правитель канцелярии», так как являлся непосредственным помощником президента, когда тот, после смерти Павла I, обновил профессорский персонал Академии художеств и добился «дополнительных статей» к прежнему уставу. Согласно этим «статьям», штат Академии и курс научных предметов значительно расширялся. В эти годы А.Ф. Бестужев разрабатывал также различные проекты; основа этих проектов - уверенность, что в некоторых отраслях промышленности можно избавиться от всего привозного и чужеземного. Так, например, он писал «о необходимости делать белое оружие» России и не надеяться на иностранцев». Проект был одобрен, и Александр I поручил Бестужеву «образовать фабрику для палашей кавалерии, чтоб она была рассадником будущих учреждений в том же роде».

Самое деятельное участие принял Бестужев и в строительстве Казанского собора, вышедшего, по словам историка, «из рук российских художников без всякого содействия иностранцев, равно как и все материалы, на сооружение сего храма употребленные, заимствованы из недр нашего отечества». Для этого строительства, по инициативе Бестужева, в 1804 г. при Академии были организованы обширные мастерские, где отливались бронзовые статуи, а еще через год был построен «Литейный дом», в котором впоследствии изготовлялись всевозможные монументальные украшения для Петербурга, Москвы и других городов. А.Ф. Бестужев являлся не только инициатором этих начинаний, он руководил их осуществлением, а когда предприятия эти были построены, - управлял ими.

«Отец, - вспоминал Михаил Бестужев, - вышедший за ранами в отставку еще в полной жизненной силе, был человек образованный, преданный душою науке, просвещению и службе родине. Это нравственное направление невольно сблизило его с графом Строгановым, человеком тоже весьма просвещенным, душою добрым, старавшимся заслужить имя мецената покровительством и поощрением искусств, наук и художеств. Они взаимно уважали друг друга: граф просил отца принять под свое ведение его канцелярию и доставил ему место главноуправляющего екатеринбургскою гранильною фабрикою <...>. Отец поднял фабрику из ее ничтожества; с одной стороны, прекратив злоупотребления, с другой, введя строгую отчетность, он нашел средства представлять ко двору произведения истинно изящные, носящие печать изобретательности и вкуса. Для подобных результатов он должен был войти в близкие сношения с лучшими профессорами Академии художеств, с известным литейщиком Екимовым, устроить на разумных началах бронзовую фабрику и образовать мастеров-техников».

Наиболее одаренных скульпторов - И.П. Мартоса, И.П. Прокофьева, Степана Пименова, В.И. Демут-Малиновского, Ф.Ф. Щедрина - Бестужев привлек для исполнения эскизов к тем монументальным работам, которые отливались на «бронзовой фабрике» и в «Литейном доме». С выдающимися художниками и архитекторами того времени он соприкасался по службе в Академии художеств. Многие из них были вхожи к нему в дом, и этот дом вскоре сделался одним из очагов русской культуры. В частности, с Пниным до конца его дней А.Ф. Бестужев был в большой дружбе. Характерно, что именно он после смерти Пнина (в сентябре 1805 г.) стал опекуном его двухлетнего сына, которого позже, в 1809 г., и определил при содействии А.С. Строганова «на казенное содержание» в Академию художеств.

Называя круг знакомств отца «обширным и избранным», Николай Бестужев сообщает любопытный факт, - оказывается, портрет его матери писал Боровиковский. «Я помню ее, - пишет декабрист о матери, - если не красавицей, то, по крайней мере, очень, очень приятной женщиной, что доказывает и ее портрет, деланный тогда уже, как ей было за тридцать лет, Боровиковским. Я как теперь вижу старика-живописца, пишущего левой рукою». Обнаружился и портрет самого А.Ф. Бестужева, исполненный Боровиковским: первоклассный по характеристике, портрет этот впервые знакомит с обликом А.Ф. Бестужева - человека  высокой духовной культуры, богатого и сложного интеллекта.

С восторженным чувством вспоминал о друзьях отца Александр Бестужев-Марлинский: «Отец мой был редкой нравственности, доброты безграничной и веселого нрава. Все лучшие художники и сочинители тогдашнего времени были его приятелями: я ребенком с благоговением терся между ними». Прочитав в солдатских траншеях на Кавказе повесть Полевого «Живописец», Марлинский писал: «Тысячи образов возникают в душе моей, проснувшейся от животной жизни. Да, и я жил в мире пластической красоты - я вырос с художниками».

То же и в еще большей степени мог сказать о себе первенец Бестужевых - Николай; он был старше Александра на шесть с половиной лет: когда отец их в 1810 г. умер, Николаю было девятнадцать, а Александру двенадцать с небольшим. Для того чтобы ясно представить себе, в какой благоприятной обстановке с детства рос и развивался Николай, следует привести еще несколько строк из воспоминаний Михаила Бестужева. Рассказывая о библиотеке отца, Михаил Бестужев сообщает: «Отец наш, как человек весьма просвещенный по тогдашнему времени, собрал в ней все, что только появлялось на русском языке примечательного; в другом отделении были книги на иностранных языках. Вход в кабинет нам не был возбранен, где на больших столах были разложены кипы бумаг, в шкафах за стеклами и на высоких этажерках были расположены минералы, граненые камни, редкости из Геркуланума и Помпеи, обделанные из редких камней вазы, чаши, канделябры и проч.».

По словам Михаила Бестужева, отец их «занимался собранием <...> редкостей по всем частям искусств и художеств; приобретал картины наших столичных художников, эстампы граверов, модели пушек, крепостей и знаменитых архитектурных зданий, и без преувеличения можно было сказать, что дом наш был богатым музеем в миниатюре. Такова была внешняя обстановка нашего детства. Будучи вседневно окружены столь разнообразными предметами, вызывающими детское любопытство, пользуясь во всякое время беспрепятственным доступом к отцу, хотя постоянно занятому серьезными делами, но не скучающему удовлетворять наше беспокойное любопытство; слушая его толки и рассуждения с учеными, артистами или мастерами, мы невольно, бессознательно всасывали всеми порами нашего тела благотворные элементы окружающих нас стихий».

Николай с детских дет проникся любовью к живописи, литературе и науке. Вскоре начало проявляться его незаурядное художественное дарование. Развитию Николая способствовало и то, что А.Ф. Бестужев постоянно брал его с собою и в Академию, и на все фабрики, которые находились под его руководством. Вспоминая о детских годах Николая, Михаил Бестужев рассказывает: «Много имело влияние на его склонности и изящество вкуса частое посещение бронзовой и сабельной фабрик нашего отца и Академии художеств. Там он с самых юных лет неприметно увлекался в тот мир, который так явственно отразился на всей его жизни». Посещая эти фабрики, Николай с юных лет научился ценить труд простых русских людей - великих «умельцев», которых А.Ф. Бестужев настойчиво привлекал к осуществлению разнообразных заданий. Он оказал значительную поддержку самому выдающемуся мастеру-литейщику того времени, Василию Петровичу Екимову, о котором вспоминает Михаил Бестужев. В этом отношении А.Ф. Бестужев был верен себе, своему обыкновению - выдвигать людей из народа.

При А.С. Строганове, «который был директором Академии художеств, - рассказывает один из мемуаристов, - находился статский советник Александр Федосеевич Бестужев, который был со мною весьма дружен, жил близко меня в академическом деревянном доме. Человек очень умный, ученый и добрый <...> Он был при строении Казанской церкви и под его надзором выливались все бронзовые украшения, какие есть в той церкви. Он мне рассказывал, что когда надо было привезти и поднять на место внутри церкви гранитные колонны, то иностранцы просили 17 000 рублей, но российские крестьяне подняли посредством воротов за 1800 рублей, а чтобы колонны не разбились, они окружили их, как пеленами, в толстые деревянные пластины. Вот как опыт научает самых простых людей!»

Такое же любовное отношение к опыту «самых простых людей» сохранил на всю жизнь и Николай, и в этом можно видеть не только умонастроение будущего декабриста, но и влияние его отца. Некоторые косвенные сведения давали основание предполагать, что Николай Бестужев в молодые годы учился в качестве «казеннокоштного» воспитанника в Академии художеств. Это тем более казалось логичным, что, как известно, в конце XVIII века в петербургскую Академию в число воспитанников находившегося при ней училища принимали детей с шестилетнего возраста. К такому предположению приводили, в частности, следующие строки воспоминаний Михаила Бестужева о брате Александре: «Способность к рисованию первоначально он получил в Академии художеств, где лучшие профессоры живописи давали уроки ему и брату Николаю, который впоследствии был очень хорошим живописцем акварелью и масляными красками как портретист и пейзажист».

Один из близких друзей Николая Бестужева, И.Д. Якушкин, говорит о нем в своих «Записках» как о живописце, в молодости учившемся в Академии художеств. В таком же смысле высказывается и сам Николай Бестужев. В одном из сибирских писем 1838 г. к брату Павлу, он, касаясь своих тогдашних портретных работ, пишет: «Двенадцатилетнее упражнение вместе с началом, еще положенным в Академии, вероятно прибавили что-нибудь к прежнему». И далее: «Ты знаешь, у нас есть особенная привязанность к Академии: тут мы росли, тут учились, тут жили такое долгое время». И, однако, Николай Бестужев, как и брат его Александр, не был учеником петербургской Академии художеств в точном смысле этого слова.

Дела архива Академии, просмотренные с 1797 г., привели нас к безусловному заключению, что официально Николай Бестужев воспитанником Академии не был. Можно даже догадаться, по какой причине А.Ф. Бестужев, несмотря на явное увлечение своего старшего сына живописью, так и не определил его в Академию художеств. Причина эта, как можно думать, заключалась в том, что в те годы, когда наступило время отдавать Николая Бестужева в школу, в столичных дворянских кругах к Академии художеств, как к учебному заведению, еще относились с предубеждением. В этих кругах на художников смотрели как на ремесленников, а на изобразительное искусство как на занятие «ремесленное», унизительное для «благородных»: тогдашнее дворянское общество относилось к художникам почти так же, как к актерам.

В XVIII веке и в первые годы XIX века в Академию художеств, кроме детей профессоров и преподавателей, поступали лишь дети мещан, мелких чиновников, купцов, отставных солдат, крепостных. В тех же случаях, когда семьи состоятельных и родовитых дворян все ж е делали попытки дать своим детям образование в Академии, администрация, сама разделяя предрассудки дворянской среды, требовала специального «повеления» царя для того, чтобы удовлетворить подобную просьбу. Так, в делах Академии художеств тех лет сохранился черновой отпуск отношения, посланного в ответ на просьбу определить «сына надворной советницы княгини Волконской в которую-нибудь из Академий». Ответ, датированный 2 июля 1800 г., гласил: «Как Академия художеств не на таком основании учреждена, чтобы принимаемы были в оную дворяне, и потому лучшим полагаю определену быть в Академию наук и тем паче, что в положении, в каком он находится, более то соответственно, нежели всякое другое место. Впрочем, если последует высочайшая воля о принятии его во вверенную моему начальству, я буду ожидать на то повеления».

Лишь в 1803 г. Ф.П. Толстой, решив, после окончания Морского кадетского корпуса, «посвятить себя художествам», пренебрег глубоко укоренившимися сословными предрассудками и сумел добиться «билета», дающего право посещать художественные академические классы. О том, как реагировали на это родные, а также люди его круга, Толстой рассказал в своих воспоминаниях: «Родные, особенно люди зрелого возраста, были вооружены против меня за то, что избрал для моего служения отечеству неблагородную дорогу художника, в чем меня вообще многие из лиц знатных фамилий обвиняли <...> даже бòльшая часть посторонних упрекали меня за то, что я первый из дворян, имея самые короткие связи со многими вельможами, могущими мне доставить хорошую протекцию, наконец, нося титул графа, избрал путь художника, на котором необходимо самому достигать известности. Все говорили, будто бы я унизил себя до такой степени, что наношу бесчестие не только своей фамилии, но и всему дворянскому сословию».

Характерно, что столь же неблагосклонно отнеслись к решению Толстого и преподаватели Академии. Вот что пишет он о «странном недоброжелательстве профессоров»: «На меня, первого из дворян, к тому же еще с титлом графа и в военном мундире, начавшего серьезно учиться художеству и ходить в академические классы, они смотрели с каким-то негодованием, как н а лицо, оскорбляющее и унижающее их своею страстию к искусству». Со всем этим Толстому пришлось столкнуться, несмотря на то, что он был всего лишь «вольноприходящим», посторонним учеником. И совершенно очевидно, что тогда, когда Толстой еще находился в школьном возрасте, не могло быть и речи о том, чтобы определить его в число «казенных» учеников Академии художеств. А.Ф. Бестужеву, передовому человеку своего времени, было, разумеется, под силу преодолеть такого рода предубеждения. Об этом свидетельствует его трактат «О воспитании».

Более того: второй сын А.Ф. Бестужева - Александр - прямо указывает: «Воспитание мое было очень поэтическое. Отец хотел сделать из меня художника и артиллериста. Я вырос между алебастровыми богами и героями». Но старшему сыну А.Ф. Бестужев желал, несомненно, дать широкое, как можно более основательное образование. Между тем преподавание предметов общеобразовательных стояло в Академии художеств в конце XVIII века на весьма низком уровне. Здесь будущим живописцам, скульпторам и архитекторам прививался узкий профессионализм - недаром Николай Бестужев в позднейшие годы упрекал художников своего поколения в «невежестве», а Александр Бестужев-Марлинский называл их «добрыми невеждами». К тому же в те времена старший сын в дворянской семье обычно следовал специальности отца. А так как А.Ф. Бестужев в молодые годы служил во флоте, то старшего сына своего он и определил в одно из лучших учебных заведений столицы - в Морской кадетский корпус.

Без всякого сомнения, немалую роль в этом решении сыграло то «новое чувство», о котором Николай Бестужев упоминает в цитированных нами автобиографических строках повести «Русский в Париже 1814 года». Об этом «новом чувстве» брата Елена Александровна пишет следующее: «Будучи с отцом своим на корабле капитана Лукина и пленившись корабельным устройством, упросил, чтобы его определили в морскую службу». Но и в годы пребывания в корпусе Николай Бестужев не прекращал своих разнообразных занятий. Любимое искусство и науки по-прежнему увлекали его. С детьми на дому неизменно занимались разные педагоги, преподавая те предметы, которые в школах и кадетских корпусах не проходили совсем или проходили, по мнению А.Ф. Бестужева, в недостаточном объеме. Так, Д.Е. Василевскому, впоследствии доктору философии, преподававшему в Академии художеств российскую литературу, мифологию, всеобщую и российскую историю, уже тогда, когда Николай Бестужев в 1809 г. окончил Морской кадетский корпус, отец поручил образование сына «в тех предметах, о которых в корпусе не было и помину, как-то: политической экономии, народного права, философии, психологии, логики и прочих».

Совершенно несомненно, что в юные годы к Николаю приглашали на дом и лучших учителей рисования. Об одном из таких наставников обронил в своих воспоминаниях несколько слов Михаил Бестужев: «В родительском доме я получил очень хорошие основные начала рисования у того же самого профессора живописи (Финеева), как и брат Николай и сестры». Ни один из редакторов воспоминаний Михаила Бестужева, печатая это сообщение, ни разу не прокомментировал его. В лучшем случае отмечалось: «Финеев - художник». Между тем память изменила Михаилу Бестужеву (ведь воспоминания писались через 50 лет!) - и фамилию и звание преподавателя он назвал неточно. В действительности он имел в виду Николая Никитича Фоняева. Об этом первом наставнике Николая Бестужева по части «наук изобразительных» сохранилось очень мало сведений.

Пяти с половиной лет, в 1764 г., «солдатский сын» Николай Фоняев был «определен на воспитание в Академию художеств». Лишь через четырнадцать лет - в 1778 г. - он удостоился серебряной медали, а в следующем году получил аттестат второй степени по скульптуре и тогда же был назначен учителем рисования в академических классах. Трудно было «солдатскому сыну», даже при наличии дарования, сделаться в те годы самостоятельным художником. Так и провел Николай Фоняев всю свою жизнь в стенах Академии, где его, художника, заставляли преподавать не только рисование, но и «российское чтение», церковное пение, арифметику. В 1790 г. он даже обучал воспитанников «театральным представлениям», а в дальнейшем «исправлял должность консьержа».

В архивных делах сохранилось «покорное прошение» Николая Фоняева, адресованное им в 1781 г. «в высокопочтенный совет императорской Академии художеств». «Покорнейше прошу, - писал Фоняев, - дабы соблаговолено было от обучения российского чтения уволить, а определить в рисовальные учители, что ж касается до моего искусства, в том могут одобрить экзаменовавшие меня господа члены - адъюнкт-ректор Гаврило Игнатьевич Козлов и адъюнкт-профессор Федор Гордеевич Гордеев». И хотя эта просьба была удовлетворена, но через несколько лет с Фоняевым снова обошлись не как с художником: он был определен в помощь консьержу в натурном и гипсовом классе «при стоянии у дверей конференц-залы во время публичного собрания и наблюдения чистоты места для натуры».

То ли потому, что Фоняев был человеком очень робким, то ли потому, что, хороший педагог, он был все же не очень одаренным художником, но и чинами и жалованием его неизменно обходили. Уже после двадцатипятилетней службы Фоняева в Академии президенту Академии А.С. Строганову пришлось в 1804 г. направить в Совет предложение, в котором, «уважая сделанную рекомендацию от господ профессоров о рисовальном учителе Фоняеве», он распорядился увеличить ему жалованье. Очень может быть, что именно А.Ф. Бестужев и обратил внимание президента на тяжелое материальное положение художника, обремененного «немалым семейством». У нас нет подробных данных, позволяющих судить о Фоняеве, как о педагоге. Но уже одно то, что, хорошо зная весь преподавательский персонал Академии, А.Ф. Бестужев выбрал именно его в качестве учителя своих детей, может, нам кажется, служить свидетельством высоких качеств Фоняева-педагога. Во всяком случае, Михаил Бестужев утверждает, что и он, и брат его Николай получили у своего первого учителя «очень хорошие основные начала рисования».

Михаил Бестужев был моложе Николая почти на десять лет, поэтому он не мог знать других педагогов, которые, весьма вероятно, наставляли старшего брата в изобразительном искусстве. А такие, по-видимому, были, так как уже в юные годы Николай проявлял незаурядные способности к рисованию. Во всяком случае, кроме многократных посещений натурного и гипсового классов, Николай Бестужев, несомненно, имел возможность, благодаря знакомствам и связям отца, бывать в академических мастерских, которыми в годы его молодости руководили известные мастера, заслужившие славу опытных педагогов, - Степан Щукин, Григорий Угрюмов, Михаил Козловский. Об одном из тогдашних педагогов, Иване Акимове, современники говорили, что в картинах его «и мизинец имеет душу». Вспоминая о брате Александре, Михаил Бестужев писал, что в Академии «лучшие профессоры живописи давали уроки ему и брату Николаю».

Весьма возможно, наконец, что в числе этих «лучших профессоров», преподавателей Академии художеств, сыгравших роль в развитии художественных интересов и вкусов Николая Бестужева, был и А.Н. Воронихин. Освобожденный в 1786 г. А.С. Строгановым от крепостной зависимости, «живописец перспективы и миниатюры» Воронихин в 1794 г. Советом Академии художеств был «удостоен назначенным», а в 1797 г. ему было присуждено звание «академика перспективной и миниатюрной живописи». С 1800 г., когда во главе Академии художеств был поставлен Строганов, Воронихин начал принимать самое активное участие в творческой жизни обновленной Академии: с этого года он сделался адъюнкт-профессором архитектуры и членом Совета Академии. С первых дней своей деятельности в Академии Воронихин не мог не общаться с А.Ф. Бестужевым.

20 декабря 1801 г. Воронихин, автор проекта, был «определен архитектором при строении церкви Казанские богоматери»; в постройке собора, как уже было сказано, принимал участие и А.Ф. Бестужев. Наконец, Строганов поручал А.Ф. Бестужеву и А.Н. Воронихину исполнять совместные задания. Так, сохранился рапорт Бестужева от 19 июня 1804 г., касающийся осмотра одной из петергофских построек, состоявшей в ведении Строганова. Осматривали постройку Бестужев и Воронихин вместе. Рапорт заканчивался словами: «Г-н архитектор Воронихин находит отзыв сей столько достаточен, как бы и сам он делал оный». На документе две подписи: «Статский советник Александр Бестужев, г. архитектор Воронихин».

Следует отметить, что Воронихин в молодые годы учился писать миниатюрные портреты; по разряду живописи миниатюрной он получил и первые свои «звания» в Академии. В семье Строгановых, где Воронихин прожил многие годы, он выполнял обязанности художника. Так, сын Строганова, путешествуя с Воронихиным по Европе, называл его в своих письмах «наш живописец», а сопровождавший их француз Жильбер Ромм сообщал, что Воронихин «занимается живописью и составил альбом». Вот почему, если учесть, что Николай Бестужев в молодые годы, по свидетельству брата Михаила, занимался «миниатюрною живописью», и что через отца он безусловно был хорошо знаком с Воронихиным, то у нас есть некоторое основание предположить, что Воронихин был среди тех «лучших профессоров» Академии, у которых молодой художник обучался «миниатюрной живописи», и что, быть может, именно он и привил Николаю Бестужеву вкус к этому роду искусства.

Но какую бы роль ни сыграл в жизни Николая Бестужева-живописца тот или иной преподаватель или профессор Академии, решающее влияние на его занятия живописью имела прежде всего сама Академия художеств, та среда, в которой он вырос, живя до смерти отца в доме, расположенном на территории Академии. Он не был казенно-коштным учеником, но именно Академии в первую очередь обязан тем, что обрел, по выражению Михаила Бестужева, «охоту к живописи», стал художником, сделался патриотом русского искусства. Недаром с такой теплотой говорил он о своей «особенной привязанности к Академии», поясняя: «тут мы росли, тут учились, тут жили такое долгое время». И до конца дней своих Николай Бестужев не переставал ценить Академию художеств, как рассадник художественной культуры в родной стране.

Сохранился замечательный документ, свидетельствующий об этом, - письмо Николая Бестужева к жене архитектора И.И. Свиязева, с которым он был дружен в молодые годы. В начале 1837 г. А.С. Свиязева, зная, что Николай Бестужев в юности был связан с Академией художеств, спросила у него в письме, целесообразно ли, по его мнению, определить туда ее сыновей. Вот что ответил ей Бестужев 28 мая 1837 г. из Петровской тюрьмы: «Прекрасная мысль Ваша была отдать Петрушу и Павла в Академию. Художник по моему есть человек, стоящий выше всех сословий. Он должен соединять в себе все степени, все условия образования, и счастливы будут дети Ваши, если к воспитанию художническому в нашей Академии, которое всегда славилось даже в Европе, присоединится образование домашнее и Ив<ан> Ив<анович> передаст им и свои познания, а более того, свою любовь к познаниям. Нас просвещает не столько учение, сколько внутренняя любовь к наукам. Эту-то любовь и надобно вселять в юные сердца. Художник должен быть и историк, и поэт, и философ, и наблюдатель. И оно подлинно так: все великие художники вместе были ученые люди. Конечно, новое поколение наших художников не будет гордиться своим невежеством так, как мы видали это часто в наше время».

Письмо это - единственный дошедший до наших дней документ, в котором Николай Бестужев с такой четкостью и глубиной излагает свои воззрения на задачи художественного воспитания, на то, какими качествами должен обладать живописец. Документ этот примечателен также и тем, что характеризует отношение Николая Бестужева к Академии как к очагу «воспитания художнического».

0

4

Глава II

СТАТЬИ Н. и А. БЕСТУЖЕВЫХ ОБ ИСКУССТВЕ. - МЫСЛИ Н. БЕСТУЖЕВА О ХУДОЖНИКАХ И О ПРОИЗВЕДЕНИЯХ ЖИВОПИСИ. - ИНТЕРЕС БРАТЬЕВ БЕСТУЖЕВЫХ К ИЗОБРАЗИТЕЛЬНОМУ ИСКУССТВУ.

18 декабря 1809 г. Николай Бестужев одним из лучших закончил Морской кадетский корпус со званием мичмана. А через три месяца, - 20 марта 1810 г., - в самый разгар своей многосторонней деятельности, скончался Александр Федосеевич Бестужев; «рвение, с каким он исполнял возложенные на него обязанности, - писал об отце Михаил Бестужев, - было причиною его смерти». Главою семьи (кроме матери, в семье были четыре малолетних брата и три сестры) стал Николай. «Ты заменял мне отца, рано похищенного неумолимою смертию, - писал Петр Бестужев старшему брату, когда тот уже находился в Читинском остроге, - ты развил мои способности, образовал ум и вкус, был образцом на терновом пути правоты и добродетели <...>; твое имя, твой образ, чистый и возвышенный, глубоко врезаны в сердце, безусловно тебе преданное».

