Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ЛИТЕРАТУРА » Анри Труайя. "Свет праведных". Том 2.


Анри Труайя. "Свет праведных". Том 2.

Сообщений 21 страница 30 из 33

21

Добролюбов наморщил нос, пошевелил усами.
– Неприятная история! Кажется, убили его же мужики с месяц тому назад. А губернатор только что узнал об этом из официальной депеши. И просил меня деликатно вас известить. Он хотел бы с вами увидеться.
– Сейчас пойду к нему, – сказала она. – Прямо сейчас же и пойду…
Но не сдвинулась с места. Ей казалось, что это убийство уже происходило прежде, что ей уже сообщали о нем в другой жизни. Повторение. Владимир Карпович Седов не мог закончить свою жизнь по-иному. На мгновение ей почудилось, будто она соприкоснулась с изнанкой мира. Путешествие приобрело смысл, какого она раньше и предположить не могла. Сережа осиротел. Путь свободен. Ее подхватил порыв надежды. «Господи, Боже мой! Что это со мной происходит? Я счастлива!» – содрогнувшись, подумала Софи. Жандарм с изумлением смотрел, как она улыбается, глядя в пустоту.
Часть II
1
Взгляд Софи остановился на полустершейся табличке. «Каштановка», – прочитала она. И затихла, замерла в ожидании, готовясь к встрече с прошлым. Все тело словно обратилось в камень, перестало отзываться на растворенный в воздухе солнечный жар, на тряску экипажа. Одна только память жила теперь в этом точно каменном теле… И глаза выхватывали из тьмы давних лет осколки мозаики, складывая их в картины настоящего.
Вот уже два ряда старых, темных, сумрачных, с лохматыми ветками, словно одетых в рубище, елей расступаются перед ней – в точности так же, как в далекий день, когда она впервые оказалась на этой аллее, среди этих деревьев. Они, молодожены, тогда только-только приехали из Франции, и Николя собирался представить ее отцу. Коляска тряслась на неровной дороге, подпрыгивала на ухабах. На Софи в тот день была шубка-витчура, отделанная беличьим мехом. Николай с нежностью и тревогой сжимал руку жены. Софи взглянула на него – но вместо Николая увидела жандарма с лоснящимся от пота лицом, с черными торчащими усами.
– Прекрасное поместье, – одобрительно произнес Добролюбов. – И сколько же у вас душ?
– Не знаю, – тихонько ответила она.
Картины настоящего и прошлого путались у нее в голове, то подступая, то отступая, подобно приливу и отливу. Софи вдруг узнавала перекресток, поросший мхом камень, крышу купальни, и каждая подробность пробуждала столько воспоминаний, что воздух вокруг нее словно сгущался. С минуты на минуту она увидит Сережу – как они встретятся, каким окажется ее выросший мальчик? Софи напрасно старалась представить себе племянника взрослым мужчиной: ей все виделся младенец в колыбели, каким она его оставила. Бедный, бедный, должно быть, он сильно потрясен и удручен смертью отца. Софи написала Сереже с дороги, выразила соболезнования, предупредила о своем приезде. А когда проезжала через Псков, вместе с жандармом побывала у губернатора. Все было сделано по правилам, все было улажено, все формальности соблюдены…
Тарантас сильно тряхнуло. Да, конечно, она помнит – на этом месте дорога всегда была разбита. Из кустов выскочила собака, за ней другая, с громким лаем они побежали рядом с упряжкой. Из-за поворота тропинки вышли крестьяне, поснимали шапки, завидев гостью. Возможно, сыновья тех, кого она когда-то лечила…
Наконец в просвете между деревьями показался дом. Зеленая крыша, розовый фасад с облупившейся штукатуркой, с белыми колоннами, он всеми окнами улыбается навстречу Софи, манит ее к себе, словно это вовсе и не дом, а издавна знакомое лицо! Едва не лишившись чувств от волнения, Софи обвела глазами группу, собравшуюся у крыльца, пристально вглядываясь в каждого поочередно. Одни только слуги. Может быть, Сереже пришлось отлучиться? Может быть, он куда-то уехал? Тарантас со скрипом остановился, Добролюбов спрыгнул на землю. Слуги бросились выгружать вещи. Софи, в свою очередь, тоже сошла на землю, и внезапно ноги у нее подкосились, а сердце на мгновение перестало биться. Двойная дверь, выходящая на крыльцо, отворилась, и к ней навстречу вышел… Николай. Двадцатипятилетний Николай – высокий, стройный, широкоплечий, с правильными чертами благородного лица, с шапкой светлых волос. На нем был черный сюртук с бархатным воротником, галстук, туфли тоже черные. Софи сразу узнала его, а он все не узнавал… Неужели она так сильно постарела? У нее голова закружилась, когда перед ней оказался этот бесстрастный призрак. Потом, сломленная, она прошептала:
– Сережа!.. Ах, Боже мой, до чего ты на него похож!..
Двойник Николая поцеловал ей руку и пригласил в дом, предложив войти и жандарму. Будто сквозь туман, она снова увидела охотничьи трофеи, ружья, ножи, украшавшие прихожую, затем вошла в кабинет покойного свекра. На окне висели все те же ярко-зеленые шторы, на рабочем столе поблескивало все то же малахитовое пресс-папье. Невозможно было взглянуть на этот предмет без того, чтобы, словно наяву, увидеть, как старые узловатые пальцы Михаила Борисовича машинально его поглаживают. Софи бессильно опустилась в кресло. Никого, ни одного человека из тех, кого она когда-то знала в Каштановке, здесь больше не было, никто из них ее не встретил. Николай, Маша, Михаил Борисович… все они умерли, умерли, умерли!..