Младшие братья всегда признавали ту огромную роль, какую сыграл Николай в их идейном развитии. Недаром все они - кроме самого младшего, Павла - стали членами Северного общества и участниками восстания, - в день 14 декабря на Сенатской площади в рядах восставших были четыре брата Бестужевых. Немало сделал Николай и для того, чтобы братья его выросли людьми образованными, - он сумел развить в них те замечательные качества, которые прививал им в детстве отец. Мать Бестужевых не получила никакого образования, - даже свое имя и фамилию до конца жизни она не умела написать правильно, - а когда умер отец, Александру было 12, Михаилу - 9, Петру - 7 лет, а Павлу - всего 2 года. И если все знали толк в изобразительном искусстве, в этом тоже была заслуга Николая: интерес к живописи Николай поддерживал и насаждал в семье, заменив братьям и сестрам отца.

До сих пор обнаружены далеко не все статьи, - в том числе и статьи об искусстве, - которые были опубликованы братьями Бестужевыми в журналах и альманахах двадцатых годов; до сих пор не найдены многие их письма, написанные до 1825 г. и, несомненно, содержащие непосредственные отклики на события тогдашней художественной жизни; разысканы не все их воспоминания. Но даже то, что к настоящему времени уже найдено и издано, дает некоторое представление об интересе братьев Бестужевых к изобразительному искусству. В этом отношении весьма интересна одна из октябрьских книжек «Сына отечества» за 1820 год. Этот еженедельный журнал, выпускавшийся в те годы Гречем, был лучшим и наиболее влиятельным из тогдашних русских литературно-художественных периодических изданий, одним из тех печатных органов, которые были широко использованы декабристами.

Достаточно указать, что здесь, кроме Пушкина и Грибоедова, печатались Рылеев, Кюхельбекер, Никита Муравьев, А.И. Одоевский, Федор Глинка, П.А. Муханов, Николай Тургенев, Н.И. Кутузов, Батеньков, Петр Колошин, Чижов, Корнилович, Штейнгель, Н.С. Бобрищев-Пушкин, Оржицкий, Сухоруков. Печатались здесь и братья Бестужевы: Николай и Александр. Две статьи их в разделе «Изящные искусства» появились рядом, - одна вслед за другой, - в октябрьской книжке «Сына отечества» 1820 г. (№44). Встретились эти статьи здесь под одной обложкой случайно, авторы их находились в это время в разных местностях, «в оковах службы царской»: под статьей Александра помечено «Петергоф» - здесь в чине поручика Александр Бестужев служил в лейб-гвардии драгунском полку; под статьей Николая помечено «Кронштадт» - здесь ее автор в чине флота лейтенанта занимал пост помощника директора балтийских маяков.

Статья Александра Бестужева посвящена очередной выставке в петербургской Академии художеств; он полемизирует с некоторыми оценками Н.И. Гнедича, выступившего со статьей о той же выставке в сентябрьских номерах журнала. «В этот раз ограничу себя только теми случаями, где я или не совсем, или совсем не согласен с решениями почтенного наблюдателя», - пишет Бестужев. И хотя он действительно ограничивает себя этими рамками, тем не менее в статье своей он касается кардинальных вопросов современной художественной жизни. Он выступает в защиту национально-самобытного искусства, одобрительно отзываясь о тех произведениях, чьи авторы не уклоняются от реалистических основ.

Александр Бестужев утверждает: «Картины суть письмена природы; они должны быть понятны всякому», а виды Москвы Максима Воробьева он называет «живыми портретами с натуры». Бичуя «искусство, удалившееся от природы», Бестужев, вместе с тем, осуждает тех портретистов, в произведениях которых «одно сходство заключает в себе весь итог их достоинства», решительно утверждая, что подобные портретные работы «никогда не будут картинами». Выделяет же он тех портретистов, которые умеют запечатлеть «характеристическое разнообразие в лицах».

Высокую оценку дает Бестужев известным творениям Федора Толстого, в которых увековечены героические подвиги русского народа в Отечественной войне 1812 года. Называя произведения эти «славными для художества, драгоценными для русского», Бестужев пишет: «Гений творит, вкус образует, - взгляните на медальерные работы графа Толстого, и вы уверитесь, до какой степени может возвыситься сей гений, предводимый тонким, образованным вкусом; уверитесь, что можно быть поэтом, не стихотворствуя». Разбирая работы Карла Брюллова, в то время еще ученика Академии, Бестужев находит, что «талант и вкус молодого артиста заметны в каждой черте». Наконец, подробно рассматривает Бестужев и экспонировавшиеся на выставке произведения Гальберга, Сильвестра Щедрина, Егорова, Алексеева, Шебуева, Варнека, Яковлева, Александра Брюллова, а также произведения иностранных мастеров, работавших в те годы в России.

Александр Бестужев обнаруживает в этой статье широкую эрудицию в истории искусства Европы; он приводит множество примеров из истории античного искусства, называет имена и произведения художников фламандских, немецких, французских, английских. Следует отметить, что статья дает ценный материал для характеристики воззрений будущего декабриста. Вот одно из показательных мест. Сообщив, что Людовик XIV «велел вынести из своей картинной галереи все Теньеровы пейзажи, где представлены были сельские праздники», Бестужев восклицает: «Не верю величию души твоей, гордый Людовик XIV, когда ты мог презирать полезнейший класс народа!». Статья эта стоит в ряду самых прогрессивных искусствоведческих выступлений в русской печати преддекабристской поры.

Вслед за этой статьей, буквально на следующей же странице, начинается «Письмо к издателю», принадлежащее Николаю Бестужеву. Весь пафос этого «письма» - в утверждении высокой природной одаренности «наших простых людей», и в глубоком презрении к подобострастию перед всем иностранным, пустившему глубокие корни в правящих кругах России. В печати не было сказано ни слова о том, как высекались «из цельного гранитного камня» колонны для Исаакиевского собора, каким образом удалось их перевезти и выгрузить, - этим молчанием и было вызвано негодующее письмо Николая Бестужева. «Мы ищем удивительных вещей в чужих краях, - пишет он, - с жадностию читаем древние истории, повествующие нам о исполинских подвигах тогдашней архитектуры, за каждой строчкой восклицаем: чудно! неимоверно!.. И проходим мимо сих чудных, неимоверных колонн с самым обыкновенным любопытством. Отчего? - Оттого же самого, отчего д’Аламбертова мамка сведала после всех о великом уме своего питомца. Прочие европейцы так не делают: они каждое изобретение, каждую полезную новость предают народном у сведению в газетах, журналах и особенных сочинениях; и потому народ, зная свои силы, свое богатство, свое искусство, чувствует собственное достоинство; а мы, будучи богатее, сильнее и во многом искуснее других, но ничего сами о том не ведая, предаемся чужестранцам, из коих многие обольщают глаза минутным блеском». Вместо прежнего способа «рвать камни порохом», - рассказывает Бестужев, - простой русский человек «одним опытом дошел до того, что может выломать такой кусок камня, какой ему угодно», «выдумал способ раскалывать клиньям и целые горы, как будто дерево».

Бестужев кратко повествует об этих работах, указывая, что каждая из тридцати шести исполинских колонн, предназначенных для Исаакиевского собора, по величине почти равна прославленной «Помпеевой колонне». Удалось найти простой способ и для перевозки колонн, «с великою уступкою против назначенных цен, без всех утончений механики, следуя здравому смыслу и верному опыту». Между тем, первоначально предполагалось ассигновать «знатную сумму денег» - около 400 000 рублей на постройку специальных судов и машин для погрузки.

Дальше Бестужев сообщает: «Когда первые колонны были привезены, то встретились опять новые препятствия и затруднения о способах выгружать оные». Однако препятствия удалось одолеть: «выгрузка была препоручена тем же мужичкам, которые ломали и грузили колонны. Они приступили к делу с обыкновенною своею механикою: привязали покрепче судно к берегу, подложили ваги, бревна, доски, завернули веревки - перекрестились - крикнули громкое ура! - и гордые колоссы послушно покатились с судна на берег и прокатись мимо Петра, который, казалось, благословлял сынов своих рукою, легли смиренно к подножию Исаакиевской церкви».

К этим строкам Бестужев сделал такое примечание: «По выгрузке колонн с судна на берег и доставке оных на место исключительно употреблен был морской гвардейский экипаж» (следует отметить, что 14 декабря именно этот гвардейский экипаж и вывел Николай Бестужев на Сенатскую площадь). Колонны для Исаакиевского собора были высечены теми же людьми, что когда-то высекали колонны для Казанского собора. Бывая на постройке Казанского собора, Николай Бестужев еще мальчиком пленился природной сметливостью простых людей, - о них, об этих простых людях, он и решил рассказать в печати, когда в Петербурге шла постройка другого подобного же монументального сооружения. Кончается «Письмо к издателю» следующими строками: «Огромность колонн, простые способы, которые по секрету открыла сама природа нашим простым людям за то, что они не слишком от нее удаляются, - все оное, в этом и во многих других случаях, наполняет мою душу каким-то приятным чувством, от которого мне кажется, будто я, россиянин, вырос целым вершком выше иностранцев, так, что мне нет никакой надобности смотреть на них с подобострастием исподлобья».

Статьи Александра и Николая Бестужевых написаны на разные темы, однако между ними существует прямая внутренняя связь. Александр ратует за искусство национальное, самобытное, за отказ от подражательства заезжим иностранцам. Николай на примере постройки такого выдающегося творения русского зодчества и изобразительного искусства, как Исаакиевский собор, показывает, какие огромные творческие силы скрыты в русском национальном характере. Для всех братьев Бестужевых интерес к изобразительному искусству был глубоко органичен.

Всего два письма Михаила Бестужева додекабрьской поры дошли до наших дней, и в одном из них, в сентябре 1824 г., он, рассказывая о петербургских новостях, сообщает родным в деревню об очередной художественной выставке в Академии художеств. «Касательно новостей скажу Вам об открытии Академии, - пишет Михаил Бестужев, - или, право, я не знаю, что сказать. Нынче примолк совершенно железный век России. Даже я могу сказать: бывало прежде, при ежегодном открытии Академии, право, любо посмотреть, сколько выставлялось прекрасных произведений талантов, а нонче, через три года, поверите? Едва две картины, стоящие внимания посетителей. Что делать? Терпение! Терпение!»

В эти дни Александра Бестужева в Петербурге не было, но вскоре он приехал туда и в первом же письме, отправленном родным, описал свое посещение той же выставки и сообщил свое мнение о ней: «Выставка академическая была незавидна, исключая работ Кипренского и Воробьева, особенно первого портрет Шереметьева, а второй - внутренность Ерусалимской церкви. Вся публика бранит очень Оленина за то, что пускать велел по билетам, а достать их почти нельзя. Ученические работы очень вздорны». Таким образом ясно, что еще с детских лет братья Бестужевы неизменно бывали завсегдатаями академических выставок и внимательно следили за успехами художников родной страны. Немало высказываний об искусстве разбросано в повестях, рассказах и критических статьях Александра Бестужева, а также и в его письмах. «Самое занимательное место земли по своим памятникам прошедшего есть картинная галерея», - пишет Александр Бестужев. Уже одни эти слова в полной мере отражают то значение, которое он придавал живописи.

Характерно, что, приехав в феврале 1823 г. в Москву, Александр Бестужев много времени уделил детальному знакомству с древней столицей и ее достопримечательностями. На следующий же день по приезде он отметил у себя в дневнике: «Монастырь Донской. Прекрасная его архитектура». И далее: «Вид прекрасный Кремля с Каменного моста». На четвертый день, побывав «во всех соборах Кремля», Александр Бестужев записывает: «Чудесная и смелая живопись в Успенском на стенах». Затем он осмотрел Петровский монастырь, Оружейную палату, Симонов монастырь, Патриаршую ризницу, Новодевичий монастырь, Троице-Сергиевскую лавру, дом бояр Романовых, Данилов монастырь - каждый раз подробно описывая в дневнике то, что считал наиболее интересным.

Три страницы заняты заметками о том, что еще «должно увидеть» в Москве, - древнейшие рукописи, портреты, а также другие достопримечательности. Многое из поименованного Александру Бестужеву осмотреть удалось, хотя в Москве он пробыл тогда меньше трех недель, бывал на заседаниях литературных обществ, посещал научные доклады, осматривал Московский университет и в качестве редактора альманаха «Полярная звезда», имевшего большой успех, многократно встречался с московскими литераторами. И до конца своих дней Александр Бестужев не утратил интереса к искусству, к памятникам старины. Так, после десяти с лишним лет тюрьмы, ссылки, скитаний и лишений, - после Петропавловской крепости, после форта «Слава» в Финляндии, после ссылки в далекий Якутск и многих лет солдатской лямки на Кавказе, - в июне 1836 г. он писал из Керчи братьям Николаю и Михаилу: «Керчь, старинная Пантикапея, из пепла возникающий городок <...> надо дивиться, как в такое короткое время Керчь так отстраивается. Окружена курганам и, богаты ми древностям и, отрывают много золота. Музей ее стóит внимания и изучения; почва еще более: вся почти состоит из обломков горшков и стен».

Глубокий интерес Николая Бестужева к изобразительном у искусству превосходно характеризует одна деталь. Во время большого заграничного похода, который был им проделан в 1824 г. на фрегате «Проворный», Николай Бестужев вел «журнал плавания». В этом «журнале», подробно описывая те города, в которых останавливался фрегат, он неизменно отмечал их достопримечательности. И когда по прибытии в Копенгаген Николай Бестужев узнал, что в городе есть Академия художеств, он посетил ее и записал в «журнале плавания»: «Здешняя Академия художеств незначительна. Одни только, хотя и маловажные, ученические труды славного Торвальдсена заслуживают некоторое внимание. В них видна смелость резца и рука отличного художника».

Пробыть в столице Дании - при этом впервые - всего три дня и счесть нужным посетить Академию художеств, да еще внести свои впечатления в «журнал плавания», - сделать это мог только человек, для которого среди интеллектуальных интересов интересы к искусству изобразительном у стояли на первом месте. Нам известна всего лишь одна рецензия Николая Бестужева, - это рецензия на вышедшую в 1818 г . первую часть книги В.Б. Броневского «Записки морского офицера в продолжении кампании на Средиземном море под начальством вице-адмирала Д.Н. Сенявина, от 1805 по 1810 год». Даже в отзыве о книге моряка рецензент высказал суждение художника-профессионала. Указав, что «книга сия напечатана весьма хорошо и исправно. Карта, виды и костюмы вы гравированы чисто и со вкусом», Бестужев делает к слову «виды» следующее примечание: «Кажется нам только, что вид Кронборга нарисован не с надлежащего пункта».

В повестях, рассказах и путевых записках Николая Бестужева, а также в разрозненных заметках, сохранившихся среди его бумаг, нередко встречаются имена выдающихся мастеров искусства и даются оценки художественным произведениям. «Венера Медицейская есть совершеннейший идеал красоты, даже не столько изящностию наружных форм, сколько выражением высоконравственной идеи. Художник был философ: он знал, что стыд есть главный аттрибут красоты. Посмотрите!.. Она стыдится: он знал, что самая совершеннейшая красота не должна вся отдаваться взорам, но всегда оставлять место воображению, - посмотрите, она закрывается», - такими словами Бестужев характеризует великое художественное творение эллинской скульптуры.

В другой заметке он говорит о «картине неподражаемого Тициана, коей время давало новый блеск колориту». В своих путевых записках Бестужев останавливается на прославленном произведении Рембрандта «Ночной дозор». Вот что пишет он об этой картине: «Тридцать шесть фигур во весь рост изображают происшествие из революции и освещены двойным светом, луны и факелов. Эффект удивителен; но Рембрандт не был историческим живописцем; он сделал только тридцать шесть верных портретов - а не картину». Желая объяснить, почему ему не понравилась Гаага, Бестужев пишет: «Это эстамп с картины фламандской школы, вставленный в красивые рамы. Он не имеет ни красок, ни живописи своего оригинала».

Мимоходом упоминая о людях, «изображенных холодною кистию Вато», Бестужев одной этой фразой выражает свой взгляд на его живопись, - взгляд, характерный для того времени. И не случайно совсем иначе относится он к другому французскому художнику - Жану-Батисту Изабе: устами Дюбуа, одного из персонажей повести «Русский в Париже 1814 года», Николай Бестужев высказал свои мысли об изобразительном искусстве и назвал Изабе, творчество которого было близко нашему художнику, «славным живописцем миниатюрных портретов».

Многие страницы той же повести посвящены спорам героев о характере мастерства художников разных эпох, пестрят указаниями на произведения живописи, хранившиеся в картинных галереях Парижа. В повести названы полотна Рафаэля, Тициана, Корреджо, Веронезе, Карло Дольчи, Пуссена, Ванлоо, Ле Сюэра, Сальватора Роза, Поля Поттера, Менгса, Клода Верне, Жерара. Произведения этих художников и особенности творческой индивидуальности замечательных мастеров живописи разбираются в повести весьма углубленно. Перечень свидетельств пытливого интереса Николая Бестужева к изобразительному искусству, почерпнутый из его печатных произведений и из рукописей, можно было бы продолжить, но даже и то, что нами здесь приведено, указывает, насколько разносторонними были его познания в этой области.

С большим вниманием относился к изобразительному искусству и Михаил Бестужев. Характерно, что, записывая на каторге свои воспоминания о пережитом, он прибегает к параллелям, заимствованным из произведений живописи. Так, рассказывая о своих злоключениях после разгрома восстания, повествуя о том, как он, спасаясь, попал в дом своего друга, где встретил его мать и сестру, Михаил Бестужев пишет: «Если бы я владел <...> кистью Брюллова <...>, какую поразительно эффектную картину написал бы я, изображая нашу беседу при мерцающем свете нагоревшей свечи».

Петр Бестужев (за участие в восстании декабристов он был осужден по XI разряду и разжалован в рядовые) в «Памятных записках» прибегает к подобного же рода параллелям. Описывая бытовые кавказские сцены, свидетелем которых он был в Самхетии, Петр Бестужев пишет: «Везде шум и деятельность одушевляют картину, достойную кисти Орловского». Рассказывая о кровопролитных боях за овладение крепостью Ахалцых, которые завершились поджогом города, он заканчивает свой рассказ так: «Это была картина работы Фан-Вика или Вернета. Город пылал во ста местах, густой дым вился до неба, на котором через дым и пламя изредка выглядывала луна; кровавое зарево освещало далеко окрестность».

Таковы некоторые примеры, характеризующие превосходную осведомленность братьев Бестужевых в русском и западноевропейском искусстве, их глубокий интерес к памятникам старины.

0

5

Глава III

ЗНАКОМСТВО Н. БЕСТУЖЕВА С ПРЕЗИДЕНТОМ АКАДЕМИИ ХУДОЖЕСТВ А.С. СТРОГАНОВЫМ. - КАРТИННАЯ ГАЛЕРЕЯ А.С. СТРОГАНОВА. - Н. БЕСТУЖЕВ у А.И. КОРСАКОВА и А.Н. ОЛЕНИНА. -  ДРУЖБА Н. БЕСТУЖЕВА с Ф.П. ТОЛСТЫМ И ДРУГИМИ ПЕТЕРБУРГСКИМИ ХУДОЖНИКАМИ. - ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ОБЩЕСТВА ПООЩРЕНИЯ ХУДОЖНИКОВ. - ИЗБРАНИЕ Н. БЕСТУЖЕВА В ЧЛЕНЫ ОБЩЕСТВА.

Разнообразная одаренность Николая Бестужева и широта интересов проявились еще в годы его пребывания в Морском кадетском корпусе. И отец не уставал удовлетворять эти интересы, знакомя сына с наиболее образованными из своих друзей и знакомых. Это имело большое значение для художественного развития будущего декабриста. Так, А.Ф. Бестужев ввел сына в дом президента Академии художеств А.С. Строганова.

В письме, адресованном Николаю Бестужеву, когда тот находился уже на поселении в Сибири, Д.Е. Василевский писал: «Он <А.Ф. Бестужев> познакомил меня с тобою пред глазами Николая Николаевича Новосильцова в доме Александра Сергеевича Строганова, когда я был еще студентом, а ты только что кончил курс наук в Морском корпусе». Посещать дом Строганова было Николаю Бестужеву и интересно и полезно. Строганов, один из наиболее образованных представителей русской аристократии того времени, оставил значительный след в истории русской культуры. С полным основанием П.А. Плетнев, друг Пушкина, писал: «После имени Ивана Ивановича Шувалова ничье имя из частных лиц не произносится русскими литераторами и художниками с такою любовию и благодарностию, как имя графа Александра Сергеевича Строганова <...> Их благородная, прекрасная деятельность устремлена была по преимуществу на распространение в отечестве изящной образованности и совершеннейшего вкуса».

Указав на «неизменную любовь» Строганова «к участию в трудах талантов», Плетнев пишет: «Как президент Академии художеств, Строганов по справедливости должен быть назван истинным образователем и вдохновителем тех знаменитых художников наших, которые явились у нас во второй половине XVIII и в начале XIX столетия. Доступный каждому из них во всякое время, знаток их дела, участник и советник в их предприятиях <...>, помощник в нужде, кроткой и теплой души человек, он не только не отверг просьбы ни одного художника, но и не пренебрег ни одним случаем, чтобы найти, ободрить талант и изъявить сочувствие к труду его».

Из большого числа восторженных отзывов, подтверждающих эти слова Плетнева, приведем два. «Бывший великий благодетель мой, всегда живущий в моей памяти», - писал о Строганове Орест Кипренский через шесть лет после его смерти. «Этому почтенному любителю и знатоку изящных искусств, - вспоминал Ф.П. Толстой, - я сделался известен по работам моим, представляемым на академические выставки, и был им любим». Бывая в великолепном Строгановском дворце, построенном Растрелли в середине XVIII века (на углу Невского и Мойки), Николай Бестужев встречался здесь с людьми искусства. К тому же Строганов обладал одной из наиболее богатых художественных коллекций в России.

Собирая с юношеских лет на протяжении всей жизни произведения искусства и превосходно разбираясь в них, Строганов создал галерею первоклассных картин и скульптуры. Специальный корпус во дворе для этой галереи выстроил и отделал Воронихин в 1790-х годах. До наших дней дошла акварель, на которой Воронихин изобразил часть строгановской картинной галереи. Акварель дает наглядное представление об этом замечательном музее; к тому же она воспроизводит некоторые из тех шедевров западноевропейской живописи, которые тогда входили в состав строгановской галереи, а теперь являются украшением Государственного Эрмитажа.

Нужно иметь в виду, что в Петербурге не было тогда ни одного художественного музея общественного пользования, что доступ в «императорский» Эрмитаж был затруднен, а собрание картин в Академии художеств имело, преимущественно, учебно-вспомогательный характер, приспособленный к практическим занятиям учеников. Лишь в 1824 г. В.И. Григорович, энергичный деятель на поприще изобразительного искусства, рекомендовал основать в столице «Музей национальный». Остановившись на тех причинах, по которым в условиях тогдашней исторической действительности «художники становятся ремесленниками», указав на «гибельное для талантов отечественных пристрастие <публики> к иностранцам», Григорович писал: «Слава России требует учреждения Русского музея или Галереи русской школы художеств и тот, кто не равнодушен к сей славе, должен делать, просить, требовать сего».

Записку эту удалось довести до сведения Александра I, но ни к каким результатам она не привела. И Русский музей был основан в столице только три четверти века спустя! Вот почему Николай Бестужев, живя в Петербурге, имел возможность знакомиться с произведениями русских живописцев, главным образом, в мастерских художников и на очередных академических выставках, а с произведениями западноевропейских живописцев - в собраниях петербургских коллекционеров. Среди этих собраний строгановская картинная галерея являлась одной из самых выдающихся. Коллекция эта давала Николаю Бестужеву возможность по подлинникам изучать живописную манеру замечательных представителей западноевропейского изобразительного искусства.

Превосходная картинная галерея, в состав которой входили и произведения скульптуры, была и в другом доме - в доме А.И. Корсакова, куда Николай Бестужев был также введен отцом. Пополняя первоклассными картинами свое собрание на протяжении тридцати лет, Корсаков постепенно сделался истинным знатоком изящных искусств. «Настоящий тиран», - называл его А.П. Ермолов, желая этим сказать, что в художественном произведении ни один недостаток не мог укрыться от опытного глаза Корсакова. Еще в 1794 г. Академия художеств «общим согласием» избрала его почетным членом «за знание, любовь и почтение к достохвальным художествам». В собрании Корсакова хранились произведения многих прославленных мастеров западноевропейской и русской живописи.

С.П. Жихарев, посетивший эту галерею в 1806 г., записал о ней в своем дневнике: «У А.И. Корсакова пробыл более часу, потому что он преблагосклонно позволил мне полюбоваться бесподобною своею галереею. Какие сокровища! Он совершенный знаток в картинах». Тот факт, что после смерти Корсакова для Эрмитажа были приобретены многие полотна этого собрания - в том числе произведения Ван Дейка, Пуссена, Доменикино - свидетельствует о его ценности. Как сообщает П.П. Свиньин, в коллекции находились картины Дюрера, Гольбейна, Рембрандта, Иорданса, Теньера, Рибейры, Мурильо, Тициана, Рюисдаля, Мушерона, Миньяра, а также произведения Боровиковского, Варнека, скульптора Козловского и много других. Все это Николай Бестужев имел возможность не только видеть, но и внимательно изучать.

Одним из культурных центров Петербурга был дом, постоянным посетителем которого в 1817-1825 гг. являлся Николай Бестужев. Это - дом А.Н. Оленина, крупного государственного деятеля, писателя, художника и археолога, занявшего в 1817 г. пост президента Академии художеств. В отличие от Строганова, Оленин, руководя Академией, вел себя нередко как бездушный чиновник. Но высокое положение и близость к литературно-художественным кругам делали его салон одним из наиболее притягательных: здесь собирались самые интересные люди из писательского, художественного и артистического мира. Вспоминая о том, что у Оленина «почти ежедневно встречалось несколько литераторов и художников русских», мемуарист пишет: «Предметы литературы и искусств оживляли разговор <...> Сюда обыкновенно привозились все литературные новости: вновь появлявшиеся стихотворения, известия о театрах, о книгах, о картинах, - словом, все, что могло питать любопытство людей, более или менее движимых любовью к просвещению».

Именно здесь в конце 1817 или в начале 1818 г. и встретил впервые Николая Бестужева Ф.П. Толстой, известный рисовальщик и медальер, «чудотворную кисть» которого обессмертил в «Евгении Онегине» Пушкин. Называя Оленина человеком «весьма образованным, чрезвычайно начитанным и большим любителем наук, художеств и искусств», Толстой в своих воспоминаниях пишет: «У него собиралось все, что было в Петербурге хорошо образованного, отличавшегося своими дарованиями, умом и познаниями <...> У Оленина я познакомился и очень хорошо сошелся с Гнедичем, Крыловым, Жуковским, Пушкиным и Плетневым <...>, с отличавшимся тогда своими повестями Александром Бестужевым, умным молодым офицером, и с братом его Николаем Бестужевым, тоже очень умным и образованным морским лейтенантом балтийского флота».

Младший сын Оленина - Алексей - был активным членом Союза Благоденствия, - вот почему бывали здесь и участники тайных обществ - Н.М. Муравьев, Ф.Н. Глинка, С.П. Трубецкой, С.И. Муравьев-Апостол, А.О. Корнилович. В доме Оленина частыми посетителями были художники разных поколений - В.Л. Боровиковский, А.Г. Венецианов, А.О. Орловский, А.Г. Варнек, С.И. Гальберг, О.А. Кипренский, Карл Брюллов, Ф.И. Иордан. Так же как и с Ф.П. Толстым, в салоне Оленина Николай Бестужев познакомился и с другими художниками.

У самого Ф.П. Толстого, жившего в здании Академии художеств, раз в неделю собирались друзья и знакомые. Рассказав в своих «Записках» о событиях 14 декабря, очевидцем которых он был, и о допросе, которому он подвергся в Следственной комиссии, Толстой далее сообщает: «Я попрежнему продолжал заниматься художествами по медальерной части, лепить из воску, глины и рисовать, посещать публичные лекции разных наук, литературные и ученые общества, в которых был членом, а по воскресным вечерам приятно проводил время в кругу обычных посетителей наших вечеров, между которыми находились почти все наши молодые знаменитые, замечательные поэты и литераторы, как то: Крылов, Пушкин, Гнедич, Батюшков, Плетнев, Дельвиг, Баратынский и другие молодые образованные люди. Но не было уже ни Ф.Н. Глинки, ни <Сергея> Муравьева-Апостола, ни князя Трубецкого, ни обоих братьев Бестужевых, ни братьев Муравьевых и многих других».

Это значит, что до 14 декабря перечисленные декабристы часто бывали на воскресных вечерах у Толстого, бывал у него и Николай Бестужев. Старшая дочь Ф.П. Толстого, М.Ф. Каменская, в своих воспоминаниях тоже указывает, что в доме у них часто бывали Бестужев и Рылеев. Знакомство Бестужева с Толстым, по-видимому, было близкое, дружеское. Толстые, по словам мемуаристки, «тем более ужасались неизвестностью судьбы» Бестужева, что у него «была старушка-мать и сестра, которых все наши любили, как родных». Следовательно, Толстой бывал у Бестужевых и полюбил всю семью.

Дружеские связи Николая Бестужева с художниками Петербурга были весьма обширными. С юных лет общался он со многими воспитанниками Академии художеств. Не порывал он этих отношений и после смерти отца. В частности, он мог встречаться с художниками у Д.Е. Василевского, который с 1809 по 1819 г. преподавал в Академии художеств и жил в здании Академии. Бестужев часто посещал Василевского и «очень любил» вести с ним «дружеские беседы», которые нередко доходили до «горячих споров».

По-видимому, у Василевского, в годы учения в Академии, с Николаем Бестужевым познакомился Ф.Г. Солнцев, в дальнейшем выдающийся рисовальщик-археолог. В своих воспоминаниях Солнцев сообщает: «Некоторые из декабристов, как Бестужевы, Рылеев, Сомов и другие, бывали иногда у пенсионеров в Академии художеств». Солнцев поступил в Академию в 1815 г., а из числа тех, кто был принят одновременно с ним, наиболее близкие отношения Николай Бестужев поддерживал с юношей И.И. Свиязевым, крепостным, который был учеником Василевского.

Через два года, когда президентом Академии художеств был назначен Оленин, И.И. Свиязев сделался жертвой указа Александра I. Указ этот предписывал «никаким видом не принимать в число воспитанников ее крепостных людей, не имеющих от господ своих увольнений». И так как помещица, видимо, отказалась тогда дать Свиязеву «вечную отпускную», одаренный юноша, несмотря на серебряную медаль, был в декабре 1817 г. уволен из Академии вместе с другими крепостными пенсионерами. В следующем году Свиязеву был присужден аттестат первой степени на звание художника архитектуры, но получить его удалось лишь в 1821 г., после освобождения от крепостной зависимости.

В судьбе молодого художника Николай Бестужев принимал, несомненно, деятельное участие: быть может именно он, хороший знакомый Греча, редактора «Сына отечества», способствовал тому, что Свиязев получил возможность печататься в этом журнале. Сотрудничеством в «Журнале изящных искусств» Свиязев был, невидимому, тоже обязан Бестужеву: редактор издания, В.И. Григорович, был другом Николая Бестужева. В позднейшие годы Свиязев дослужился до звания профессора, преподавал в Академии художеств и в Горном институте, писал об архитектуре и был выбран академиком архитектуры. Эту дружбу Николай Бестужев сохранил до конца жизни: после того, как он был отправлен в Сибирь на каторгу, а затем на поселение, Свиязев вел с ним деятельную переписку.

К сожалению, не сохранилось документальных данных о связях Бестужева с другими учениками Академии художеств, но нет сомнений в том, что связи эти существовали. Николай Бестужев, безусловно, хорошо знал многих выдающихся русских художников того времени; но лишь некоторых из них мы имеем возможность назвать, и то только потому, что имена их встречаются в его сибирских письмах. Это были, кроме Ф.П. Толстого, К.П. Брюллов, П.Ф. Соколов, литограф В.И. Погонкин. Однако в нашем распоряжении имеются некоторые документальные данные, позволяющие осветить тесные связи Николая Бестужева с людьми, составлявшими в первой половине двадцатых годов центр художественной жизни столицы, с людьми, деятельность которых была направлена на то, чтобы добиться расцвета художеств в России.

В годы, предшествовавшие восстанию декабристов, Бестужев занимал как военный моряк значительные должности. Кроме того, он был занят наукой и литературой, а с 1824 г. принимал активное участие в жизни Северного общества. И в то же время он проявил горячую заинтересованность в развернувшейся борьбе за утверждение русского национального искусства и искал практических путей к тому, чтобы приблизить «знатнейшие художества» к широким слоям населения. С этой целью он стал деятельным членом возникшего в те годы в Петербурге Общества поощрения художников. «Всеми возможными средствами помогать художникам, оказавшим дарование и способность к распространению всех изящных искусств, и разными полезными и изящными изданиями стараться угождать публике», - эти слова первого параграфа устава Общества поощрения художников, принятого 30 ноября 1821 г., имели глубоко патриотический смысл. Тут прежде всего шла речь о необходимости преодолеть слепое преклонение перед западным искусством, охватившее в предшествующие десятилетия многие круги русской интеллигенции.

Приступив к своей деятельности в тяжелую для русского искусства пору, Общество поощрения художников выступило в защиту искусства родной страны. Сетуя в статье «О состоянии художеств в России» на «слишком не жаркое внимание публики к прекрасным произведениям художественным и художникам нашим потому только, что они русские», Григорович, которому принадлежала мысль об учреждении Общества, писал: «Откровенная светскость не скрывала, что приятным было для нее то лишь, что из-за моря <...> Публика и высшая и средняя <...> при всех успехах художеств <...> не имела по пристрастию к иностранцам ни полного доверия, ни даже соразмерного достоинствам уважения к художникам отечественным. От сего устаивали только дарования великие и собственною силою своею созревшие; но едва развившиеся или развивающиеся сохли, как цветы, перенесенные под чужое небо и брошенные без призора. Говоря подобием: несколько капель воды во-время могли бы оживить их, но не было рук заботливых».

И далее: «С 1812 года война за отечество подействовала на умы. Русское, отечественное получило цену в глазах даже любителей иноземного, и публика (конечно, не вся) жалела иногда уже о том, что молодые художники, не имея занятий достойных, уклонялись на другие пути, далекие от первого назначения своего, и лишали, может быть, отечество людей, которые, при благоприятствующих им обстоятельствах, соделали бы честь ему. Но она жалела иногда, а художники все оставались без пособия и внимания». Все это и привело к тому, что в 1820 г. несколько человек, «убежденные в истине, что частные люди, соединясь в Общество» для поддержания деятелей отечественного изобразительного искусства, могут «сделать много доброго, решились составить Общество поощрения художников».

Кончалась статья Григоровича так: «Мы дожили уже до того счастливого времени, когда можем без стыда и говорить по-русски, и думать по-русски, и любить тех немногих русских, которые красят и славят нашу великую и прекрасную Россию; следовательно, художества быстро пойдут вперед, и сим много будут обязаны Обществу». В своем предвидении Григорович оказался прав: деятельность Общества была плодотворной на всех последующих этапах существования русского изобразительного искусства, вплоть до 1917 г. Одним из основателей и душой нового Общества в первые годы его существования был П.А. Кикин.

Питомец Московского университетского пансиона, бригадный командир, во время Отечественной войны принимавший участие в сражениях под Смоленском, Красным и в походе 1814 г., Кикин проявил себя в дальнейшем как гуманный и неподкупный государственный деятель на посту статс-секретаря по приему прошений. Он был ближайшим другом А.П. Ермолова, который называл его в письмах «благороднейшее существо», «редкий брат», «существо чудесное», «покровитель артистов и со вниманием вникающий в таланты их». Ермолов высоко ценил деятельность Кикина на поприще изобразительного искусства и часто спрашивал у него, какого он мнения о том или другом художнике.

Вплоть до 1826 г. Кикин был фактическим руководителем Общества поощрения художников, и именно его инициативе оно обязано своими наиболее значительными предприятиями. Он сыграл большую роль в судьбе многих художников той эпохи, в том числе таких, как А.Г. Венецианов, Карл и Александр Брюлловы, Григорий и Никанор Чернецовы. Кикин ценил талант Венецианова и на протяжении нескольких лет деятельно помогал художнику. О том, насколько дорожил Венецианов этой дружбой, свидетельствуют строки одного из его писем: «Чистейшая, беспристрастная душа Петра Андреевича Кикина на шесть месяцев для Кавказа нас оставляет. Следовательно, все для меня должно, непременно должно, заснуть». Другой художник в те же годы писал: «П.А. Кикина нет, и некому заступиться».

Особенно много сделал Кикин для братьев Брюлловых, в творческом становлении которых он принимал горячее участие. По предложению Кикина братья Брюлловы в 1822 г. стали пенсионерами Общества и были посланы в Италию для знакомства с произведениями классиков искусства. Достаточно прочесть дошедшие до наших дней письма Кикина, адресованные Брюлловым, чтобы убедиться в житейской мудрости, разносторонних познаниях и глубоком патриотизме этого выдающегося человека. Получив от Карла Брюллова письмо с «дерзким приговором» знаменитому итальянскому художнику Корреджо, Кикин 10 марта 1823 г. писал: «Надеянность на себя во всякие лета, не токмо в ваши, всегда гибельна для людей всякого состояния, художникам же беспрестанно служила препоною к достижению цели их. Вы готовитесь еще начинать учение, а на изучение, известно, что целой жизни нашей недостаточно, то не следует ли из сего неопровергаемая аксиома, что недоверчивость к себе есть первое основание человека, желающего идти с пользою к истине; она спасает нас от гибельных заблуждений».

В другом письме, адресованном братьям Брюлловым, 8 мая того же года Кикин писал: «Вам, кажется, предназначено сделать эпоху по художествам на севере, но, бога ради, не обнадеживайтесь слишком и, не теряя времени, запасайтесь капиталом познаний, который есть вернейший в жизни». Предостерегая Александра Брюллова от излишнего увлечения всем иноземным, Кикин находит замечательные слова для того, чтобы наставить его на путь служения родине (письмо от 30 сентября 1826 г.): «Да сохранит тебя бог от космополитства! <...> Возвратись к нам с факелом просвещения в художествах, но и с пламенем любви в сердце к отечеству и соотечественникам; тогда в старости моей буду благословлять тот день, в который узнал вас». Таким был человек, который 22 октября 1825 г. на собрании Комитета Общества поощрения художников «предложил к принятию в члены Общества капитан-лейтенанта Николая Александровича Бестужева».

Протокол собрания сохранил имена членов Комитета, подписавшихся под этим предложением; подписи их под протоколом следуют в таком порядке: граф Ф. Толстой, Ф. Лабенский, граф П. Кутайсов, П. Кикин, А. Сапожников, В. Григорович. Через две недели - 8 ноября - состоялось общее собрание Общества поощрения художников, на котором Николай Бестужев, по предложению П. А. Кикина, был баллотирован и принят в члены Общества. Еще через несколько дней секретарь Общества, В.И. Григорович, известил Бестужева об избрании, а 17 ноября 1825 г. Бестужев написал ему письмо с выражением благодарности. Вот текст этого - впервые публикуемого - документа:

Милостивый государь,

Василий Иванович!

Почтеннейшее письмо Ваше, в котором извещаете о избрании меня в члены Общества поощрения художников, я имел честь получить, и в ответ на изъявленное Вами желание Общества, чтоб я трудами своими содействовал полезным занятиям оного, прошу Вас, милостивый государь, довесть до сведения гг. членов, что я, вменяя себе в величайшую честь внимание людей просвещенных и образованных, и, вместе с тем, ревнуя пламенным сердцем к успехам отечества нашего, всеми силами своими постараюсь оправдать это внимание и выполнить долг, к которому обязывают меня условия Общества, любовь к родине и собственная добрая воля. С чувствованиями истинного почтения и совершенной преданности имею честь быть милостивого государя покорнейший слуга

Николай Бестужев.

Нояб<ря> 17 дня 1825 года.

Через два дня - 19 ноября - состоялось собрание Комитета Общества. После того как было оглашено письмо, члены Комитета приняли решение возложить на Николая Бестужева серьезную обязанность: «На основании 22 § устава Общества, Комитет возложил на г. члена Бестужева заведование тою частию издания знаменитых происшествий, которая состоять должна из морских сражений», - гласит запись в протоколе собрания Комитета от 19 ноября. Издание, о котором здесь идет речь, обсуждалось на собраниях Комитета еще 24 и 31 марта 1825 г.: оно было предпринято Обществом с целью «посредством гравирования на меди, литографирования и металлографирования распространять в публике <...> художественные произведения, изображающие знаменитые происшествия и деяния, упрочивающие военную, гражданскую и народную славу России». И лишь через семь с половиной месяцев после того, как это решение было принято, руководители Общества обрели в лице Николая Бестужева человека, которому можно было доверить «заведование» одной из «частей» предполагавшегося монументального издания.

Бестужев, вероятно, не ограничил бы свою деятельность в Обществе выполнением одного лишь этого поручения, если бы не был вскоре арестован за участие в декабрьском восстании 1825 г. Со свойственной ему энергией, он, несомненно, стал бы активнейшим членом Общества. Начинания Общества были многообразны:  тут и непосредственное содействие тому, чтобы крепостные художники стали свободными людьми, и систематические, нередко весьма значительные, материальные пособия молодым живописцам, и «распространение художеств в народе»: Общество устраивало выставки, выпускало не только репродукции с картин, но и книги по вопросам искусства.

Особенно близка была Бестужеву основная задача Общества - борьба за утверждение, развитие и расцвет русского национального искусства. Вот почему слова Николая Бестужева в приведенном только что письме его: «ревнуя пламенным сердцем к успехам отечества нашего» - наполнены глубоким содержанием. Уже в 1820 г., когда участником Тайного общества Николай Бестужев еще не был, он высказал в печати - в «Письме к издателю» журнала «Сын отечества» - программную установку Союза Благоденствия, который предписывал своим членам «показывать всю нелепую приверженность к чужеземному».

Против этой «нелепой приверженности» декабристы выступали единым фронтом. «Недовольные собою, мы всегда готовы прельщаться другими странами; ибо там, где нет страсти к своему - там скоро явится пристрастие к чужому. Унизительное предпочтение иноземцев, к несчастию, слишком это доказывает», - писал в одной из тогдашних своих статей Александр Бестужев, который в этих вопросах, - как и во многих других, - придерживался, несомненно, мнений старшего брата. Такого рода взгляды приводили деятелей тайных декабристских организаций к участию в легальных формах борьбы с иностранным засилием в культуре России. Именно эти взгляды и привели Николая Бестужева к участию в Обществе поощрения художников. Несколько слов следует сказать о тех членах Комитета, которые поддержали предложение П.А. Кикина принять Николая Бестужева в члены Общества. Это были люди весьма примечательные. Все они к тому времени знали Николая Бестужева лично и высоко ценили его. Среди них прежде всего следует назвать Ф.П. Толстого.

Как мы увидим ниже, Толстой играл руководящую роль в некоторых вольных обществах, фактически являвшихся филиалами Союза Благоденствия; по его, видимо, рекомендации Николай Бестужев и вошел в состав этих вольных обществ. До конца дней своих Толстой относился с уважением к участникам разгромленных тайных обществ и считал их «способными, деятельными и честными гражданами». Как сообщает в своих воспоминаниях Е.Ф. Юнге, младшая дочь Толстого, «в тоне, каким он рассказывал об особенностях характера, об уме, знании и талантах всех этих молодых людей, сквозила горячая дружба и глубокая печаль». Среди «молодых людей» поколения декабристов Ф.П. Толстой особо выделял Николая Бестужева - недаром из большого числа знакомых деятелей декабристского движения только его и Александра Бестужева он дважды упомянул в своих воспоминаниях, давая им к тому же самую восторженную характеристику.

Дружеские отношения связывали Николая Бестужева с В.И. Григоровичем. Познакомился он с Григоровичем тогда же, когда и с другом его Ф.П. Толстым - около 1817 г., - и все трое были деятельными участниками одних и тех же вольных обществ. Всю свою сознательную жизнь В.И. Григорович отдал искусству родной страны - и как автор многочисленных статей по вопросам живописи, и как лектор Академии, и как редактор «Журнала изящных искусств», и, наконец, как конференц-секретарь Академии художеств, пробыв на этом посту тридцать лет. Многие художники находили у Григоровича поддержку. Так, например, он принимал горячее участие в освобождении из крепостной неволи Тараса Шевченко. Великий украинский поэт называл Григоровича «i розумнiший i добрiший», «батьку мiй рiдний» и посвятил ему поэму «Гайдамаки» «на память 22 апрiля 1838 р.», то есть указал в посвящении ту знаменательную дату, когда он сделался вольным. «Всегда сердечное участие» Григорович принимал и в трагической судьбе П.А. Федотова.

Постоянную готовность Григоровича прийти на помощь молодым художникам особенно ценил Николай Бестужев. Сестре Елене он писал 16 мая 1842 г. из Сибири: «Как я рад, что Григорович оздоровел; это полезный человек для русских художников, он тёпел сердцем и неутомим в трудах на пользу искусства». С П.И. Кутайсовым, Ф.И. Лабенским и А.П. Сапожниковым Николай Бестужев тоже встречался еще до того, как сделался членом Общества. Кутайсов был популярен среди художников: он собирал картины русских мастеров, а когда Кикин в 1826 г. ушел в отставку и поселился в деревне, стал председателем Общества. Лабенский, один из наиболее культурных людей своего времени, на протяжении пятидесяти лет заведовал картинной галереей Эрмитажа и много сделал для ее расширения и сохранения; он был также автором первого описания галереи, изданного в 1805-1809 гг. Сапожников - живописец-любитель, заслуживший в позднейшие годы известность иллюстрациями к басням Крылова, составитель книги «Начальный курс рисования»; он стал казначеем Общества, как только оно было основано, и старшая дочь Ф.П. Толстого называет его другом отца.

Сам Николай Бестужев в своих - остающихся до сих пор неизданными - письмах из Сибири, неоднократно вспоминает Ф.П. Толстого, В.И. Григоровича, П.И. Кутайсова. «Не видаешь ли ты когда-нибудь графа Ф.П. Толстого, Вас. Ив. Григоровича - каково-то они поживают? Я знаю, что первый овдовел, и о втором писали кое-что сестры, но мне хотелось бы знать их художническую жизнь», - писал Бестужев брату Павлу 9 июля 1837 г. из Петровской тюрьмы. В другом письме к тому же адресату - 25 апреля 1838 г. - он просил: «Если ты знаком с Григоровичем и г. Толстым, то поклонись им обоим от нас и скажи, что радуемся от души их назначению на места, которые они занимают, и действиям нынешней Академии художеств. Кроме того, что приятно каждому русскому видеть успехи в своем отечестве, - ты знаешь, у нас есть особенная привязанность к Академии: тут мы росли, тут учились, тут жили такое долгое время» (с 1828 г. Ф.Н. Толстой стал вице-президентом, а с 1829 г. В.И. Григорович - конференц-секретарем Академии художеств; эти назначения и имеет в виду Николай Бестужев).

Существует еще одно письмо к брату Павлу - от 2 февраля 1839 г., - в котором Николай Бестужев вновь вспоминает своих знакомых из художественного мира Петербурга, в том числе некоторых из тех, кто рекомендовал его в 1825 г. в члены Общества поощрения художников: «Кстати о Брюллове: у нас есть его „Полдень” - литография Погонкина; жаль, что нет его „Утра”, эту картину я видел в <18>25 году, будучи членом Общества поощрения художников, - у графа Кутайсова. Нельзя ли достать этой литографии у кого-нибудь из знакомых художников, у В.И. Григоровича, у самого Брюллова? Я бы за это сам доставил что-нибудь китайского, бурятского или все равно чего-нибудь своего, например, какой-нибудь вид сибирской натуры».

Николай Бестужев написал это письмо спустя тринадцать лет после своего избрания в Общество поощрения художников. На свободе он был всего лишь пять недель с того дня, как его избрали: известно, что, спустя два дня после восстания, Николай Бестужев был арестован, заточен в Петропавловскую крепость, а затем приговорен «к ссылке в каторжную работу вечно». Вот почему он не мог успеть сделать многого в Обществе поощрения художников (хотя, по-видимому, ему удалось приступить к осуществлению того задания, которое было поручено ему Комитетом Общества). Но тот факт, что Николай Бестужев решил принять участие в работе Общества, что в члены Общества он был рекомендован видными представителям и художественной общественности России, что Комитет Общества сразу поручил ему большую работу - имеет немаловажное значение для характеристики Николая Бестужева в петербургский период его жизни и, наконец, для определения той роли, которую он мог бы сыграть - при других обстоятельствах - в грядущем подъеме русского изобразительного искусства.

0

6

Глава IV

РАБОТЫ H. БЕСТУЖЕВА-ХУДОЖНИКА ДО ВОССТАНИЯ 14 ДЕКАБРЯ. - ПОРТРЕТ А. БЕСТУЖЕВА 1824 г. - АВТОПОРТРЕТЫ Н. БЕСТУЖЕВА. - ЖУРНАЛ ПЛАВАНИЯ ФРЕГАТА «ПРОВОРНЫЙ» С РИСУНКАМИ Н. БЕСТУЖЕВА (ПЛАВАНИЕ ВО ФРАНЦИЮ И ГИБРАЛТАР). - ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ H. БЕСТУЖЕВА КАК ТЕАТРАЛЬНОГО ХУДОЖНИКА В КРОНШТАДТСКОМ ОФИЦЕРСКОМ ТЕАТРЕ.

Над чем же работал сам Николай Бестужев как художник в те годы, которые предшествовали восстанию декабристов? В те годы он, в основном, исполнял миниатюрные портреты. Об этом свидетельствует в своих воспоминаниях Михаил Бестужев: «С самого выпуска из корпуса он <Николай Бестужев> не оставлял по временам заниматься миниатюрною живописью <...> Он много рисовал портретов и сам обделывал их в изящные рамки». Сохранились ли до наших дней какие-либо из тогдашних произведений Николая Бестужева? На такой вопрос в литературе есть лишь один единственный ответ: «До нас не дошли работы Н.А. Бестужева петербургского периода». И ни об одном из произведений той поры, им исполненных, в литературе не только никаких конкретных данных никогда не приводилось, но даже и предположительно не ставился вопрос о возможной принадлежности кисти Николая Бестужева каких-либо ныне существующих портретных работ того времени. Между тем в действительности существует портрет, который, безусловно, был исполнен Николаем Бестужевым именно в петербургский период его жизни. Кроме того, с большой долей вероятности его кисти могут быть приписаны два других портрета, исполненных тогда же. Несмотря на то, что из указанных трех портретов в научном обиходе два фигурируют уже давно, они никогда не приписывались Николаю Бестужеву. Постараемся доказать, что именно он - автор всех трех портретов.

Первый портрет изображает Александра Бестужева в адъютантской форме (хотя Бестужев и числился по лейб-гвардии драгунскому полку, но состоял там сверх комплекта; с июня же 1823 г. он был адъютантом главноуправляющего путями сообщения, генерала от кавалерии герцога Виртембергского, - вот почему каждодневным мундиром Бестужева был мундир адъютантский). Опубликован был портрет впервые в 1885 г. со следующей подписью: «А.А. Бестужев. С акварельного портрета, сделанного в 1824 г. и принадлежащего его сестрам». Вслед за тем портрет неоднократно воспроизводился в книгах Бестужева-Марлинского и в исследованиях, ему посвященных. И вплоть до наших дней он неизменно печатался как портрет работы «неизвестного художника».

Между тем у сестер Александра Бестужева был, по-видимому, лишь один его портрет, исполненный до декабря 1825 г., и написан был этот портрет Николаем Александровичем, - об этом свидетельствуют прямые документальные данные. Более того: томясь в остроге Петровского завода, Николай Бестужев интересовался этим портретом и неоднократно спрашивал о его судьбе. Первое упоминание о портрете в дошедших до нас письмах Н. и М. Бестужевых из Петровской тюрьмы мы обнаружили в письме от 25 октября 1835 г., адресованном брату Александру (он находился тогда в Кавказском корпусе). Обещая послать ему собственный портрет и портрет брата Николая, Михаил Бестужев пишет: «Жаль, что твои лики не похожи, мы бы попросили одного. Не хотим отнимать у сестер того портрета (полагая, впрочем, что он у них), который делан был за год или два Николаем».

В письме явно идет речь о портрете, исполненном Николаем Бестужевым за один-два года до восстания; нежелание же отнимать у сестер эту реликвию можно объяснить тем, что то был единственный, находившийся у них портрет, на котором облик Александра Александровича был запечатлен в петербургские годы жизни. В дальнейшем о портрете упоминается в письмах Николая Бестужева уже после гибели Александра. В одном из не дошедших до нас писем того времени к брату Павлу Николай Александрович просил переслать ему в Петровскую тюрьму портрет Александра. 9 ноября 1838 г. Павел отвечал: «По приезде сестер я вышлю вам их портреты и портрет брата Александра, а для тени приложу в копии и свою харю».

Получив это письмо, Николай Бестужев писал Павлу 9 января 1839 г.: «Больше всего обрадовало нас то, что ты хочешь прислать нам семейные портреты. Присылай, но не забудь упомянуть, чьей они работы. Любопытно видеть портрет Александра, потому что мы не знаем откуда он взялся. Он прислал [собственно] им самим сделанный, писала сестра, похож ли он? и как сделан? и где же тот, который я делал в <18>23-м году, оставшийся в моих бумагах?» А за месяц до отправки этого письма, -  9 декабря 1838 г., - Николай Бестужев писал сестре Елене по тому же поводу: «Любопытно бы было нам знать, куда девался тот портрет, который писан был в <18>24 году мною и не окончен - он остался кажется в моих бумагах». Ответа на этот вопрос не последовало, и в одном из следующих писем, 11 июня 1839 г., Николай Бестужев снова спрашивает сестру о портрете Александра: «Где тот портрет, мною деланный и оставленный в моих бумагах? Мы несколько раз делаем оба эти вопросы. И до сих пор не имеем на них ответа».

Нет никаких сомнений, что речь идет здесь о том самом портрете, который спустя почти полвека появился в печати с указанием «принадлежит сестрам» Александра Бестужева. Елена Александровна, издательница сочинений Марлинского, очень дорожила этим портретом, - видимо, потому, что у нее не было другого, на котором брат был бы запечатлен в додекабрьский период жизни; портрет хранился у нее вплоть до ее смерти (она умерла в 1874 г.). Затем портрет перешел к младшим сестрам - Марии и Ольге (умершим в 1889 г.), у которых и был приобретен известным собирателем П.Я. Дашковым.

В позднейшие годы портрет поступил в Пушкинский дом Академии наук СССР, а ныне экспонируется во Всесоюзном музее А.С. Пушкина в Ленинграде. Портрет Александра Бестужева исполнен гуашью (акварельными красками, растертыми с белилами и потому непрозрачными), - в петербургский период чистой акварелью Николай Бестужев работать еще не умел; эту технику он постиг позже, в годы пребывания в Сибири. По своему размеру - 14 × 12 см - портрет Александра Бестужева может быть причислен к произведениям «миниатюрной живописи», которой Николай Бестужев преимущественно и занимался в молодые годы.

Александр Бестужев изображен в военном мундире, поверх которого наброшена шинель с бобровым воротником; полы шинели он придерживает правой рукой в белой перчатке. Все атрибуты адъютантской формы выписаны тщательно, детально проработано лицо. Портрет не отличается мастерством выполнения, например, нарушены пропорции, колорит жесткий, невыразительный: темно-коричневый фон портрета, темно-синий мундир и синяя шинель образуют глухую гамму, и лишь красные полоски на высоком воротнике и на обшлаге, да серебристого отлива эполет несколько нарушают общую монотонность колорита. Но сходства художнику, по-видимому, добиться удалось.

Говоря о внешнем облике Александра Бестужева, близкий друг его, архитектор И.И. Свиязев, писал: «Он сам называл нос свой башмаком». Именно эта черта внешности Александра Бестужева и бросается в глаза, когда рассматриваешь портрет работы Николая Бестужева. Однако передать характер, придать лицу жизненное выражение художник не сумел. Быть может, тому отчасти виной незавершенность портрета, о которой он писал сестре; при внимательном рассмотрении портрета эта незавершенность вполне ощущается.

Два других портрета тех же лет, автором которых, как мы предполагаем, был тоже Николай Бестужев, изображают его самого. На одном портрете он в мундире лейтенанта 19-го флотского экипажа, на другом - в мундире капитан-лейтенанта 8-го флотского экипажа. На то, что это изображения Николая Бестужева, указывают не только старинные надписи на оборотной стороне; это подтверждается также их сходством с позднейшими портретами Николая Бестужева (характерна и такая деталь, как бакенбарды, которые он действительно носил в ту пору и сбрил только после разгрома восстания, пытаясь бежать).

В своем предположении, что перед нами два его автопортрета, мы исходим из следующих косвенных данных. По свидетельству Михаила Бестужева, брат его в тот период «много рисовал портретов». Трудно представить себе портретиста, который, рисуя других, не пытался бы нарисовать и самого себя. Да и совсем не в характере Николая Бестужева было заказывать свои изображения художникам. К тому же автопортреты он писал нередко и позже, в «казематскую эпоху». Отсутствие документальных данных не позволяет высказать наше предположение более категорически, но весьма вероятно, что это именно так.

Дата создания первого из этих двух портретов может быть установлена довольно точно. В лейтенанты Николай Бестужев был произведен в июле 1814 г., вскоре он был назначен в 19-й флотский экипаж и служил там до конца 1815 г. Человеком сильной воли, ярко выраженной целеустремленности запечатлен на этом портрете двадцатипятилетний Бестужев. Именно таким уже в молодые годы и рисуют его современники в своих воспоминаниях. Но художественные, живописные качества портрета невелики. Изображение Николая Бестужева написано в обычном размере миниатюр - 8× 7,2 см - в той же гуашной технике и почти в той же манере, в какой исполнен портрет Александра Бестужева.

Портрет Николая Бестужева находится ныне в экспозиции Всесоюзного музея А.С. Пушкина. Он поступил в Пушкинский дом пятьдесят лет назад, но в инвентарных книгах не указано откуда. Весьма возможно, что портрет принадлежал Е.А. Бестужевой и что именно о нем вспоминала она, когда, беседуя с редактором «Русской старины» М.И. Семевским о брате Николае, сказала: «Я любила глядеть на его портрет молодым». «Бестужев Николай произведен в следующий чин и уже щеголяет в больших еполетах», - писал из Петербурга Рылеев жене в конце января 1825 г .132 За месяц до этого - в декабре 1824 г. - Бестужев был произведен в капитан-лейтенанты, а 27 января 1825 г. он, как гласит послужной список в его следственном деле, «поступил по росписанию из 11-го флотского в 8-й экипаж и находится в С.-Петербурге при береге».

Второй портрет Николая Бестужева относится к этому времени: декабрист изображен в морском парадном мундире, «в больших еполетах» капитан-лейтенанта 8-го флотского экипажа, на груди у него орден Владимира 4-й степени и бронзовая медаль на владимирской ленте за Отечественную войну 1812 г. (орденом он был награжден в феврале 1823 г. за организацию литографии при Адмиралтейском департаменте; медаль в память 1812 г. на владимирской ленте выдавалась лицам гражданского состояния, и Николай Бестужев носил ее, очевидно, в качестве старшего в роде, как наследственную, полученную от какого-то родственника).

В отличие от ранее рассмотренных портретов Александра и Николая Бестужевых, неоднократно издававшихся (правда, в качестве работ неизвестных художников), портрет Николая Бестужева в мундире капитан-лейтенанта вводится в научный оборот впервые. Он не только не был опубликован, но и никаких сведений о нем в печати никогда не появлялось. Случилось это потому, что на протяжении того тридцатилетия, когда портрет находился в ленинградском Музее революции, он ни разу не экспонировался, оставаясь в фондах запаса, доступ к которым был весьма затруднен. И лишь в 1954 г., когда в составе декабристской части фондов Музея портрет был передан в Отдел истории русской культуры Эрмитажа, мы получили возможность изучить его и обнародовать. Этот портрет Николая Бестужева является произведением во многих отношениях примечательным: интересен он не только тем, что изображает декабриста в те месяцы, которые непосредственно предшествовали восстанию, но и тем, что перед нами, по-видимому, одна из лучших портретных работ, созданных им в петербургский период.

Лицо Бестужева привлекает живым выражением. Скупыми средствами художнику удалось достигнуть убедительной авто-характеристики: внимательно вглядываясь в это лицо, начинаешь в известной степени ощущать те качества, которые были присущи Бестужеву, - человеку незаурядных творческих дарований и высоких моральных свойств. Не сразу далась портретисту эта удача: когда рассматриваешь оригинал, убеждаешься, как много труда пришлось затратить художнику на выполнение всех деталей. Так, немало потрудился Бестужев, чтобы хорошо написать вьющиеся волосы, - и удалось это ему лишь после многочисленных переделок.

По оригиналу портрета видно также, как много раз переделывал он ухо, - но полного успеха так и не достиг. В целом же вещь эта - произведение высокохудожественное. Однотонное воспроизведение портрета, - как это всегда бывает при одноцветном репродуцировании многокрасочного оригинала, - и в отдаленной степени не передает колористического своеобразия подлинника. Художник добился гармонического созвучия желтоватого фона с золотыми эполетами и золотым шитьем воротника мундира; это созвучие, вместе с удачно найденным цветом кожи, и придает теплую тональность колориту портрета. Портрет доказывает, что к моменту восстания Бестужев был портретистом, уже вполне сложившимся.

Так же, как и два ранее описанных портрета, портрет Николая Бестужева в мундире капитан-лейтенанта исполнен гуашью. Размер его почти полностью совпадает с размером портрета Александра Бестужева - 15× 12 см. Таковы те три портрета, которые мы относим к додекабрьскому живописному наследию Николая Бестужева: по отношению к одному из них можно утверждать категорически, что Бестужев является его автором; два других мы приписываем его кисти пока - из-за отсутствия прямых документальных данных, на основании косвенных соображений, - лишь предположительно. Этим, к сожалению, и исчерпываются известные нам портретные работы, исполненные Бестужевым в петербургский период. Михаил Бестужев вспоминает, что брат его до восстания «рисовал портреты в миниатюре на кости, придерживаясь тщательной отделки Изабе (точками)».

Из числа подобного рода работ в настоящее время не известна ни одна. Зато полное представление о том, какими были эти работы, мы можем получить благодаря дошедшей до нас миниатюре, писанной им в той же технике и в той же манере в первые недели пребывания в Читинском остроге, в январе 1828 г. Мы имеем в виду портрет близкой ему женщины - Л.И. Степовой. Это была первая работа, исполненная Бестужевым в Сибири. Он написал портрет по памяти как только получил возможность вновь, после двухлетнего пребывания в тюремном заключении, взяться за кисть и краски (о портрете Л.И. Степовой мы говорим ниже).

Есть основания утверждать, что в Петербурге Николай Бестужев пробовал свои силы - и не без успеха - в других отраслях изобразительного искусства. Рассказывая о той приязни, какая возникла между Николаем Бестужевым, когда он окончил Морской кадетский корпус, и Д.Е. Василевским, преподававшим ему гуманитарные и общественные науки, Михаил Бестужев писал: «Василевский, как истый бурш, был постоянно весел, шутил и едко острил; брат называл его сатиром, и, точно, в самой его наружности было так много сходства с этим лесным полубогом, что, когда брат одним почерком карандаша или мелом на стене рисовал его сатиром, все тотчас узнавали Василевского».

Строки эти заключают в себе ценное свидетельство: оказывается, Николай Бестужев уже в молодые годы легко улавливал сходство и несколькими штрихами воплощал в карикатуре черты лица с такой меткостью, что все узнавали изображенного. О том, с какой легкостью он рисовал, «карикатурил», рассказывает и сам художник. Повествуя об одном эпизоде, случившемся с ним в 1823 г. на Шлиссельбургской почтовой станции, Бестужев вспоминает: «Я сел снова к столу, взял лист бумаги, чертил на нем разные фигуры, карикатурил знакомые лица, читал опять Стерна, писал на него сентенции, свои мысли; рисовал узника в темнице, чертящего на палочке заметку...»

В 1824 г., во время большого заграничного плавания из Кронштадта во Францию, Гибралтар и обратно, Николай Бестужев выполнил серию видовых рисунков. Отдать визит Франции - в ответ на посещение Кронштадта французской эскадрой - был отправлен сорока-четырех-пушечный фрегат «Проворный». Бестужев получил специальное поручение - на фрегат он был назначен «в качестве историографа». В те годы в большие морские экспедиции и плавания часто назначались и художники; так, на бриге «Рюрик», совершившем путешествие вокруг света, находился живописец Л.А. Хорис, на шлюп «Камчатка», отправленный к берегам Америки, был определен живописец Михаил Тихонов.

Плавание «Проворного» не имело того значения, какое имели эти две экспедиции, и поэтому специального художника здесь не было. Но обязанность эту взял на себя Бестужев. И когда, по возвращении, ему пришлось составить для начальства подробный отчет, он снабдил его не только картами, но и видовыми рисунками. Плавание продолжалось с 15 июня по 22 сентября, а 29 сентября он писал матери и сестрам: «Я предоставил Моллеру журнал моего плавания и жду его мнения, чтобы представить его государю, как и должно оное сделать» (речь идет о Ф.В. Моллере, начальнике Кронштадтского порта, родном брате морского министра). А в позднейшем письме к своему другу, лейтенанту норвежского флота Эриксену, Бестужев сообщал, что «журнал плавания», представленный Александру I, «был украшен картами, видами и таблицами, заметками и замечаниями, сделанными по поводу различных предметов, касающихся мореплавания».

Так как рукопись готовилась для представления царю, нет основания предполагать, что она была иллюстрирована литографиями или гравюрами; вот почему мы считаем, что под словом «виды» подразумевались рисунки или акварели и выполнены они были, несомненно, самим «историографом» похода. Может быть, именно успех этого, по всем данным мастерски выполненного, отчета и вызвал вскоре (через два с половиной месяца) производство Бестужева в чин капитан-лейтенанта (капитана фрегата). Журнал плавания во Францию и Гибралтар - журнал, который вел Николай Бестужев и который был в руках у Александра I, пока остается не разысканным. Если рукопись эта будет обнаружена, мы получим возможность ознакомиться с исполненными им в те годы пейзажами и видами.

Никаких других сведений о подобного рода работах Бестужева, относящихся к ранней поре его жизни, обнаружить не удалось. Но, судя по косвенным данным, о которых мы говорим ниже, можно предположить, что уже в те годы он вполне владел искусством писать пейзажи и виды. Наконец, можно указать еще на одну сторону тогдашней деятельности Бестужева-художника: существуют сведения, что в годы пребывания в Кронштадте, где он прожил - с большими перерывами - около девяти лет (с 1813 по 1822 г.), Николай Бестужев писал эскизы декораций и костюмов для театра. В недавно обнаруженной нами рукописи кратких заметок Михаила Бестужева о брате Николае рассказано, в частности, следующее: «Во время бытности своей в Кронштадте в пользу бедных устроил благородный офицерский театр, в котором кроме писания декораций выполнял с большим успехом главные роли».

В своих мемуарах Михаил Бестужев, вспоминает «брата Николая, устроившего во время его кронштадтской службы прекрасный театр, где он был и директор, и костюмист, и режиссер, и главный актер». О том же рассказывает и Е.А. Бестужева: «Он несколько лет оставался в Кронштадте, где в свободное время от службы завел в пользу бедных благородный офицерский театр, был из числа первых актеров, потом был дирижер, декоратор, суфлер и пр.» Как ни кратки эти сведения о деятельности Николая Бестужева на поприще «декоратора» и «костюмиста», тем не менее они характеризуют его интерес и к этому жанру изобразительного искусства.

Изучая неизданные письма Николая Бестужева времени его пребывания в острогах Читы и Петровского, мы натолкнулись на одну любопытную деталь: как записной художник, он называет магазины, в которых в бытность его в Петербурге продавались краски. Так, в письме, посланном из Петровской тюрьмы брату Павлу, Бестужев пишет: «Прошу тебя, если ты еще в Петербурге, сходи к красочному фабриканту Фрезе и возьми у него каталог вещам, в его магазине продающимся; он живет в Большой Морской на углу Гороховой улицы, над магазином большой деревянный орел».

Сохранилось и другое письмо Бестужева, посланное им сестре уже из Селенгинска. «Когда будешь в Питере, - пишет Бестужев, - то сделай одолжение на мой счет, купи в Английском магазине красок водяных. Ящик должен состоять из 12 красок; белил вовсе не надо, но зато прибавить к этому количеству красок 1 кусок bleu de prusse, 1 кусок Lake, 1 кусок гумми гутту, так, чтобы этих красок было по две. Каждый кусок красок стоит рубль в магазине, и потому я советую тебе выбрать самой. Это гораздо дешевле, нежели покупать ящик, а впрочем, я не думаю, чтоб все это было дороже 20 р. и с ящиком и с полдюжиной кистей больших и средних».

Если через много лет после ареста Бестужев хорошо помнил магазины, где продавались краски, превосходно знал, какое количество красок входит в ящик и каких они цветов - значит, в петербургский период своей жизни он был частым посетителем этих магазинов.

0

7

Глава V

Н. БЕСТУЖЕВ - ВОСПИТАТЕЛЬ И ПРЕПОДАВАТЕЛЬ В МОРСКОМ КАДЕТСКОМ КОРПУСЕ. - УЧАСТИЕ Н. БЕСТУЖЕВА В МОРСКОМ ПОХОДЕ В ГОЛЛАНДИЮ И РОЛЬ ЭТОГО ПОХОДА В РАЗВИТИИ ЕГО ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОГО САМОСОЗНАНИЯ. - Н. БЕСТУЖЕВ - ПЕРЕВОДЧИК. - Н . БЕСТУЖЕВ - У ЧАСТНИК МОРСКОГО ПОХОДА ВО ФРАНЦИЮ. - ВСТУПЛЕНИЕ Н. БЕСТУЖЕВА В «МИХАЙЛОВСКОЕ ОБЩЕСТВО» И В «ВОЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО УЧРЕЖДЕНИЯ УЧИЛИЩ ПО МЕТОДЕ ВЗАИМНОГО ОБУЧЕНИЯ». - УЧАСТИЕ Н. БЕСТУЖЕВА В «ВОЛЬНОМ ОБЩЕСТВЕ ЛЮБИТЕЛЕЙ РОССИЙСКОЙ СЛОВЕСНОСТИ». - ЗНАКОМСТВО с К.Ф. РЫЛЕЕВЫМ. - О РГАНИЗАЦИЯ ЛИТОГРАФСКОЙ МАСТЕРСКОЙ ПРИ МОРСКОМ ВЕДОМСТВЕ. - РАБОТА Н. БЕСТУЖЕВА НАД ИСТОРИЕЙ РУССКОГО ФЛОТА. - ИЗБРАНИЕ В ПОЧЕТНЫЕ ЧЛЕНЫ АДМИРАЛТЕЙСКОГО ДЕПАРТАМЕНТА. - НАЗНАЧЕНИЕ Н. БЕСТУЖЕВА ДИРЕКТОРОМ АДМИРАЛТЕЙСКОГО МУЗЕЯ. - ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ Н. БЕСТУЖЕВА. - Н. БЕСТУЖЕВ - ЧЛЕН СЕВЕРНОГО ОБЩЕСТВА. - ЕГО РОЛЬ В ПОДГОТОВКЕ ГОСУДАРСТВЕННОГО ПЕРЕВОРОТА И УЧАСТИЕ В ВОССТАНИИ 14 ДЕКАБРЯ. -  АРЕСТ Н. БЕСТУЖЕВА. - СЛЕДСТВИЕ И ПРИГОВОР.

В последние десятилетия сделано немало для изучения жизни и трудов Николая Бестужева. Однако и сейчас еще не освещены в полной мере все стороны его многогранной деятельности в те годы, которые предшествовали декабрьскому восстанию, хотя каждая, безусловно, могла бы служить темой специального исследования. В будущем монографическом труде, посвященном Бестужеву, большое место займут его литературная деятельность, его общественно-политические взгляды, его роль в Северном обществе и в организации восстания.

Тема нашего исследования ограничена. Мы исследуем интересы Николая Бестужева лишь в области изобразительного искусства и, в основном, его работу художника, широко развернувшуюся в острогах Читы и Петровского. Поэтому мы лишь в самых кратких словах охарактеризуем его деятельность на разных других поприщах в петербургский период жизни и его участие в восстании 14 декабря 1825 г. Прежде всего, нельзя не отметить одной особенности, одного основного качества Николая Бестужева, которое прошло через всю его сознательную жизнь: неустанную жажду деятельности, которая всегда являлась подлинным служением обществу, прогрессу. Горячая защита интересов народа, стремление отдать себя строительству национальной культуры - характернейшая черта жизненного подвига Николая Бестужева. Нельзя не отметить и следующей его черты: всё, за что он ни брался, он неизменно делал с увлечением, с душою. В своих воспоминаниях Михаил Бестужев пишет о брате: «Он ничего не мог делать хладнокровно», и отмечает далее его «пылкость и подвижную деятельность».

Даже по тем скудным, случайным и разрозненным сведениям, которые имеются в печати, можно судить о том, насколько высоко расценивали современники уже в петербургский период трудолюбие и творческое отношение Николая Бестужева ко всякому выполнявшемуся им делу. Вот два примера. 10 марта 1822 г. на заседании Адмиралтейского департамента известный ученый и мореплаватель вице-адмирал Г.А. Сарычев предложил поручить «лейтенанту Бестужеву, известному как по отличной и ревностной службе, так и по упражнениям его в литературе» написать историю русского флота.

А в следующем году секретарь Вольного общества любителей российской словесности А.А. Никитин, особо отмечая в годовом отчете тех немногих членов, которые своей энергией спасли Общество от развала и оказали деятельную помощь в выпуске журнала Общества «Соревнователь просвещения», перечислив имена Ф.Н. Глинки, Н.И. Кутузова, К.Ф. Рылеева, О.М. Сомова, И.К. Аничкова и А.О. Корниловича, назвал и Николая Бестужева, прибавив, что он «примерным усердием доказал постоянную любовь свою к Обществу». Бестужев всегда проявлял себя именно так, - человеком творческой инициативы, вся жизнь которого состояла в труде и все помыслы которого во время следственного процесса выразились в одной лаконичной фразе: «Желал горячо добра своему отечеству».

Еще в стенах Морского кадетского корпуса Николай Бестужев своими способностями ярко выделялся среди товарищей. Морской министр де Траверсе, присутствовавший на выпускных экзаменах, был так доволен ответами Бестужева «на все высшие вопросы», что назначил его «для отправления в Париж, в Политехническую школу» (речь идет о снискавшей себе в те годы мировую славу «Ecole Polytechnique» - высшем учебном заведении, созданном для подготовки военных, морских и гражданских инженеров, гидрографов и т. д.). Как сообщает Николай Бестужев, «отправление не состоялось» только потому, что начало 1810 г. «открыло загадываемые впредь намерения Наполеона».

29 декабря 1809 г. Николаю Бестужеву, окончившему Морской кадетский корпус, был присвоен чин мичмана, а через десять дней, - 7 января следующего года, - когда ему еще не исполнилось и девятнадцати лет, он был оставлен при корпусе в качестве воспитателя и преподавателя. Насколько необычным было подобное назначение, можно заключить из следующих строк той части трактата А.Ф. Бестужева, которая озаглавлена «О воспитании военном относительно благородного юношества»: «В военном училище число наставников большею частию составляют офицеры; следовательно, должно быть избрание их самое строжайшее. Надобно стараться определять таких, кои бы все то заключали, что составляет честного и благородного офицера, чтоб служба их была ознаменована опытами нескольких кампаний, поведение их совершенно изведано. Офицеры же, только что вышедшие из училища и в то же время определенные к воспитанию, есть зло ощутительное и вред юношеству немалый наносящее».

Еще с бóльшими требованиям и подходили тогда к отбору наставников для единственного существовавшего в стране учебного заведения, готовившего офицеров флота. Вот почему тот факт, что едва сошедший со школьной скамьи Николай Бестужев был оставлен в корпусе для преподавания, свидетельствует не только о том , что он находился на лучшем счету у корпусного начальства, но и о том, что в высших морских кругах, ведавших этим привилегированным учебным заведением, его тоже ценили. Три с половиной года провел Николай Бестужев в должности воспитателя. Случилось так, что с 1812 г. учеником Николая стал брат Михаил.

Страницы позднейших воспоминаний Михаила Бестужева рисуют нам облик Николая - корпусного воспитателя и преподавателя. Преподавал он в первых трех классах высшую теорию военно-морского искусства и морскую эволюцию, а также руководил мореходной практикой. Мальчики любили его. Он всячески заботился о том , чтобы кадеты получили разностороннее образование. В частности, он предложил ввести в программу корпуса преподавание физики, а когда директор отказался это сделать, стал преподавать физику даром и сам взялся за устройство электрической машины и других аппаратов.

Много энергии затратил Николай Бестужев в 1812 г., чтобы получить разрешение начальства на перевод в действующую армию. «Воодушевление народное в России было велико, потому что это была война народная», - таким и словами Бестужев характеризует те грозные годы. Осуществить свое страстное желание ему не удалось. Летом 1813 г. он принял предложение капитан-лейтенанта Д.В. Макарова отправиться с ним на корабле «Суворов» в русские владения в Америке, но путешествие не состоялось. Однако Бестужев оставил корпусную службу и перешел во флот.

О том, как он рвался тогда к новой работе, как жаждал ее и на каком он был прекрасном счету, свидетельствует дошедшее до нас письмо Бестужева к известному мореплавателю О.Е. Коцебу, готовившемуся в 1814 г. совершить на корабле «Рюрик» кругосветную экспедицию. «Получа письмо Ваше, спешу охотно подтвердить данное мною слово служить с Вами на бриге „Рурике” и, вручая Вам судьбу мою, поздравить как Вас, так и себя, со счастливым началом преднамереваемого», - пишет Бестужев. И далее: «Теперь совершенно начинаю предаваться моей радости, что буду в состоянии вы рваться из сего бездействия, меня удручающего <...> Одно желание остается у меня то, чтобы оправдать хорош ее мнение моих начальников и службою своею заплатить за выбор из среды многих моих товарищей» (письмо от 16 июня 1814 г.).

По неизвестным причинам в это плавание он направлен не был, тем не менее в июле того же года его произвели в лейтенанты. Впервые в заграничном морском походе он участвовал в составе экспедиции русского флота, снаряженной в мае 1815 г. И на этот раз Бестужеву не удалось участвовать в военных действиях: когда корабли пришли в Копенгаген, стало известно, что Наполеон разбит при Ватерлоо. И все-таки это путешествие сыграло большую роль в жизни Бестужева, прежде всего в развитии его общественно-политического самосознания. Русская действительность не раз заставляла молодого флотского офицера задумываться над крепостнической системой, закабалявшей народные массы и глушившей народную инициативу: недаром Бестужев в позднейшие годы утверждал, что «предан будучи душевно своему отечеству, желая видеть его цветущим, не мог не соболезновать на все неустройства, существующие во всех частях».

Поход в Голландию усугубил отрицательное отношение Бестужева к деспотическом у режим у, царившему на родине. На вопрос Следственной комиссии: «с которого времени и откуда заимствовали вы свободный образ мыслей?», он ответил: «Бытность моя в Голландии 1815 года, в продолжение пяти месяцев, когда там устанавливалось конституционное правление, дало мне первое понятие о пользе законов и прав гражданских». Свои впечатления от похода Бестужев изложил в «Записках о Голландии 1815 года». Из этих «Записок» ясно, что поездка в Голландию имела для него революционизирующее значение. Защитников республиканского строя он именует «жарчайшими патриотами», а слова «свободная республика», «гордая республика» произносит в «Записках» с глубоким сочувствием, утверждая, что голландцы «показали свету, к чему способно человечество, и до какой степени может вознестись дух людей свободных».

Находясь в плавании, Николай Бестужев подружился с капитаном 2-го ранга Ф.Я. Тизенгаузеном , видным военным теоретиком, который командовал экспедицией. Под влиянием Тизенгаузена Бестужев глубоко заинтересовался военными науками. Вернувшись на родину, он принялся, по совету Тизенгаузена, за перевод книги известного военного писателя Жозефа Ронья «Considérations sur l’a rt de la guerre», вышедшей в Париже в 1816 г. «Брат перевел почти всю книгу, но почему-то она не была напечатана», - сообщает Михаил Бестужев. Перевод книги Ронья положил начало целой серии переводов, исполненных Николаем Бестужевым в последующие годы и напечатанных в периодических изданиях; он переводил Томаса Мура, Байрона, Вальтера Скотта, Ирвинга, Тегнера, а из научных работ им переведена статья «О нынешней истории и нынешнем состоянии Южной Америки».

Летом 1817 г. Николай Бестужев проделал второй морской поход, - на этот раз во Францию, - который длился три с лишним месяца. «Он имел, - рассказывает Михаил Бестужев об этом походе, - осязательное влияние как на последующую литературную деятельность не только брата Николая, но даже Александра, равно как и на рост тех семян либерализма, которые таились в душе нашей». Дело в том, что на корабле Николай Бестужев познакомился с Н.И. Гречем, который направлялся во Францию, и это знакомство сыграло большую роль в биографии братьев Бестужевых; оно ввело их в самую гущу литературной жизни Петербурга.

В те годы Греч, «отъявленный либерал», был редактором «Сына отечества», самого значительного литературного журнала, в котором сотрудничали многие из будущих декабристов. Крупнейшие деятели литературы, науки и искусства были постоянными посетителями «четвергов» Греча. Существуют свидетельства самих декабристов об их литературных и личных связях с Гречем. По словам декабриста Е.П. Оболенского, «у Н.И. Греча собиралась в то время раз в неделю вся литературная семья. Рылеев был одним из постоянных его собеседников»161. Декабрист А.Е. Розен познакомился с Гречем в 1820 г. и, бывая у него в доме, встречал «много литераторов, разнородных и разностепенных <...> Беседа за столом и после стола была веселая, непринужденная; всех более острил хозяин, от него не отставали Бестужевы, Рылеев, Булгарин, Дельвиг и другие».

Возвратившись в 1821 г. в Петербург после пятилетнего пребывания в провинции и желая «познакомиться с учеными и литераторами», декабрист Г.С. Батеньков, по его словам, «всех узнал у Греча». «У сего последнего, - пишет Батеньков, - были приятные вечера, исполненные ума, остроты и откровенности. Здесь узнал я Бестужевых и Рылеева». Николай и Александр Бестужевы начали бывать у Греча с конца 1817 г., а в 1818 г. на страницах «Сына отечества» впервые появились их произведения. Александр Бестужев писал о Грече: «В его доме развился мой ум от столкновения с другими. Греч первый оценил меня и дал ход». А Николай Бестужев, уже в позднейшие годы, находясь в Сибири, писал брату Павлу: «Ты рассказываешь, что бываешь по четвергам у Греча, - это, видно, по-старинному: собрание литераторов старых и вербунка новых. Это мы знаем».

В начале 1818 г. Греч, с молодых лет часто бывавший у Оленина, ввел в этот дом Николая Бестужева. Здесь Бестужев, как уже указывалось, встретился с Ф.П. Толстым. Знакомство это, вскоре перешедшее в дружескую близость, сыграло, несомненно, немалую роль в жизни Бестужева, так как Ф.П. Толстой занимал в те годы видное место в общественной жизни столицы. Он был не только одним из организаторов Союза Благоденствия, а впоследствии председателем ее Коренной думы, но и организатором некоторых филиалов Союза. С.П. Трубецкой, один из активнейших участников Союза Благоденствия, на вопрос Следственной комиссии, какие вольные общества «заведывались» управами Союза, отвечал, имея в виду вольные общества, возникшие во второй половине 1810-х годов в Петербурге: «Они должны были быть приготовительными, и чрез них полагалось искать членов для Союза». Кроме того, свидетельствует он, «положено было, чтоб члены <Союза Благоденствия> входили в существующие известные общества; так вошли члены многие в составленное общество для заведения училищ взаимного обучения».

Такого рода вольных обществ (через них осуществлялись легальные мероприятия Союза Благоденствия и тем самым они по существу превращались в филиалы Союза) было несколько, и в трех из них участвовал Николай Бестужев. Причем в два вольных общества, которыми руководил Ф.П. Толстой, Бестужев был, по-видимому, введен по рекомендации Толстого. Ранее всего - в середине 1818 г. - Николай Бестужев вступил в масонскую ложу «Избранного Михаила», которую один из основателей Союза Благоденствия и руководящий член этой ложи, Федор Глинка, называл «Михайловским обществом», а советские исследователи с полным основанием рассматривают в качестве своеобразного вольного общества.

Ложа эта не только резко отличалась от обычных масонских лож тем, что членам ее не был присущ свойственный масонам мистицизм, но и организационно она была теснейшим образом связана с Союзом Благоденствия. Заседания и протоколы велись на русском языке; названа ложа была по имени царя Михаила Федоровича, избрание которого на царство декабристы идеализировали, ошибочно считая это актом народного волеизъявления. Во главе ложи - в звании управляющего мастера - стоял Ф.П. Толстой; в ее состав входили будущие декабристы - Федор Глинка, братья Кюхельбекеры, Батеньков. Летом 1818 г. членом ложи стал Николай Бестужев, о чем свидетельствует обнаруженный нами диплом, подписанный Ф.П. Толстым, Ф.Н. Глинкой, Н. И. Гречем, Р.М. Зотовым, Ф.Ф. Шубертом. В ложе представлен был и мир художнический - В.И. Григорович, действительный член Академии художеств П.Е. Доброхотов, наиболее выдающийся русский резчик на цветных камнях.

«Она отличалась также и действиями своими в пользу ближних <...> Ложа наша, - пишет в своих воспоминаниях Ф.П. Толстой, - с малыми своими финансовыми средствами, устроила из своих членов комитет, обязанность которого состояла в том, чтобы помогать нуждающимся, которые по своему положению не могут протягивать руки за милостынею, а терпят крайнюю нужду. Члены обязаны были отыскивать таковых и, осведомясь подробно о их нравственности, положении и нуждах, представлять об них ложе, которая, под председательством мастера, распоряжалась кому какое делать пособие: кто получал квартиру, кто небольшое месячное содержание, кто единовременное пособие дровами, съестными припасами и т.п .» Основной задачей ложи была деятельная пропаганда человеколюбия, то есть именно то, что вменялось и обязанность членам Союза Благоденствия: один из существенных разделов «Законоположения» Союза, озаглавленный «Распределение занятий», в своей первой части ( «отрасль первая») трактовал вопросы, объединенные одним словом - «Человеколюбие».

В те же годы Бестужев вошел в «Вольное общество учреждения училищ по методе взаимного обучения», о котором упоминает С.П. Трубецкой в цитированном выше показании. Устройство школ для народа входило в задачи Союза Благоденствия; «Вольное общество учреждения училищ», судя по его деятельности и составу, было своего рода педагогическим филиалом Союза. Сообщая в своих воспоминаниях об организации первых школ взаимного обучения, Ф.П. Толстой пишет: «Федор Николаевич Глинка, я и Греч вознамерились составить общество распространения ланкастерских школ в России; многие из братий нашей ложи изъявили желание вступить в этот союз <...> главнейшая цель состояла в том, чтобы стараться о быстрейшем распространении грамотности в простом народе». М.И. Муравьев-Апостол, один из основателей Союза Благоденствия, прямо указывал на следствии, что «Федор Глинка вступил в петербургскую ланкастерскую школу с тем, чтобы Союз имел бы влияние на оную».

В состав руководящего комитета этого Вольного общества, основанного летом 1818 г., входили: председатель - Ф.П. Толстой, помощники председателя - Ф.Н. Глинка и Н.И. Греч, секретари - В.И. Григорович и В.К. Кюхельбекер, а в числе членов Общества, которые изъявили желание содействовать трудам комитета, были И.Г. Бурцов, С.П. Трубецкой, Никита Муравьев, Н.И. Гнедич. Почетным членом Общества был выбран М.Ф. Орлов, действительны ми членами - виднейшие деятели ранних декабристских обществ: М.Н. Новиков, Н.И. Кутузов, Александр Муравьев, А.В. Семенов, Павел Колошин. Следует отметить, что действительным членом Общества состоял также А.Г. Венецианов.

Таким был тот круг лиц, в который попал Бестужев, вступив в это Вольное общество. А в жизни Общества он участвовал весьма деятельно, - это можно заключить уже по одному тому, что 1 июня 1822 г. на годичном собрании Николай Бестужев, наряду с Ф.П. Толстым, С.П. Трубецким, Ф.Н. Глинкой, Н.И. Кутузовым, В.И. Григоровичем, был избран в состав руководящего комитета. Но наиболее активную деятельность Николай Бестужев развивал в другом филиале Союза Благоденствия, в Вольном обществе любителей российской словесности, куда он был выбран 28 марта 1821 г. членом сотрудником, а 31 мая того же года - действительным членом. Возникшее в 1816 г., а в 1818 г. провозглашенное «ученой республикой», Общество это, как установлено в результате детального исследования, «являлось литературным плацдармом декабристов, сыграв выдающуюся роль в подготовке декабристских кадров».

В состав «ученой республики» входили многие будущие члены тайных обществ, в том числе и Рылеев. Николай Бестужев занял здесь очень быстро руководящее место. Уже в 1822 г. он был введен в редакционную коллегию Общества, выпускавшего журнал «Соревнователь просвещения», и являлся, повидимому, одним из основных участников заседаний, так как в течение этого года присутствовал на них тринадцать раз, выступая подчас с чтением своих работ. На протяжении следующих лет он был избран главным редактором прозаических произведений и кандидатом в помощники президента Общества.

Участвуя в работе «Михайловского общества» и двух вольных обществ, Николай Бестужев пытался утолить свою жажду общественной деятельности на пользу отечества. Разумеется, в тогдашних исторических условиях жажда эта оставалась неутоленной. Но зато участие в работе обществ, особенно в работе «ученой республики», сыграло решающую роль в формировании политических взглядов Бестужева. Немалое значение для его идейного развития имела также дружба с Рылеевым. Вступив в Вольное общество любителей российской словесности, Николай Бестужев познакомился и подружился со многими литераторами; ближе, чем с другими, - с Рылеевым. Летом 1824 г. в письме к брату Александру, посланном из дальнего заграничного плавания, Николай Бестужев просил передать приветы друзьям, и прежде всего «поклониться Рылеусу и всем товарищам нашим по Обществу».

Рылеев, участвуя в работе «ученой республики», горячо проповедовал свои революционные взгляды. Александр Бестужев рассказывает, что в 1822 г. он «свел знакомство с г. Рылеевым», и далее сообщает: «И как мы иногда возвращались вместе из Общества соревнователей просвещения и благотворения, то и мечтали вместе, и он пылким своим воображением увлекал меня еще более. Так грезы эти оставались грезами до 1824 года, в который он сказал мне, что есть тайное общество, в которое он уже принят и принимает меня».

Подобного же рода беседы привели в Северное общество и Николая Бестужева, куда он был принят Рылеевым одновременно с братом Александром. В те же годы успешно развивалась служебная карьера Николая Бестужева и его многогранная литературная деятельность. Начальники неизменно аттестовали его наилучшим образом: он резко выделялся среди других своими выдающимися способностями. Летом 1820 г., как сообщает Михаил Бестужев, «генерал Л.В. Спафарьев предложил брату принять должность помощника его, как директора всех маяков в Финском заливе».

Но и здесь Николай Бестужев не ограничился исполнением всего лишь своих прямых обязанностей. Он решил изучить и описать все острова Финского залива. «Некоторые я знаю и люблю», - вспоминал он о них через тридцать лет, -  «Вообще эти острова terra incognita для всех, даже для моряков. И я, если б не служил помощником директора маяков, то не видал бы ни одного. Спафарьев обещал беспрестанно, но никак не мог сдержать своего слова, дать мне время и способ объехать и описать порядочным образом маяки наши и острова».

Находясь на этой же должности, Бестужев взял на себя большой труд, который вовсе не входил в его обязанности: устроить литографскую мастерскую при морском ведомстве. «Не более трех лет тому, как у нас в России заведена литография или камнетиснение - и уже ее произведения не только могут равняться с лучшими иностранными, но даже превосходят оные», - писал в январе 1820 г. журнал «Сын отечества».

Бестужев был, конечно, в курсе этого замечательного изобретения: его начали применять не только в нотопечатании и в картографии, но и в изобразительном искусстве. Бестужев знал о тех значительных успехах, которые литография сделала уже в первые годы своего существования в России, и решил поставить ее на службу морскому делу. По инициативе Бестужева, генерал Спафарьев в июле 1821 г. обратился в Государственный адмиралтейский департамент с предложением организовать «литографическое заведение». Это было признано «полезным», и в ноябре Спафарьев направил туда же новый рапорт, в котором излагал план устройства мастерской и указывал: «Ежели от Департамента дадутся столяры, слесаря и дерево, то заведение литографии может быть в скором времени устроено помощником моим лейтенантом Бестужевым. Печатники же могут образоваться в продолжение сего времени в литографическом заведении Иностранной коллегии».

О том, какую энергичную деятельность развил тогда Бестужев, чтобы организовать литографию, свидетельствует десяток его собственноручных рапортов, сохранившихся в архиве Адмиралтейского департамента. В частности, к осуществлению своего замысла Бестужев привлек П.Ф. Гельмерсена, владельца известной литографии (там печатались многие литографские эстампы, выпускавшиеся Обществом поощрения художников), а также П.Л. Шиллинга, по инициативе которого при Министерстве иностранных дел была основана литография - одна из первых в России.

В работе по организации «литографического заведения» проявилась не только обычная для Бестужева целеустремленность; сыграл большую роль и его постоянный интерес к изобразительному искусству. Весной 1822 г. Спафарьев направил в Адмиралтейский департамент рапорт о деятельности морской литографии, приложив образцы изготовленных там работ. В том же рапорте, отмечая роль Бестужева в организации литографии, Спафарьев ходатайствовал о его награждении: «Долгом почитаю представить оному Департаменту на вид, что при сем заведении участвовал лейтенант Бестужев, который по старанию своему и отличным способностям довел литографию до того положения, как и в прочих местах, почему заслуживает быть представленным высшему начальству на уважение».

Адмиралтейский департамент поддержал это ходатайство перед начальником морского штаба, указав, что «усердию и отличным способностям» лейтенанта Бестужева «приписать должно доведение литографии департаментской до возможного совершенства». И 7 февраля 1823 г. «за учреждение литографии при Адмиралтейском департаменте» Бестужев, как указывалось, был награжден орденом Владимира 4-й степени. К тому времени, когда орден был вручен, Бестужев, по инициативе вице-адмирала Г.А. Сарычева, руководителя Адмиралтейского департамента, был уже переведен в департамент и приступил к работе над историей русского флота.

Предложение Сарычева, датированное 10 марта 1822 г., гласило: «прикомандировать в Департамент (без выключки из флота) лейтенанта Бестужева, известного нам по отличной и ревностной службе, так и по упражнениям его в литературе, с тем, чтобы он предоставлял в Департамент каждую треть то, что им будет сделано, для рассмотрения. А как все сие требует опытности, долговременных трудов и соображений, то, по моему мнению , можно определить г. Бестужеву из сумм Департамента ежегодное жалование 1000 р. сверх получаемого им по настоящей должности его от флота довольствия».

С большим увлечением принялся Бестужев за порученную ему работу. Интереснейшие страницы воспоминаний Михаила Бестужева повествуют о том, какой большой труд пришлось затратить Николаю, чтобы разобраться в архивной целине, впервые поднятой им. «Я был свидетелем его моральной пытки, - пишет Михаил Бестужев, - когда он несколько раз, исписав много листов, с досадой рвал их или по недостатку потерянных фактов, или после находки новых, изменявших сущность написанного им».

Тем не менее уже через четыре месяца после начала работы, 22 июля 1822 г., Николай Бестужев «в ученом собрании государственного Адмиралтейского департамента» выступил с чтением введения к истории русского флота и ее первой главы. Труд, в котором проявились огромные познания автора, был весьма одобрен. 9 октября того же года Бестужев прочел начало своей работы на заседании Вольного общества любителей российской словесности, собравшемся под председательством Ф.Н. Глинки. На заседании присутствовали Рылеев, Корнилович, Сомов, Плетнев и другие члены «ученой республики». Прочитанное Бестужевым было единогласно решено напечатать в журнале Общества - «Соревнователь просвещения», где начало «Истории русского флота» и появилось в двух последних книжках того же 1822 г. Работу Бестужев не прекращал вплоть до конца 1825 г. - он продолжал разыскивать новые архивные материалы, полностью закончил многие главы истории.

После декабрьского восстания рукопись Бестужева, бóльшая часть которой осталась неизданной, оказалась в коллекции манускриптов морского историка А.В. Висковатова. Впоследствии эта коллекция поступила в Государственный архив. Имени автора на рукописи не сохранилось. И лишь через 125 лет после того, как Бестужев был арестован, рукопись была обнаружена, имя автора установлено, и она стала достоянием науки.

Изучив рукопись и впервые сообщив в печати о той высокой ценности, которую она представляет и в настоящее время, исследователь называет Бестужева «первым историком русского флота»: «Он стремился не только установить точность исторических фактов и дать последовательное описание событий морской истории, но и дал развернутую картину развития флота в тесной связи с экономической и политической жизнью страны <...> Труд Н. А. Бестужева внес в русскую историческую науку новую концепцию развития русского государства, концепцию, продолжавшую взгляды на историю Руси А.Н. Радищева и смыкавшуюся с историческими воззрениями других декабристов».

Летом 1824 г. Николай Бестужев, о чем уже сообщалось, был назначен историографом на фрегат «Проворный», направлявшийся в трехмесячное плавание во Францию и Гибралтар. Но, как всегда, Бестужев не ограничился исполнением возложенных на него обязанностей. «У меня три должности: на фрегате, по части историографической и по части дипломатической», - сообщал он брату Александру 24 июля из Бреста. Первая «должность» Николая Бестужева, как указывает декабрист А.П. Беляев, проделавший тот же поход, состояла в командовании третьей вахтой. После того как Бестужев представил начальству «журнал плавания» фрегата «Проворный», он 12 декабря 1824 г. был произведен в капитан-лейтенанты. Через полтора месяца - 30 января 1825 г. - на заседании Государственного адмиралтейского департамента поставлено было на голосование предложение начальника морского штаба.

О результатах голосования официальная выписка, сохранившаяся в архиве Бестужевых, гласит: «Капитан-лейтенант Бестужев баллотирован и избран единогласно в почетные члены Департамента». В выписке указано, кто принимал участие в этом голосовании: Гаврила Сарычев, Иван Крузенштерн, Фаддей Беллинсгаузен, Василий Головнин, Матвей Логинов, Кондрат Кудрявцев, Александр Никольский, Яков Захаров, Петр Рикорд, Александр Глотов, Марко Горковенко, Василий Бух. Это имена прославленных русских мореплавателей, имена наиболее замечательных исследователей и ученых, имена выдающихся преподавателей Морского корпуса. В Общество поощрения художников Николай Бестужев был введен видными деятелями искусства, - в почетные члены Адмиралтейского департамента он был избран лучшими людьми русского морского флота и морской научной мысли. В июле 1825 г. Бестужев был назначен директором Адмиралтейского музея с сохранением службы во флоте. «Николая же можете поздравить начальником Музея. Места лучше этого по нраву брата и выдумать нельзя бы было», - писал матери Александр Бестужев.

За короткий срок Николай Бестужев проделал огромную работу: ему пришлось приводить в систему экспонаты музея, находившиеся в сильнейшем беспорядке; по словам Михаила Бестужева, все было «составлено, свалено, скомкано без всякого толку». Немалое место в разносторонней деятельности Николая Бестужева в петербургский период его жизни занимала литература. С того времени, когда в 1818 г. появилось первое его печатное произведение, не проходило и полугода, чтобы не увидали света новые его литературные работы. Он писал очерки, басни, стихотворения, рассказы, повести, переводил, трудился над статьями и рецензиями, посвященными научным вопросам, вел путевые записки. Многие его рукописи после разгрома восстания были сожжены, но и напечатанного довольно, чтобы судить об интенсивности его литературного творчества.

Первое произведение Николая Бестужева, напечатанное в «Сыне отечества», - очерк, посвященный крушению военного брига «Фальк», погибшего 20 октября 1818 г. у Толбухина маяка близ Кронштадта. Очерк написан мастерски, с огромной впечатляющей силой (поэтому он и был немедленно переведен На многие языки и напечатан в иностранных журналах). Создан он был очень быстро: спасать экипаж брига Бестужев с несколькими матросами был послан 22 октября, а очерк о крушении напечатан 2 ноября. В следующем номере, выступая со статьей об атмосферном электричестве, Бестужев указывал: «Будучи <...> охотником до физики, строил я сам электрическую машину». И в той же статье автор называл себя «любителем художеств».

Прошло всего два месяца со дня появления статьи об электричестве, и на страницах «Сына отечества» появилась пространная рецензия Бестужева на книгу капитан-лейтенанта В.Б. Броневского, проделавшего в 1805-1810 гг. знаменитую кампанию вице-адмирала Д.Н. Сенявина. Кампания эта, по словам рецензента, «составляет один из блистательнейших периодов в летописях российского флота». А еще через два месяца в том же журнале была напечатана басня Николая Бестужева, бичующая зазнайство неучей...

Мы не будем перечислять и подвергать разбору все те произведения, - а их было свыше двадцати пяти, - которые Бестужев успел напечатать до своего ареста. Отметим лишь, что все они характеризуют и любовь его к искусству, и влечение к литературному творчеству, и внимание к достижениям науки в разных областях, и интерес к истории родной страны и стран зарубежных, к памятникам мировой литературы. Многие из этих выступлений в печати - в том числе и некоторые из наиболее ранних - носят явственные следы передовых общественных воззрений будущего декабриста.

Мы не касаемся многих других сторон кипучей деятельности Николая Бестужева. Это увело бы нас в сторону от основной темы исследования. Но нельзя не сказать: хотя служебные занятия, в том числе и работа над историей русского флота, с 1822 г. отнимали у Бестужева все больше и больше времени, - он по-прежнему стремился к деятельности общественной. Так, он вступил в Вольное экономическое общество, ставившее своей целью распространять среди народа полезные для сельского хозяйства знания и способствовать подъему экономического благосостояния страны.

12 сентября 1825 г. на общем собрании, которое состоялось под председательством президента адмирала Н.С. Мордвинова, Бестужев был избран в члены Общества; 3 октября участвовал в общем собрании, посвященном разным деловым вопросам; 31 октября присутствовал на торжественном годовом собрании Вольного экономического общества. Тогда же Бестужев вошел в состав Общества поощрения художников. И вместе с тем с начала 1824 г. он был уже энергичным и деятельным членом Тайного общества. «Все действия жизни Рылеева ознаменованы были печатью любви к отечеству, - пишет Николай Бестужев в своих воспоминаниях, - она появлялась в разных видах: сперва сыновнею привязанностью к родине, потом негодованием к злоупотреблениям и, наконец, развернулась совершенно в желании ему свободы».

То же можно сказать и о самом Бестужеве. Именно таким был путь, который привел его в революционную организацию. В Тайном обществе он видел ясную цель всех своих помыслов о счастье народа, о его освобождении от рабства и насилия. Бестужев не скрыл этого даже от Следственной комиссии. «Присоединение же мое к Обществу только направило к цели мои понятия и желания», - заявил он в своих показаниях. А сколько убежденности в правоте своих действий звучит в его ответе на вопрос Следственной комиссии, «на чем основана была надежда Общества в успехе»: «Надежда на успех основана была на всеобщем неудовольствии против существующего управления и всеобщем желании какой-либо утешительной перемены к облегчению тягости всех сословий».

Бестужев, первый флотский офицер, вступивший в Северное общество, оказался одним из декабристов наиболее революционно настроенных, одним из сторонников республики. Он примкнул к небольшому числу тех, кто стоял за немедленное освобождение крестьян с землею. «Как последовательный демократ-республиканец, - указывает исследователь, - Н. Бестужев являлся неизменно и сторонником наиболее решительных действий Общества и во все время пребывания в нем проводил четкую революционную линию».

Бестужев стал наиболее энергичным проповедником политических воззрений Рылеева и виднейшим участником рылеевской группы, которая представляла республиканское течение в Северном обществе. Выдающуюся роль сыграл Николай Бестужев в разработке плана государственного переворота, задуманного декабристами. Он был одним из наиболее деятельных, наиболее активных организаторов первого русского революционного восстания, одним из фактических его вдохновителей. Человеком исключительной решительности и отваги показал себя Бестужев уже за два дня до восстания, когда в руки Рылеева попало «черновое изложение» письма-доноса Ростовцева. На вопрос Рылеева: «Что же, ты полагаешь, нужно делать?» - Бестужев ответил: «Не показывать этого письма никому и действовать. Лучше быть взятыми на площади, нежели на постели». И с неутомимой энергией он принял участие в непосредственной подготовке революционного выступления.

В эти два дня Бестужев действовал так решительно, как мало кто из руководящих декабристских деятелей. Он занялся тщательной проверкой всех звеньев назначенного на 14 декабря восстания: «чтобы приготовить дух войск», развил агитацию среди караульных и часовых, разъезжая по ночам вместе с Рылеевым и братом Александром по городу; он - участник всех совещаний на квартире у Рылеева, у Булатова, у Арбузова, где обсуждались подробности военного выступления и уточнялись планы действий отдельных соединений; он посылает членов Общества в полки для проверки готовности войск; он через лейтенанта Арбузова, принятого им в Тайное общество, а также самолично следит за подготовкой к выступлению Гвардейского флотского экипажа; он набрасывает проект манифеста...

В день же восстания, после того как Якубович отказался вести моряков-гвардейцев на Зимний дворец для захвата царской резиденции и ареста царской фамилии, Николай Бестужев взял на себя одну из самых ответственных задач: привести на Сенатскую площадь Гвардейский морской экипаж, к которому не имел прямого отношения - на службе там он не состоял. «Самая ситуация, - пишет исследователь, - делала теперь его главным действующим лицом, на которое революционный штаб возлагал все надежды в важнейшем вопросе - примкнет или не примкнет к восстанию Гвардейский морской экипаж».

Несмотря на противодействие бригадного командира Шипова, под начальством которого находился экипаж, Николаю Бестужеву удалось выполнить это важнейшее задание: он вывел на Сенатскую площадь Гвардейский морской экипаж почти в полном составе, - свыше 1100 человек. «Когда я пришел на площадь с гвардейским экипажем, - рассказывает Николай Бестужев, - Рылеев приветствовал меня первым целованием свободы и после некоторых объяснений отвел меня в сторону и сказал: „Предсказание наше сбывается, последние минуты наши близки, но это минуты нашей свободы: мы дышали ею, и я охотно отдаю за них жизнь свою“. Это были последние слова Рылеева, которые мне были сказаны. Остальная развязка нашей политической драмы всем известна».

Сохранилось немало мемуарных свидетельств о том, с каким бесстрашием действовали в рядах восставших четверо братьев Бестужевых — Николай, Александр, Михаил и Петр. В частности, интересна запись пенсионера Академии художеств Ф.Г. Солнцева, который был хорошо знаком с Бестужевым: «Я ночевал у отца. Поутру пришел ко мне сторож с приглашением немедленно явиться в Академию. Когда мы проходили по Синему мосту, то встретили Николая Александровича Бестужева; он был в расстегнутом сюртуке, с одним эполетом, сабля наголо; при нем находился взвод экипажа гвардии, человек в 20; они куда-то бежали. Это меня очень удивило». Знаменательно, что именно Николая Бестужева руководители восстания решили поставить во главе войск, когда Трубецкой, назначенный на этот пост накануне, на Сенатскую площадь не явился. Но, как сообщает Оболенский, «Бестужев представил нам, что на море он мог бы принять начальство; но здесь, на сухом пути, он в командовании войсками совершенно не имеет понятия».

Когда же начался разгром восстания и декабристами были сделаны лишь две попытки остановить бегущие войска, то инициаторами этих попыток явились Михаил и Николай Бестужевы. Первое соединение восставших войск, пришедшее на Сенатскую площадь - лейб-гвардии Московский полк, - вывел из казарм Михаил Бестужев. И он же сумел остановить бегущих солдат своего полка, когда начался обстрел восставших картечью. Ему пришла в голову блестящая мысль; он принялся строить на льду колонну московцев, чтобы идти по Неве до Петропавловской крепости и занять ее. «Если бы это удалось, мы бы имели Прекрасный point d’appui, куда бы могли собраться все наши и откуда мы бы могли с Николаем начать переговоры, при пушках, обращенных на дворец», - пишет Михаил Бестужев. Но когда несколько взводов было уже построено, лед, во многих местах расколотый орудийными залпами, не выдержал и солдаты начали тонуть. Тогда у Михаила возник новый план.

«Солдаты бросились к берегу, - рассказывает он, - и вышли к самой Академии художеств. - „Куда же мы теперь?“ - спросил меня знаменосец. Я взглянул в отворенные ворота Академии и увидел круглый двор, столь для меня памятный. Вспомнил залы античных статуй, живописи и проч., окружающие двор, и - мгновенная мысль, что, заняв их, мы можем долго защищаться, - вскричал: „Сюда, ребята!“ Передовая кучка солдат пробежала в ворота мимо оторопевшего швейцара, который, впрочем, оправившись от страха, спустил гири ворот, и они захлопнулись перед нашим носом». Сохранился другой вариант того же рассказа Михаила Бестужева: «Большая часть бросилась за мною в Академию художеств, и у меня тотчас блеснула мысль защищаться внутри здания. Я очень хорошо был знаком с расположением, мне знаком был круглый двор его, и там-то, заняв коридоры, я хотел найти спасительную гавань. „Сюда, ребята!“ - закричал я солдатам, пропуская передних в ворота. Но ворота, как бы волшебством, с шумом захлопнулись».

Михаил был моложе Николая почти на десять лет, но расположение зал внутри он знал отлично. И для него Академия художеств была зданием родным. Когда попытка Николая и Михаила Бестужевых вернуть боеспособность восставших войск провалилась, Николай решил не сдаваться, а уйти за границу, в Швецию. Весьма возможно, что им руководила уверенность в том, что в России скоро начнется новый этап борьбы с деспотизмом и он вновь займет свое место в этой борьбе. Поздно вечером 14 декабря Николай Бестужев зашел ненадолго домой, чтобы проститься с родными. Младшие сестры и мать, очевидно, уже спали, и его встретила сестра Елена.

В рукописных воспоминаниях, озаглавленных: «Некоторые подробности, служащие к биографии Н.А. Бестужева» и написанных в третьем лице, Елена Александровна сообщает одну замечательную подробность, связанную с этим прощальным посещением. Оказывается, после того как брат рассказал ей о своем участии в восстании, он «спросил у нее свои краски и просил подать чаю, и когда она вышла за этим, то, вероятно, во избежание грустного прощания, неизвестно ей куда удалился». То, что брат попросил краски, настолько отчетливо врезалось в память Елены Александровны, что об этом факте она сообщила и М.И. Семевскому, записывавшему ее устные рассказы о важнейших событиях в жизни братьев. Семевский с ее слов так записал слова Николая Александровича: «Дай красок ящик. Да вели принести мне чаю». К этому Елена Александровна добавила: «Я пошла распорядиться, он исчез».

Итак - единственное, что решил взять с собой Бестужев, уходя из дома навсегда, был ящик с красками. Уже один этот факт в достаточной мере раскрывает душу Бестужева-живописца. Только два дня Николай Бестужев пробыл на свободе. В ночь на 15 декабря по льду морем он отправился в Кронштадт и на рассвете пришел туда. Случайно избегнув здесь ареста, Бестужев, переодевшись в матросское платье, отправился на Кронштадтскую косу, собираясь далее перейти на Толбухинский маяк. Но 16 декабря он был арестован в селении Косном, в восьми верстах от Кронштадта, в доме фейерверкера Белорусова, а в 10 часов вечера того же дня доставлен в Петропавловскую крепость, закован в «ручные железа» и посажен в Алексеевский равелин, в камеру № 15. Потянулись долгие месяцы следствия, допросов, очных ставок.

10 июля 1826 г. Николай I утвердил приговор по делу декабристов: за исключением пятерых, обреченных по первоначальному приговору к казни «колесованием», все подсудимые были разделены на одиннадцать разрядов. По «Росписи государственным преступникам, приговором Верховного уголовного суда осужденным к разным казням и наказаниям», Николай Бестужев, так же как и его брат Михаил, был отнесен к категории «государственных преступников второго разряда, осуждаемых к политической смерти, по силе указа 1753-го года апреля 29-го числа, т. е. положить голову на плаху, а потом сослать вечно в каторжную работу».

На следующий день по «высочайшему повелению» приговор был «смягчен»; теперь «второразрядники» ссылались в каторжную работу на двадцать лет, и лишь в отношении Н. и М. Бестужевых Николай I оставил приговор Верховного суда без изменения, то есть «сослать вечно в каторжную работу». Тем самым они были, по существу, причислены к тем наиболее жестоко наказанным декабристам-перворазрядникам, для которых высшей мерой наказания после «смягчения» приговора была ссылка в вечную каторжную работу. 13 июля 1826 г. все осужденные моряки-декабристы были доставлены в Кронштадт на флагманский корабль «Князь Владимир», где они подверглись унизительной экзекуции: на корабле был поднят черный флаг, осужденным прочтен приговор, над каждым была переломлена сабля, с каждого снят мундир и потоплен в море.

7 августа Н. и М. Бестужевы с фельдъегерем и тремя жандармами были доставлены из Петропавловской крепости в Шлиссельбургскую крепость. Здесь они просидели в одиночном заключении больше года. 29 сентября 1827 г. дежурный генерал Главного штаба доносил Бенкендорфу: «Имею честь известить Ваше превосходительство, что по высочайшему повелению 28-го сего месяца отправлены с фельдъегерем следующие в каторжную работу содержащиеся в Шлиссельбургской крепости государственные преступники: Барятинский, Николай Бестужев, Михайло Бестужев и Горбачевский». Закованными в ножные железа они были отправлены в далекую Сибирь. Два с половиной месяца продолжалось это путешествие, во время которого не раз декабристы оказывались на волосок от смерти: фельдъегери гнали ямщиков, повозки переворачивались, лошади волочили арестованных по снегу с цепями на ногах. Израненными и окровавленными их неоднократно вытаскивали из-под копыт лошадей. 13 декабря 1827 г. - накануне второй годовщины восстания - Николай и Михаил Бестужевы были доставлены в Читинский острог.

0

8

Глава VI

Н. БЕСТУЖЕВ В ЧИТИНСКОМ ОСТРОГЕ. - «КАТОРЖНАЯ АКАДЕМИЯ». - ЗАМЫСЕЛ СОЗДАНИЯ ПОРТРЕТНОЙ ГАЛЕРЕИ ДЕКАБРИСТОВ.

«Я сделал все, чтобы меня расстреляли, я не рассчитывал на выигрыш жизни - и не знаю, что с ним делать. Если жить, то действовать», - эти слова Николая Бестужева рисуют те чувства, с которыми он, после двухлетнего пребывания в одиночных камерах Петропавловской и Шлиссельбургской крепостей, переступил порог Читинского острога. «Государственных преступников», осужденных на каторжную работу, надлежало отправить на заводы и рудники.

«Если бы мы были разосланы по заводам, как гласил закон, - пишет Михаил Бестужев в своих воспоминаниях, - то не прошло бы и десяти лет, как мы бы все, наверное, погибли, как Сухинов, или пали бы морально под гнетом нужд <...>, или, наконец, сошли с ума от скуки и мучений». Но правительство боялось «общего бунта всей Восточной Сибири». Поэтому декабристов, приговоренных к каторжным работам, Николай I решил содержать в одном месте, построив в Сибири специальную тюрьму, а до того, как она будет построена, собрать их в казематах Читинского острога. Эта мера, продиктованная страхом, оказалась спасительной для осужденных.

«Каземат нас соединил вместе, дал нам опору друг в друге и, наконец, через наших ангелов-спасителей, дам, соединил нас с тем миром, от которого навсегда мы были оторваны политической смертью, соединил нас с родными, дал нам охоту жить, чтобы не убивать любящих нас и любимых нами, наконец, дал нам материальные средства к существованию и доставил моральную пищу для духовной нашей жизни».

Ко времени прибытия Бестужевых в Читинский острог число декабристов, там находившихся, дошло до 82 человек. Кроме того, в Чите, рядом с острогом, поселились жены декабристов. Они вели переписку с родственниками осужденных как бы от своего имени, на самом же деле письма были копиями писем узников. Вот что означают слова Михаила Бестужева о том, что дамы соединили их с миром. А главное, после продолжительного одиночного заключения, Бестужевы попали в высокоинтеллектуальный дружеский круг. С первых же дней они с головой окунулись в те разносторонние интересы, которыми жили их товарищи, обретавшиеся в Читинском остроге уже несколько месяцев.

Следствие по делу декабристов еще продолжалось, когда адмирал Н.С. Мордвинов, один из крупнейших государственных деятелей той поры, председатель департамента экономии Государственного совета, обратился к Николаю I с чрезвычайно интересным предложением. Указав в своей записке, что все декабристы, за исключением очень малого числа, получили «просвещенное образование», Мордвинов писал: «Они обладают всеми необходимыми данными для того, чтобы опять стать людьми, полезными для государства, а знания, которыми они обладают, помогут им овладеть другими, еще более полезными».

Мордвинов приходил к такому выводу: «Большинство из них занималось поэзией, отвлеченными политическими теориями, метафизическими науками, которые развивают одно воображение, вводят в обман разум и зачастую развращают его. Сибирь не нуждается в этих науках. Зато механика, физика, химия, минералогия, металлургия, геология и агрокультура - положительные науки, могут способствовать процветанию Сибири, страны, которую природа щедро наградила своими дарами. Те же преступники могут стать преподавателями этих наук и возродиться для общественной пользы». Считая, что «цель эта велика и обширна», Мордвинов предлагал следующее: «Можно было бы образовать из них Академию, при условии, чтобы члены ее занимались лишь вышеназванными науками и чтобы в библиотеке Академии находились только книги, посвященные положительным знаниям». Но это предложение, конечно, не могло прийтись по вкусу «самодержцу всероссийскому». Глубоко прав был Николай Бестужев, когда в своей записной книжке писал: «Главнейшая опора народного правления должно быть просвещение, самодержавию — невежество. Каждый шаг просвещения в монархии есть шаг к свободе».

Проект Мордвинова был отвергнут, а через два месяца Николай I утвердил жестокий приговор Верховного суда. Между тем, в рядах декабристов находились люди, не только получившие «просвещенное образование», - тут были и выдающиеся деятели тогдашней русской культуры. В.Ф. Одоевский, со многими из них близко знакомый, писал, что в восстании «участвовали представители всего талантливого, образованного, знатного, благородного, блестящего в России». Один из современников, назвав Николая I «разъяренным безумцем», утверждал, имея в виду декабристов, что царь «истребил в верхних слоях все мыслящее, все просвещенное, все одушевленное желанием добра и энергическое». «Цвет всего, что было образованного, истинно благородного в России, - писал А.И. Герцен, -  отправились закованные на каторгу в почти необитаемый угол Сибири».

Но случилось так, что именно в далекой, находившейся на расстоянии шести тысяч верст от Петербурга глухой сибирской деревушке и зародилась, хотя и без разрешения царя, «каторжная академия», как ее называли сами декабристы. Причем «члены» этой академии усердно занимались не только «положительными науками», как предлагал Мордвинов, но и теми, которые, по его словам, «развивали воображение». Вот что рассказывает Н.И. Лорер, доставленный в Читинский острог за несколько месяцев до Бестужевых: «Между нами устроилась академия, и условием ее было: все, написанное нашими, читать в собрании для обсуждения. Так, при открытии нашей каторжной академии, Николай Бестужев, брат Марлинского, прочитал нам историю русского флота, брат его, Михаил, прочел две повести, Торсон - плавание свое вокруг света и систему наших финансов, опровергая запретительную систему Канкрина и доказывая ее гибельное влияние на Россию. Розен, в одно из заседаний, прочел нам перевод Stunden der Andacht (часы молитвы), Александр Одоевский, главный наш поэт, прочел стихи, посвященные Никите Муравьеву как президенту Северного общества <...> Корнилович прочел нам разыскание о русской старине, БобрищевПушкин тешил нас своими прекрасными баснями».

О занятиях в «каторжной академии» А.Ф. Фролов, привезенный туда почти одновременно с Лорером, пишет: «В среде наших товарищей были люди высокообразованные, действительно ученые, а не желавшие называться только такими, и им-то мы были обязаны, что время заточения обратилось в лучшее, счастливейшее время всей жизни. Некоторые, обладая обширными специальными знаниями, охотно делились ими с желающими <...> Не могу отказать себе в удовольствии назвать тех дорогих соузников, которые, делясь своими знаниями, своим искусством, не только учили, доставляли удовольствие, но и были спасителями от всех пороков, свойственных тюрьме. Никита Мих. Муравьев, обладавший огромной коллекцией прекрасно исполненных планов и карт, читал по ним лекции военной истории и стратегии. П.С. Бобрищев-Пушкин - высшую и прикладную математику. А.И. Одоевский - историю русской литературы. Ф.Б. Вольф - физику, химию и анатомию. Спиридов - свои записки (истории средних веков) и многие другие - как свои собственные, так и переводные статьи. П.А. Муханов читал русскую историю».

Оба мемуариста - и Лорер, и Фролов - вспомнили далеко не все лекции и доклады, которые были прослушаны декабристами в читинской «академии». Достаточно прочитать мемуары А.П. Беляева и Д.И. Завалишина, именующие эти «публичные чтения из разных отраслей знания» и «правильные собрания» тем же словом, что и Лорер - «академией», мемуары А.Е. Розена и П.Н. Свистунова, чтобы убедиться в том, какой содержательной и разнообразной была духовная жизнь декабристов в казематах Читинского острога. К этому надо прибавить, что многие из них с увлечением изучали иностранные языки. И самое большое место в тогдашней жизни декабристов занимали литературные труды, в том числе и переводы: дело дошло до того, что к лету 1829 г. узники подготовили к печати альманах «Зарница», составленный из собственных поэтических и прозаических произведений, и даже делали попытки альманах этот выпустить в свет.

Любопытно, что, побывав в 1834 г. в Петровском заводе и познакомившись там со многими декабристами, С.И. Черепанов писал: «Могу сказать, что Петровский завод составлял для меня нечто похожее на академию или университет с 120 академиками или профессорами». А о том, какую роль в жизни самих декабристов сыграло их совместное пребывание в Читинском и Петровском острогах, отчетливо выразил Оболенский (мысль его повторил в адресованном ему письме А.П. Беляев). «Ты справедливо сказал, - пишет Беляев, - что Чита и Петровский были поистине чудной школой нашей и основою нашего умственного и духовного воспитания. Какие вопросы там ни обсуждались, какие идеи ни разрабатывались тогда еще без малейшей надежды на их осуществление».

Всего несколько дней прошло с того часа, когда Николай Бестужев был доставлен в Читинский острог, а он уже сделался для своих товарищей незаменимым. «Мы - народ мастеровой», - говорил о брате и о себе Михаил Бестужев. И нет буквально ни одного из декабристов, оставивших воспоминания о пребывании в Чите и Петровском, кто бы не упомянул о многочисленных талантах Николая Бестужева, о его «золотых руках». Так, Н.И. Лорер пишет в своих «Записках»: «Николай Бестужев был гениальным человеком, и, боже мой, чего он не знал, к чему не был способен!» Его разносторонняя одаренность сразу же преобразила весь каторжный быт. «Между нами появились мастеровые всякого рода: слесаря, столяры, башмачники, которых изделия по правде соперничали с петербургскими», - продолжает Лорер. «Главою и двигателем всего этого был, бесспорно, Николай Бестужев, - пишет он далее. - У него были золотые руки, и все, к чему он их ни прикладывал, ему удавалось».

Н.В. Басаргин указывает, что «по способностям своим, по своей деятельности» Николай Бестужев «был весьма замечательною личностью <...> У него были золотые руки. Все, что он делал, исполнялось с большою отчетливостью и знанием дела». А.Е. Розен, после того, как был уже обращен на поселение, писал в 1833 г. из Кургана самому Николаю Бестужеву: «Как бы изобрести средства, чтобы капиталы невещественные переходили из рук в руки, как вещественные капиталы, по праву наследства или по завещанию; если это удастся, то прошу Вас, когда Вы переселитесь в лучший мир, передать Вашу голову и золотые Ваши руки одному из моих трех сыновей, - но с уговором: живите еще долго и счастливо».

В том же письме Розен обращается к другу со следующими словами: «Ваш же род жизни, милый Николай Александрович, мне совершенно знаком: Вы непрестанно заняты для себя и для других». В воспоминаниях своих, написанных сорок лет спустя, Розен снова повторяет: «У Бестужева были руки золотые». Не было такого дела, за которое взялся бы Николай Бестужев и в котором не проявлялись бы его «необыкновенные гениальные способности». Но из всего того, над чем трудился в Сибири Николай Бестужев, - а трудился он без всякой устали, - особое значение он придавал одному своему замыслу.

Как только Николай Бестужев очутился в стенах Читинского острога, как только он окунулся в ту атмосферу «духовной жизни», которая царила там, как только он оказался среди тех, кто с оружием в руках вышел 14 декабря на Сенатскую площадь, и тех, кто принимал участие в выступлении Черниговского полка, словом, в первые же дни пребывания на каторге Бестужев принял решение - сохранить для потомства черты участников первого в России революционного восстания. В этом замысле прежде всего сказывалось то высокое значение, какое Бестужев придавал восстанию декабристов. Он считал нужным создать портретную галерею первых русских революционеров «для истории».

И если кипучая и разносторонняя деятельность Бестужева в петербургский период, особенно в годы, непосредственно предшествовавшие восстанию, почти не оставляла, по-видимому, времени для систематических занятий живописью, если в те годы рисование было для него лишь отдыхом после напряженной работы (да к тому же тогда и не могло быть у него в этой области замысла столь широкого охвата), то теперь все изменилось: в каземате и время для такой работы он всегда мог выкроить, а, главное, он не сомневался, что совершает труд общественно-исторического значения. В своих воспоминаниях Михаил Бестужев сообщает: «У нас с ним было намерение составить по возможности полные биографии всех наших товарищей, и брат имел намерение приложить их к коллекции портретов, нарисованной им акварелью с изумительным сходством».

Была еще одна причина, которая побуждала Николая Бестужева писать портреты декабристов и их жен: желание доставить радость людям, разлученным со своими близкими. Еще находясь в заключении в Петропавловской крепости, а затем в Читинском остроге, декабристы жаждали получить портреты родных; а родные мечтали получить портреты сосланных в Сибирь сыновей, мужей, братьев. Вот некоторые факты, относящиеся к дочитинскому периоду.

Никита Муравьев был заключен в каземат Петропавловской крепости 26 декабря 1825 г., а 5 января 1826 г. комендант крепости получил от главноначальствующего над почтовым департаментом для передачи «с высочайшего соизволения» Никите Муравьеву от жены - Александры Григорьевны - ее портрет. Через шесть дней - 11 января - в письме из тюрьмы Никита Муравьев писал жене: «Я целый день занят, а время от времени даю себе отдых, целуя твой портрет». В следующем письме, - от 16 января, - он снова вспоминал о портрете: «В минуты наибольшей подавленности мне достаточно взглянуть на твой портрет и это меня поддерживает».

Еще в большей степени характеризует ту радость, которую принес ему этот портрет, письмо Никиты Муравьева к жене от 26 января: «Время от времени я беру твой портрет и беседую с ним. Я очень благодарен тебе за то, что ты мне его прислала; он доставляет мне за день не одну приятную минуту и переносит меня в ту пору, когда я не знал горя. Вот как все меняется, дружок». Портрет этот Никита Муравьев увез в Сибирь и до конца дней своих не расставался с ним.

10 апреля 1826 г. генерал- адъютант В.В. Левашев, один из тех, кому Николай I поручил следствие по делу декабристов, отправил коменданту Петропавловской крепости для передачи М.А. Фонвизину письмо его жены с ее портретом. Именно этот портрет и имеет в виду Розен, рассказывая в своих воспоминаниях о Н.Д. Фонвизиной, последовавшей за мужем в Сибирь: «Муж ожидал ее приезда с величайшим нетерпением, беспрестанно любовался ее портретом». И сам Розен, еще находясь в Петропавловской крепости, сумел получить «большой медальон с портретом жены», который был привезен им с собой в Читинский острог. 24 июля 1826 г. петербургский военный генерал-губернатор П.В. Кутузов направил коменданту Петропавловской крепости для передачи члену Союза Благоденствия И.Н. Горсткину два письма и портреты детей, присланные женой.

У С.Г. Волконского в Петропавловской крепости имелся портрет жены. Он был прислан его матерью - А.Н. Волконской, так как жены в эти дни не было в Петербурге. Вот что мать писала С.Г. Волконскому 5 февраля 1826 г. в ответ на его просьбу: «Касательно твоей бесценной и милой жены, если позволят, то я портрет ее к тебе пришлю». После объявления приговора, при последнем свидании с сестрой Софьей Григорьевной перед отправкой в июле 1826 г. в Благодатский рудник, Волконский передал ей этот портрет, сделав на паспарту надпись карандашом: «Поручаю заботам моей доброй сестры Софьи ту, которая составила мое счастье, разбитое мною».

Другой портрет жены Волконский получил уже находясь в Сибири. Это явствует из его письма к сестре, в котором он писал 5 октября 1826 г. из Николаевска: «Ввиду того, что ее портрет прибыл в Иркутск, я надеюсь получить его, и если удостоюсь этого счастья, то я с ним не расстанусь». На другой день после отправления этого письма иркутский губернатор И.Б. Цейдлер извещал сестру Волконского - Софью Григорьевну: «Портрет М. Н. будет отправлен к нему».

В уцелевших делах архива Нерчинского горного правления «О государственных преступниках, сосланных по делу 14 декабря 1825 г.», сохранился документ, составленный 25 октября 1826 г., - в день, когда в Благодатский рудник были доставлены первые восемь декабристов, осужденные на каторгу: Трубецкой, Волконский, Артамон Муравьев, Давыдов, Якубович, Оболенский и братья Борисовы. Документ озаглавлен: «Какие имеются у них и собственно им принадлежат одеждные и прочие вещи прилагается при сем особая выписка». И далее среди «прочих вещей» указаны: у Волконского - «бумажник сафьяной с портретом жены его»; у Трубецкого - «портрет жены его, писанный на бумаге, за стеклом, и оклеенный бумагою же»; у Артамона Муравьева - «портрет жены его, писанный на бумаге, за стеклом, оклеенный медью».

Отнюдь не меньший интерес проявляли декабристы и в читинские годы к портретам родных и близких. В архиве Волконских сохранился «журнал», куда Мария Николаевна вписывала краткое содержание тех писем, которые она писала на протяжении 1829 г. по просьбе заключенных и отправляла в Россию. Достаточно просмотреть эти записи, чтобы убедиться, какой поток просьб о присылке портретов шел из Читы: в письме к своей тетке - Е.А. Константиновой - М.Н. Волконская передает просьбу А.И. Одоевского переслать ему портрет В.И. Ланской, его родственницы; родным Барятинского сообщает, что декабрист ожидает их портреты; Е.П. Языковой - сестре Ивашева - пишет: «он ничего теперь не желает, кроме Вашего портрета и портрета Ваших детей»; от имени А.В. Поджио обращается к его матери - Магдалине Осиповне - с такими словами: «закажите Ваш портрет в Одессе маслом хорошему художнику и как можно скорее пришлите нам»; в письмах к сестрам Вегелина сообщает о полученных им от них портретах, которые «послужили причиной переживаний тяжелых и приятных»; по просьбе Д.И. Завалишина обращается к его мачехе - Надежде Львовне - с такими словами насчет присылки портретов родных: «иметь изображение тех, кто ему дорог и с кем он навеки разлучен, - утешение, в котором Вы не откажете ему»; по поручению В.А. Бечаснова просит его мать - Н.И. Бечаснову - прислать свой портрет сыну; в одном из писем к жене Артамона Муравьева - Вере Алексеевне - сообщает: «Вы хотите знать, какое впечатление произвел на Вашего мужа Ваш портрет? В свое время я Вам писала со всею искренностью и повторяю, что именно тогда Сергей <Волконский> узнал, как велико поклонение Вам Артамона».

В письмах самой М.Н. Волконской, адресованных в те же месяцы многочисленной родне, имеется свыше десяти подобного рода просьб, обращенных от нее самой и от имени ее мужа. И это все на протяжении одного лишь 1829 года! А сколько такого же характера обращений к близким от других читинских узников шло одновременно через А.Г. Муравьеву, Е.И. Трубецкую, Е.П. Нарышкину, А.В. Ентальцеву, Н.Д. Фонвизину, А.И. Давыдову... Те конкретные сведения, разысканные нами в архивах, которые мы привели, весьма отрывочны и отражают, естественно, лишь в небольшой степени то, что было в действительности. Все же они показывают, с какой любовью, с какой бережностью относились декабристы к портретам, полученным ими от жен на первых этапах тюремного заключения, и как жаждали они получить портреты родных в Читинском остроге. Вместе с тем можно себе представить, какое значение имела для родных и близких присылка им портретов декабристов, - сыновей, мужей, братьев, а то и просто друзей, - осужденных жестоким приговором и заточенных в острог. Вот три случайно дошедших до наших дней факта, относящиеся еще к до читинскому периоду.

17 июля 1826 г. в петербургской газете «Русский инвалид или военные ведомости» (№ 170-171) была напечатана та часть «указа его императорского величества самодержца всероссийского», в которой была приведена «Роспись государственным преступникам, приговором Верховного уголовного суда осужденным к разным казням и наказаниям». И здесь в группе «Государственные преступники первого разряда, осужденные к смертной казни отсечением головы», под № 19 был указан: «Капитан Никита Муравьев. Участвовал в умысле на цареубийство изъявлением согласия в двух особенных случаях в 1817 и в 1820 году; и хотя впоследствии и изменил в сем отношении свой образ мыслей, одна кож предполагал изгнание императорской фамилии; участвовал вместе с другими в учреждении и управлении тайного общества и в составлении планов и конституции».

А через день после выхода этого номера газеты в свет поэт Н.И. Гнедич писал Е.Ф. Муравьевой, матери декабристов: «Простите, почтеннейшая Катерина Федоровна, что осмеливаюся тревожить Вашу горесть священную, справедливую. Но побуждение печальной дружбы может быть уважит и горесть матери. Вам известно, люблю ли я Никиту Михайловича. Более, нежели многие, умел я оценить его редкие достоинства ума и уважать прекрасные свойства души благородной; более, нежели многие, я гордился и буду гордиться его дружбою. Моя к нему любовь и уважение возросли с его несчастием; мне драгоценны черты его. Вы имеете много его портретов; не откажите мне в одном из них».

27 августа 1826 г., когда Волконский был уже отправлен на каторгу, его жена обратилась с просьбой к золовке - Софье Григорьевне: «Дайте снять копию в миниатюре с большого портрета маслом бедного моего Сергея и с исправлением того дефекта у рта, - это портрет наиболее верный». А вот что сообщает Матвей Муравьев-Апостол, который в октябре 1827 г. вместе с Александром Бестужевым был направлен из Шлиссельбургской крепости в Сибирь прямо на поселение: прибыв с фельдъегерем в Тобольск, «любезности губернатора был я обязан снятием с меня каким-то местным живописцем портрета для доставления его в Москву к сестре моей».

И если такого рода фактов было не мало даже в период тюремного заключения и в первые месяцы каторги и ссылки, то можно себе представить, какой «спрос» на такого рода подарки появился в позднейшие годы, тем более, что непосредственно в самих казематах Читинского острога, а затем Петровского завода, через которые прошла подавляющая часть осужденных декабристов, - не менее ста человек, - писанием портретов занялся декабрист-художник. Человек большой души и, вместе с тем, великого трудолюбия, Николай Бестужев, конечно, не отказывал в исполнении портретов никому из товарищей, никому из жен их, тем более, что живопись всегда была для него любимым трудом. Решающее же значение в том, что Николай Бестужев к такой работе приступил, имело, конечно, его намерение увековечить участников заговора и восстания, создав портретную галерею декабристов.

0

9

Глава VII

Н. БЕСТУЖЕВ ИЗУЧАЕТ НА КАТОРГЕ ТЕХНИКУ АКВАРЕЛЬНОЙ ЖИВОПИСИ П.Ф. СОКОЛОВА И ОСВАИВАЕТ ЕЕ ПРИЕМЫ. - КОПИРОВАНИЕ ПОРТРЕТОВ Н.Н. РАЕВСКОГО, А.Г. МУРАВЬЕВОЙ и Г.Н. СВИСТУНОВОЙ, ИСПОЛНЕННЫХ П.Ф. СОКОЛОВЫМ.

Прежде чем приступить к описанию тех портретных и пейзажных работ, которые были выполнены Бестужевым в Сибири в годы каторги и ссылки, следует объяснить, почему, оказавшись в Читинском остроге, он в первые же недели решил изучить новые для него приемы акварельной живописи; необходимо выяснить, каким образом в тюремном заключении ему это удалось и кто ему в этом помог. Лишь некоторые - и то весьма общего характера - сведения об этом содержатся в двух скупых свидетельствах Михаила Бестужева. Вкратце остановившись на портретах, исполненных братом в Чите, Михаил Александрович пишет: «До сего времени он рисовал портреты в миниатюре на кости, придерживаясь тщательной отделки Изабе (точками). Переход на акварель в больших размерах штрихами и крупными тонами - у него дело плохо ладилось, пока не получены были портреты работы нашего знаменитого портретиста Соколова. Брат был поражен его смелостью и бойкостью его кисти и, приняв его за образец, всю остальную, без сомнения самую бòльшую, часть своей коллекции и множество портретов вне этой коллекции с наших дам, товарищей и многих знакомых уже рисовал этою методою». А вот и второе свидетельство: «Сперва он усвоил себе манеру Изабе, тщательно-копотливой работы, и терял много времени на отделку; потом, когда получены были портреты родных некоторыми из наших соузников, работы нашего портретиста Соколова, он тотчас принял его методу и много выиграл как во времени, так и в эффекте».

Первое свидетельство говорит о том, что Николай Бестужев владел весьма специфической и очень распространенной в то время техникой миниатюрной живописи на кости гуашью и акварелью, и именно в манере Изабе, то есть работая тонким пунктиром, маленькими точками красок, сливавшимися в единый общий тон. Заметим, что так работал не только Изабе, но и многие другие мастера миниатюры, в том числе, например, один из известнейших русских миниатюристов начала XIX века - Петр Осипович де Росси. Работа пунктиром - «копотливая» и трудоемкая, предполагала обычно наличие в распоряжении художника-миниатюриста тонких полупрозрачных пластинок слоновой кости небольшого размера (под которые подкладывалась фольга), пластинок, которые в нужном количестве в условиях тюремного заключения доставать было чрезвычайно сложно. И это последнее обстоятельство и самая трудоемкость «манеры Изабе» делали неизбежным для Бестужева пользование иными приемами акварельно-гуашной живописи.

Нет сомнений, что Бестужеву в его петербургский период были знакомы обычные и не столь сложные приемы работы - карандашом, акварелью, гуашью, не требовавшие ни особой усидчивости, ни специальной подготовки. Николай Бестужев, как и большинство художников его времени, не мог, конечно, ограничиваться только писанием на кости маленьких портретных изображений интимного характера, имевших довольно узкое назначение и изображавших преимущественно родных и близких. Если бы Николай Бестужев не познакомился в ссылке с акварельной «методой» Соколова, только что начавшей завоевывать общее признание, он бы, вероятно, приступил к работе над портретами декабристов, пользуясь обычными и элементарно-простыми приемами живописи на бумаге акварелью и гуашью, приемами, которыми пользовалось в то время множество художников (примером могут служить работы талантливого миниатюриста «точечника» и в то же время акварелиста-гуашиста М.И. Теребенева).

П.Ф. Соколов в технике акварельной живописи был новатором; отказавшись от традиционного способа примешивать к акварели белила, иначе говоря, отказавшись от гуаши, дававшей глухие непрозрачные тона, перейдя к работе «чистой акварелью», Соколов достиг необычайного колористического богатства. Свободно, непринужденно накладывал он слой на слой чистые акварельные краски, используя для получения тончайших живописных оттенков замечательное свойство этих красок - их прозрачность, способность просвечивать. Вот почему Михаил Бестужев безусловно прав, когда говорит, что, приняв «методу» П.Ф. Соколова, Николай Бестужев «много выиграл как во времени, так и в эффекте». Следует отметить и другое: техника соколовских акварелей, не будучи «столь трудоемкой как «пунктир» миниатюристов, отнюдь не была простой и требовала от художника-акварелиста определенной степени мастерства и навыка; этим и объясняется то, что Николай Бестужев овладел ею хотя и быстро, но далеко не сразу.

Существует также и свидетельство самого Николая Бестужева о том значении, какое имели для него тогда исполненные Соколовым портреты. Они явились единственными живописными образцами, давшими ему на каторге возможность «поучиться». Вот что писал он брату Павлу спустя десять лет после того, как его привезли на каторгу: «Жаль, что здесь кроме натуры не было ничего порядочного по части живописи, над чем бы можно было поучиться. Кроме трех или четырех портретов Соколова, из петербургских живописцев мы не знаем ни одного. Что же касается до московских, то ни одного не видели порядочного». И далее он спрашивал: «Скажи, пожалуй, жив ли Петр Федорович Соколов; делает ли он еще что-нибудь и ведет ли еще такую разгульную жизнь, как прежде? Это человек с необыкновенным дарованием и вкусом, но ленив часто до небрежности, хотя и в этом случае виден художник с талантом».

Михаил Бестужев не указывает, какие именно портреты работы Соколова брат его видел в Читинском остроге. Не говорит об этом и Николай Бестужев. И все же нам удалось установить, какие четыре портрета послужили для него на каторге школой акварельной портретной живописи. Быть может, их было и больше, но о четырех мы можем говорить с уверенностью. Привезенные в Читинский острог 13 декабря 1827 г. Николай и Михаил Бестужевы застали здесь уже многих декабристов, а также и жен их. Те жены декабристов, которые уезжали первыми в конце 1826 г. в добровольную вечную ссылку в Сибирь, решили захватить с собой портреты детей и родных и свои собственные портреты. Для такой цели трудно было придумать что-нибудь лучшее, чем акварельные портреты работы Петра Федоровича Соколова.

К середине двадцатых годов зачинатель и выдающийся мастер русской акварельной живописи получил широкое признание, он был в зените славы. К тому же художник работал быстро, и, как свидетельствует его сын, некоторые акварельные портреты «делались в один сеанс и почти в одно утро»248. Вот почему во время сборов в далекую глухую Сибирь жены декабристов, навсегда покидая детей и родных, заказывали портреты своих близких именно Соколову. При таких обстоятельствах был заказан, в частности, портрет генерала Н.Н. Раевского, прославленного героя Отечественной войны 1812 года. На портрете, исполненном Соколовым, стоит дата «1826», и исполнен он был, несомненно, в связи с тем, что любимая дочь Раевского, Мария Николаевна Волконская, уезжала в Сибирь к мужу-декабристу и хотела иметь при себе портрет отца.

Перед самым своим отъездом, в последние недели пребывания в Петербурге, М.Н. Волконская заказала Соколову портрет, на котором художник должен был изобразить ее с десятимесячным сыном Николаем на руках. Еще за два дня до родов и за семь дней до ареста мужа Мария Николаевна писала ему из имения отца 31 декабря 1825 г.: «Дорогой друг, ты просишь мой портрет; я рассчитываю заказать его деревенскому богомазу. Это будет после родов, с нашим уродцем на руках. Разве это не трогательно?» Узнав об аресте мужа, - об этом ей сообщил 28 февраля 1826 г. отец, - Волконская поспешила приехать в Петербург, и здесь, приняв решение последовать за ним на каторгу, она заказала Соколову тот портрет, какой мечтала послать мужу еще из деревни. Портрет был заказан в двух экземплярах: один - для сестры, С.Н. Раевской, другой - для мужа.

В письме Волконской, отправленном сестре незадолго до отъезда в Сибирь, есть упоминание о сеансах у Соколова. «Соколов ожидает меня, - сообщала она 17 ноября 1826 г., - чтобы писать для тебя ко дню твоего рождения мой портрет и портрет нашего ребенка». А через день - 19 ноября - она извещала мужа: «Наш дорогой Николино чувствует себя хорошо, скоро ты получишь его и мой портрет работы Соколова. Не знаю, выйдет ли он, - так трудно рисовать ребенка, схватить сходство, а у нашего особенно много живости в лице. Я покидаю тебя, мой друг, чтобы позировать: художник ждет меня».

Николай I категорически запретил женам декабристов, уезжавшим к мужьям в Сибирь, брать с собой детей. Поэтому Мария Николаевна была вынуждена оставить младенца у родных. Волконский был арестован 7 января 1826 г., а за два дня до ареста ему удалось на сутки приехать в деревню Раевских, чтобы навестить жену и увидеть сына, который родился 2 января. Можно себе представить, с каким чувством везла Мария Николаевна в Сибирь портрет работы Соколова, - вместе с ней на портрете был изображен оставленный в России младенец - и с каким чувством ждал Волконский изображения сына. Мария Николаевна прибыла в Благодатский рудник 8 февраля 1827 г. и, по-видимому, при первом же свидании передала мужу те портреты, которые для него привезла.

«Особая выписка», сохранившаяся в делах Нерчинского горного правления, свидетельствует, что 25 октября 1826 г. по прибытии в Благодатский рудник у Волконского был лишь «бумажник сафья ной с портретом жены его», а в другом документе, датированном 20 февраля 1827 г. и озаглавленном «Опись поступившим по сие число имуществу и вещам государственных преступников Сергея Трубецкого с товарищи», под фамилией «Волконский», кроме портрета жены, указано: «Портрет отца его - 1, портрет матери - 1, портрет жены и сына - 1». Совершенно очевидно, что эти три вещи ему передала жена, за двенадцать дней до составления описи прибывшая на Благодатский рудник. В своих воспоминаниях Мария Николаевна среди вещей, которые она захватила с собой в Сибирь, называет «семейные портреты». По крайней мере два из них принадлежали кисти Соколова: портрет отца - Н.Н. Раевского и портрет, на котором Волконская была изображена вместе с сыном.

Соколовым был написан и тот портрет, который А.Г. Муравьева переслала мужу в Петропавловскую крепость и который Никите Михайловичу удалось привезти с собой в Сибирь. В литературе отсутствуют данные для датировки этого превосходного акварельного портрета. Весьма возможно, что и заказан он был специально для того, чтобы переслать его в крепость Муравьеву. Тогда портрет следует датировать последними днями декабря 1825 г. или даже первыми днями января 1826 г. Предположение, что портрет был заказан в ту пору, когда Муравьев находился в тюрьме, подтверждает и скорбный облик Александры Григорьевны, и темная, почти однотонная цветовая гамма портрета. Светло-коричневая вуаль, окутывающая голову и наброшенная на плечо, - единственное живописное пятно на этом скупом по своей тональности, но мастерском по исполнению портрете.

Уезжая в конце 1826 г. из столицы навсегда к мужу в Сибирь, А.Г. Муравьева оставила в доме свекрови троих малолетних детей - Катю, Лизу и Мишу. Решив взять с собой портреты детей, она перед отъездом заказала их Соколову. Об этих портретах Александра Григорьевна не раз упоминает в своих письмах из Сибири. «Нонушка до такой степени похожа на свою сестру, что можно подумать, что маленький портрет Соколова, который я увезла с собой, сделан с нее», - писала А.Г. Муравьева свекрови 3 февраля 1830 г. о дочери Софье, родившейся в Читинском остроге. «Дорогая маменька, - просила А.Г. Муравьева свекровь в письме от 16 февраля 1831 г., -  закажите для меня Соколову портреты детей, но не дороже, чем 50 рублей за каждый <...> Те, что делал с них Соколов, были очень похожи, и я храню портрет Миши как реликвию». Следует отметить, что работы Соколова А.Г. Муравьева ставила высоко и всегда предпочитала их работам других художников.

Никита Муравьев был доставлен в Читинский острог в январе 1827 г., в феврале туда прибыла А.Г. Муравьева; в сентябре в Читу был переведен из Благодатского рудника С.Г. Волконский, одновременно с мужем переехала туда же и М.Н. Волконская. Это значит, что, по крайней мере, три работы Соколова - портреты H.Н. Раевского, М.Н. Волконской с сыном и А.Г. Муравьевой, а также портреты детей Муравьевых, исполненные Соколовым, уже находились в Чите, когда в острог прибыли Бестужевы. Тем самым уточняется свидетельство Михаила Бестужева, который неправильно полагал, будто только после их прибытия в Читу там появились работы Соколова. Именно эти портреты и были теми первыми произведениями Соколова, которые Николай Бестужев увидел в Чите сразу по приезде и которые принял «за образец». По счастливому стечению обстоятельств два из них - портреты H.Н. Раевского и А.Г. Муравьевой - дошли до наших дней. На них-то Бестужев и изучал манеру Соколова, постигая новые для него приемы акварельной живописи.

До нас дошла и копия, сделанная Бестужевым с портрета Раевского. Это одна из первых, если не самая первая работа Бестужева акварельными краскам и, исполненная им в остроге. Сравнение оригинала Соколова с копией Бестужева дает возможность убедиться в том, насколько ученически-робкими были первые шаги художника-декабриста в овладении акварельной техникой. В портрете H.Н. Раевского «смелость и бойкость» кисти Соколова проявляется с большой силой; рукою зрелого мастера написано мужественное лицо полководца, которого Пушкин называл «героем и добрым человеком», и с большой выразительностью передан его волевой характер. Портрет в композиционном отношении решен смело, рисунок безукоризненный. Сдержанная тональность акварели вполне гармонирует со скромными аксессуарам и одежды Раевского, он изображен в темном мундире с высоким красным воротником, без эполет и без орденов.

Бестужев затратил много труда, чтобы точно скопировать шедевр Соколова, - можно не сомневаться, что не один раз он принимался за копию сызнова, пока не пришел к тому, удовлетворившему его варианту, который известен нам сейчас. Недаром Бестужев поставил на этой копии свои инициалы - «Н: Б:» И все же копия сделана еще неумелой рукой. Копиисту удалось добиться только некоторого сходства. Во всех других отношениях копия упрощена и обеднена; характер Раевского не передан, жизненность деталей утрачена, рисунок неуверенный. Неумение владеть чистой акварелью выразилось, в частности, в полном отсутствии той прозрачной легкости мазка, которая свойственна соколовским работам даже среднего уровня. Тем не менее копия эта, несмотря на все недочеты , весьма примечательна, как первая попытка Бестужева освоить технику «чистой акварели».

Бестужев, несомненно, копировал и соколовский портрет А.Г. Муравьевой. Соколову удалось передать необычайное очарование этой замечательной женщины, которую декабристы, заключенные в Читинском остроге, называли своим «ангелом -хранителем». В блестящей галерее женщин пушкинской поры, увековеченных П.Ф. Соколовым, портрет Муравьевой - один из самых поэтических и вместе с тем один из наиболее виртуозных. Человеком большой души, высоких моральных качеств, - именно такой, какой она была в жизни, - художник запечатлел Александру Григорьевну на этой акварели. С того времени, когда портрет был привезен в Сибирь, он неизменно украшал жилище Никиты Муравьева, - будь то камера в Чите и Петровском или комната на поселении в Урике.

Сохранилась акварель, исполненная братом Никиты Михайловича - декабристом Александром Муравьевым: она изображает эту комнату, где на стене висит портрет Александры Григорьевны работы Соколова. Оригинал портрета дошел до наших дней и притом в той самой окантовке, в которой он висел на стене в сибирской комнате Никиты Муравьева: мы нашли его в 1953 г. на «Выставке декабристов», устроенной в Петропавловской крепости, где он числился копией. Отклеив картон, посредством которого незадачливый музейный работник закрепил на обороте два кольца, удалось обнаружить собственноручную надпись, сделанную рукою Муравьевой: «Pour mon cher Nikita». Надпись была, несомненно, сделана тогда, когда Александра Григорьевна отправляла портрет мужу в Петропавловскую крепость.

Можно предположить, что, копируя портрет Муравьевой, - Бестужев копировал его не раз по заказу товарищей, в частности, одну копию исполнил для И.Д. Якушкина, - он постигал и тончайшую технику Соколова, и его умение находить для каждого портрета своеобразную колористическую гамму. К сожалению, ни одну из бестужевских копий этого портрета пока разыскать не удалось. Между тем, художник-декабрист исполнял их, несомненно, и в 1832 г., когда А.Г. Муравьева погибла в Петровском заводе. В основном собрании акварельных портретов, исполненных Николаем Бестужевым в Читинском остроге и в Петровской тюрьме и до конца жизни принадлежавших ему, сохранился миниатюрный портрет (размер 6 × 9 см) молодой, красивой женщины: голова, обнаженные плечи и обнаженная рука. Причесана молодая женщина в соответствии с петербургской модой 1825 г. Судя по надписи, сделанной карандаш ом на обороте, это портрет сестры декабриста П.Н. Свистунова.

Глафира Николаевна Свистунова, дочь камергера императорского двора, вышедшая замуж за графа Бальмена, российского комиссара при Наполеоне на острове св. Елены в 1816-1821 гг., блистала в петербургском свете и никогда не помышляла о поездке - если бы таковая и была возможна - к брату в Читинский острог. Поэтому можно было предположить, что акварель эта - копия, сделанная Бестужевым с портрета, привезенного Свистуновым в Сибирь (в Читинский острог он поступил 3 марта 1827 г.) или присланного ему туда сестрою позже. На основании некоторых данных возникла мысль - не выполнен ли оригинал Соколовым? Это наше предположение подтвердилось, когда мы ознакомились с неизвестными еще в печати письмами Свистунова к сестре, отправленными им в пятидесятых годах из Тобольска, где он находился тогда на поселении. 13 октября 1850 г., рассказывая сестре о том, как крепко он любит свою малолетнюю дочь, Свистунов писал: «Она очень похожа на твой портрет работы Соколова, что у меня. А это, милая сестра, лишнее основание, чтобы любить ее».

Три года спустя, то есть по истечении почти тридцати лет с того времени, когда портрет мог быть исполнен Соколовым, Г.Н. Бальмен попросила брата заказать Бестужеву и прислать ей копию этого портрета. «Ты спрашиваешь меня о Бестужеве, который живет на расстоянии 3000 верст отсюда, в Селенгинске, по ту сторону Байкала, - отвечал сестре 5 января 1854 г. Свистунов. - Я уже целую вечность не имею от него никаких известий. Что касается молодого человека, котором у я поручил сделать копию, то это начинающий художник, пробывший три года в Петербурге для обучения рисованию и живописи. У него к ним большая склонность, но талант его должен еще созреть». 23 марта того же года Свистунов сообщал сестре, что копия «не удалась» молодому художнику и что заказ передан им другому, а 6 июля 1854 г. писал ей: «Копия вышла восхитительной и по точности, и по тому, как преодолены в ней трудности. Манера Соколова сложна для подражания, ни одного штриха нельзя подправить, а если копиист идет ощупью, колеблется, сделанное надо кинуть в печь».

Откуда мог Свистунов, никогда не занимавшийся живописью, почерпнуть сведения о трудности копирования акварельных портретов? В течение многих лет он был свидетелем работы Николая Бестужева. Не его ли опыт послужил основой для высказанных здесь Свистуновым соображений? Еще, по-видимому, из Читинского острога Свистунов писал сестре о копиях, сделанных Бестужевым с портрета Соколова. Одну из копий он мог послать ей. И судя по тому, что сестра осведомлялась о Бестужеве, присланная копия ей понравилась. Портрет Г.Н. Бальмен, сохранившийся у самого Бестужева, также, возможно, является одной из подобных копий и исполнен им, очевидно, в первое время пребывания в Читинском остроге, хотя и позже портрета-копии Н.Н. Раевского. В нем, несомненно, чувствуется уже некий профессиональный навык и выполнен он Бестужевым, в общем, на более высоком уровне, чем портрет Н.Н. Раевского.

Следует отметить неточности, допущенные Бестужевым в портрете Г.Н. Бальмен: неправильно передан рисунок спины и плеча, да и лопатка изображена не на месте. Лишь немногие из акварельных портретов кисти Соколова Бестужев видел в Читинском остроге, но и они сослужили ему большую службу. Портреты эти помогли декабристу-художнику полностью освоить технику акварельной живописи, которая и дала ему возможность создать замечательную коллекцию портретов, сохранившую для потомства черты участников декабрьского восстания.

Теперь нам остается ответить на естественно возникающий вопрос: каким образом, водворившись в Читинском остроге, Бестужев раздобыл акварельные краски? Вряд ли удалось ему - после неудачной попытки бегства, после двухлетнего заключения в Петропавловской и Шлиссельбургской крепостях, после семидесятипятидневной езды - изнурительной, с цепями на ногах - сохранить и привезти с собой в острог тот ящик с акварельными красками, который он взял с собой, уходя из дома ночью после восстания. Документальных сведений о том, какие вещи находились при Бестужеве, когда он был доставлен в Читу, разыскать не удалось. Но зато известно, что за два с половиной месяца до его приезда в Читинский острог были переведены из Благодатского рудника восемь человек декабристов, - и среди их вещей находились два ящика с акварельными красками и кистями.

Дело в том, что один из заключенных в Благодатске, основатель Общества Соединенных Славян П.И. Борисов, был любителем-натуралистом и владел акварелью: еще в молодые годы, изучая фауну и флору, он любил рисовать птиц, бабочек, цветы, растения, а в Сибири заполнял акварелями, великолепно выполненными, целые альбомы (некоторые из них дошли до наших дней). В уцелевших делах архива Нерчинского горного правления, в той самой «особой выписке», где перечислены принадлежавшие декабристам, доставленным 25 октября 1826 г. в Благодатский рудник, разные «одеждные и прочие вещи» (мы уже цитировали ее), указано: у братьев Борисовых - «ящиков с водяными красками - 2».

Ящики эти, в числе многих других привезенных с собою декабристами вещей, отобрал на хранение «главноуправляющий всеми рудниками» Нерчинской горной конторы, «маркшейдер и кавалер» Черниговцев. Но начальник заводов Бурнашов, после многократных просьб Борисова, через два месяца разрешил возвратить ему ящики с красками и кистями. Об этом свидетельствует следующее секретное отношение, которое 23 декабря 1826 г. Черниговцев направил одному из чинов окружной горной администрации Котлевскому: «По просьбе государственных преступников, находящихся при Благодатском руднике, о выдаче им красок, кистей и бумаги для занятия в свободное врем я рисованием, я делал доклад г. начальнику заводов и кавалеру, на что получил и приказание; а потому, препровождая при сем два ящика красок с кистям и, предписываю Ваш ему благородию отдать оные тем преступникам, наблюдая в употреблении их все меры осторожности».

Через восемь с половиной месяцев Борисов вместе с товарищами был отправлен в Читинский острог, куда и прибыл около 25 сентября 1827 г . Поэтому с полным основанием можно предположить, что Бестужев, доставленный в острог в конце того же года, сразу же, благодаря П.И. Борисову, получил возможность пользоваться «водяными красками». Можно, наконец, указать еще на одно лицо, у которого Бестужев не только мог найти краски, но благодаря котором у в дальнейшем, на протяжении многих лет, он систематически получал из Петербурга все необходимые художнику принадлежности. Мы говорим об Александре Григорьевне Муравьевой. Она приехала в Читу в начале февраля 1827 г., когда в остроге уже находились Никита и Александр Муравьевы. Огромную помощь оказывала им мать - Е.Ф. Муравьева, получившая крупное наследство после отца - барона Ф.М. Колокольцова; посылал деньги Александре Григорьевне и отец ее, граф Г.И. Чернышев, владелец миллионного состояния. Не один раз в год Е.Ф. Муравьева отправляла в Сибирь целы е обозы со всем необходимым - продовольствием, одеждой, книгами, выполняя каждую просьбу Александры Григорьевны.

Случилось так, что еще за три месяца до того, как Бестужев был привезен в острог, Е.Ф. Муравьева в одном из писем просила невестку прислать ей портрет Никиты, исполненный Александром, «Саша не может сделать портрет брата, потому что им не дают ни перьев, ни бумаги, ни карандашей, - отвечала А.Г. Муравьева 26 августа 1827 г. - Но если по своем возвращении господин комендант разрешит, я сама возьмусь сделать портрет во время наших свиданий, но это, дорогая маменька, только в том случае, если разрешат, ибо я не знаю, будет ли мне это дозволено». Возвратившийся через несколько дней в Читу комендант острога генерал-майор Лепарский разрешил А.Г. Муравьевой выписать необходимые ей краски. В ее письме к Е.Ф. Муравьевой от 24 октября есть такие строки: «Я все еще не получила ни ящика с красками, ни математических приборов. Думаю, что они находятся в пути; и Ваши письма, и все, что Вы посылаете, я получаю очень аккуратно и в полной сохранности».

И если в октябре краски действительно уже находились в пути, то вскоре они были получены А.Г. Муравьевой. Во всяком случае, к середине декабря, то есть ко времени приезда Николая Бестужева, эти краски, конечно, уже дошли до Читы. Не может быть сомнений, что речь идет именно об акварели: Александр Муравьев, для которого краски предназначались, был акварелистом - нет ни одной его работы, написанной маслом. Чаще всего Александр Муравьев в сибирский период своей жизни писал акварельные интерьеры, причем то были вещи посредственного качества. Портретным же искусством он почти не занимался; когда по выходе на поселение ему захотелось иметь портрет жены и детей, он обратился к заехавшему в Тобольск художнику-шведу К.-П. Мазеру.

Бестужев же еще до ареста писал, в основном, портреты. Заключенные, несомненно, одобрили идею Бестужева создать портретную галерею участников восстания; не приходится говорить и о том , как были они рады возможности посылать свои портреты родным. Вот почему все те, у кого в Чите были акварельные краски, предоставили их Бестужеву, как только он приехал туда. В дальнейшем А.Г. Муравьева выписывала из России непосредственно для Бестужева все, в чем он ощущал необходимость. Так, известно, что годом позже она выписала для него из Петербурга «полный часовой механизм», который дал ему возможность заняться изготовлением часов и хронометров. Благодаря Муравьевой - до ее болезни и смерти - Бестужев получал все необходимое и для работ художественных.

0

10

Глава VIII


ПЕРВАЯ СЕРИЯ ПОРТРЕТОВ, ИСПОЛНЕННЫХ Н. БЕСТУЖЕВЫМ С НАТУРЫ В ЧИТИНСКОМ ОСТРОГЕ (НАЧАЛО 1828 г.)  - ПОРТРЕТЫ В.Н. ЛИХАРЕВА, H.Ф. ЛИСОВСКОГО, А.В. ЕНТАЛЬЦЕВА, В.К. ТИЗЕНГАУЗЕНА, С.И. КРИВЦОВА, З.Г. ЧЕРНЫШЕВА (НЕ СОХРАНИЛСЯ), Н.А. ЗАГОРЕЦКОГО, П.Ф. ВЫГОДОВСКОГО, А.Ф. БРИГГЕНА, И.Б. АВРАМОВА, А.И. ЧЕРКАСОВА.

Какие именно портреты Николай Бестужев исполнил в остроге акварелью с натуры первыми, мы сказать не можем. Но зато с полным основанием можно предположить, что уже через месяц-два после приезда в Читу Бестужев не только копировал портреты работы Соколова, практикуясь в освоении новых для него приемов акварельной живописи, но и сам писал с натуры. Во всяком случае на третьем месяце пребывания в остроге Николай Бестужев уже вплотную приступил к осуществлению задуманного плана: создать портретную галерею декабристов. Начать эту работу незамедлительно его вынуждали обстоятельства. Дело в том, что когда в середине декабря 1827 г. Н. и М. Бестужевы были доставлены в Читинский острог, среди заключенных находились одиннадцать декабристов, осужденных по седьмому разряду, то есть приговоренных к одному году каторжных работ, с последующей отправкой на пожизненное поселение в Сибирь.

Срок пребывания на каторге истекал для этой группы в первых числах апреля 1828 г. Поэтому Бестужеву необходимо было запечатлеть их облик прежде, чем они покинут Читинский острог и будут разосланы на поселение в самые глухие углы Восточной и Западной Сибири. Так возникли те первые акварельные портреты декабристов, которые вошли в состав основной коллекции, созданной Бестужевым.

Уже в начале апреля 1828 г. эти одиннадцать декабристов из Читы уехали. В рапорте Лепарского, посланном 17 апреля начальнику главного штаба генерал-адъютанту Дибичу, говорилось: «Во исполнение повеления ко мне Ваш его сиятельства от 29 числа прошлого генваря № 109, находившиеся под присмотром моим одиннадцать человек государственных преступников, а именно: Владимир Лихарев, Николай Лисовский, Андрей Ентальцев, Василий Тизенгаузен, Сергей Кривцов, Захар Чернышев, Николай Загорецкий, Павел Выгодовский, Александр Бригген, Иван Аврамов и Алексей Черкасов, коим годовой срок пребывания в каторжной работе в сем апреле месяце кончился, отправлены мною все в железах с приличным конвоем людей команды моей, в трех отделениях, для поселения их где назначено, по небытности в Иркутске господина генерал-губернатора Восточной Сибири, с его распоряжения, к тамошнему г. гражданскому губернатору Цейдлеру. О чем Ваш ему сиятельству имею честь донести».

Таким образом , ясно, что портреты перечисленных выше одиннадцати декабристов Бестужев исполнил не позже конца марта 1828 г. За исключением одного, портреты эти сохранились в основной коллекции; отсутствует лишь портрет Захара Григорьевича Чернышева, родного брата А.Г. Муравьевой. На протяжении годичного пребывания одновременно с братом в Чите А.Г. Муравьева ни разу не получила разрешения с ним увидеться. И только накануне выхода Захара Григорьевича на поселение брату и сестре удалось встретиться и попрощаться. «Я имела счастье видеться с братом перед его отъездом, - сообщала А.Г. Муравьева в письме к свекрови, - но трудно сказать, было ли это хорошо для меня или плохо, так как мысль, что я, быть может, никогда больше его уже не увижу, сделала для меня свидание очень мучительным». Одной фразой сумела выразить М.Н. Волконская в своих воспоминаниях весь трагизм этой разлуки: «Прощание Александрины с братом было раздирающим».

Быть может, в основном собрании портрет Чернышева потому и отсутствует, что Николай Бестужев тогда же подарил его А.Г. Муравьевой - для нее самой или для отправки родным в Россию. Если же Бестужев для себя и успел сделать повторение портрета, то в дальнейшем этот вариант тоже мог уйти в Россию, так как у Захара Григорьевича в России оставалось пять сестер. Известно, например, что летом 1828 г. А.Г. Муравьева, которая по просьбе декабриста С.И. Кривцова вела его переписку с матерью, послала ей портрет сына, писанный Бестужевым. Не только портрет брата, но и повторение портрета Александра Григорьевна могла отправить родным. Наконец, и сам Захар Чернышев один экземпляр своего портрета, исполненного Бестужевым, мог взять с собой. Только такими соображениям и и можно объяснить отсутствие портрета в основном собрании.

Михаил Бестужев свидетельствует, что портреты декабристов исполнялись братом «с изумительным сходством». Именно в передаче сходства Николай Бестужев и видел основную задачу: целью своей он поставил сохранить для потомства живые черты участников восстания 1825 года. Вглядываясь внимательно в эти первые десять портретов, веришь, что Николаю Бестужеву удалось добиться сходства сразу, уже в первых своих опытах, и что именно в сходстве с оригиналам и - основное достоинство тех портретов, которые были исполнены в марте 1828 г. в Читинском остроге.

Но зато в других отношениях эти портреты еще не совершенны. К ним вполне применимы слова, сказанные Александром Бестужевым о портретных работах случайного заезжего живописца: «одно сходство заключает в себе весь итог их достоинства». Причины неполноценности первых акварельных портретов, исполненных Николаем Бестужевым, достаточно подробно объясняет в своих воспоминаниях его брат, описывая, в каких условиях художнику-декабристу пришлось их создавать: «Из всей коллекции акварельных портретов соузников в Чите было нарисовано не много, и те не могли быть первыми в художественном отношении, много было к тому причин. Во-первых, недостаток помещения и освещения, во-вторых, недостаток материалов и, в-третьих, недостаток в опытности акварельной живописи». «Недостаток в опытности» ощущается и в условности цвета, и в нечеткости рисунка, и в малой выразительности самого изображения.

0


Вы здесь » Декабристы » ЖЗЛ » И.С. Зильберштейн «Художник-декабрист Николай Бестужев»