– Тетушка, вас, должно быть, утомило путешествие? – по-французски спросил Сережа.
Софи невольно вздрогнула: она услышала голос Николая, разве что в тембре чуть больше металла. Сережа говорил по-французски не так хорошо, как дядя, у него был сильный русский акцент, но она почувствовала такую благодарность за то, что племянник выучил ее родной язык, как будто он сделал это только из уважения к ней.
– Да, – пробормотала Софи. – Последний перегон был особенно утомительным…
Говоря с Сережей, она пристально в него вглядывалась, старалась различить в его лице черты родных. Вроде бы от матери ничего. Да и на отца нисколько не похож. Хотя… хотя нет, кое-чем Сережа его напоминает: такие же маленькие, сумрачные, неподвижные зрачки, такие же презрительные складки у рта. Но во всем остальном он вылитый ее Николя. Софи поймала себя на мысли о том, что мания всех со всеми сравнивать – обычный недостаток старых дам. Жандарм кашлянул, напоминая о своем присутствии. Добролюбов так и остался стоять на пороге, смущенный, не зная, куда девать руки. Софи предложила ему перекусить, но жандарм отказался: он должен был немедленно выехать обратно в Псков.
– Что ж, прощайте! – сказала она. – Вы были для меня очень приятным спутником.
Добролюбов покраснел от удовольствия. Софи сунула ему в руку двадцать рублей ассигнациями, и они расстались, словно давние друзья. Едва дверь за жандармом затворилась, Софи повернулась к Сереже. В первую минуту она безотчетно сказала ему «ты», но теперь не решалась так обратиться к взрослому, в общем-то, незнакомому мужчине.
– Я ждала, пока мы останемся одни, чтобы поговорить откровенно, – начала Софи. – Вы, должно быть, чувствуете себя таким несчастным, Сережа! То, что произошло здесь, совершенно чудовищно!
Он стоял, прислонившись к книжному шкафу, засунув руки в карманы и разглядывая кончики собственных ботинок. На лице его застыло оскорбленное и холодное выражение.
– Как же это случилось? – продолжала Софи. – Псковский губернатор сказал только, что мужики заманили вашего отца в западню…
– Да, в самом деле, они заманили его в купальню, якобы для того, чтобы посоветоваться насчет сгнивших мостков, которые им было приказано починить… А там оглушили ударом по голове и задушили… Их было трое…
Сережа говорил медленно, ровно, невыразительно, как говорит человек, старающийся держать себя в руках, не позволить себе вспылить.
– Но вы смогли выяснить, кто это сделал?
– Без малейшего труда. На место прибыла комиссия по расследованию, допросили всех крестьян, всех слуг, всех домашних. Преступники недолго отпирались. Сейчас они в тюрьме, в Пскове. Судить их будут, кажется, через месяц…
Наступило молчание. Сережа нахмурился и глубоко вздохнул. Боясь усугубить его горе, растревожить свежую рану, Софи мгновение поколебалась, не решаясь продолжить разговор. Но он заговорил сам.
– Подлецы, негодяи! – процедил он сквозь зубы. – Дикие звери!
Его глаза расширились, как будто он смотрел на какое-то страшное зрелище, происходившее совсем рядом, но видимое лишь ему одному.
– Почему, за что убили вашего отца? – спросила Софи.
– Отец жестоко обращался с мужиками. Да, жестоко, но ведь справедливо! Зная этих людей, я не раз советовал ему остерегаться, но он меня не слушал. Он сам управлял поместьем с тех пор, как умер мой дед. Достигнув совершеннолетия, я начал ему помогать по мере сил. Мы хорошо ладили, даже очень хорошо, у нас всегда были прекрасные отношения. Если бы вы знали, какой это был замечательный человек! Блестящий ум, пылкий темперамент, абсолютная уверенность в себе снискали ему всеобщее уважение! С тех пор, как отца не стало, для меня с каждым днем все явственнее становится, насколько драгоценно было его присутствие…
Софи совсем растерялась, слушая этот панегирик Седову из уст его сына. Наверное, ей следовало этого ожидать, но, тем не менее, она чем дальше, тем сильнее злилась, и тайная эта злость все возрастала оттого, что, как бы ни относилась Софи к Владимиру Карповичу, она не имела права вывести Сережу из его заблуждения, открыть ему глаза на то, каким человеком был его отец на самом деле. И тут вдруг ей пришла в голову мысль совсем уже страшная: племянник ведь знает ее лишь по рассказам Владимира Карповича! Но какие же мерзости, какие ужасные вещи Седов, должно быть, рассказывал мальчику о ней и о Николае! Просто удивительно, что Сережа принял ее так любезно после того, как дядю и тетку – в этом она не сомневается – столь живописно изобразили! Что ж, юноша хорошо воспитан, а чего же еще желать на первое время? Конечно, Софи не впервой недружелюбное отношение в Каштановке, только раньше, когда ей приходилось противостоять Михаилу Борисовичу, она была молодой, пылкой, неукротимой и влюбленной, а сейчас, перед этим юношей, полным великолепного безразличия к ней, чувствует, насколько отяжелела ее плоть, как ноет каждая косточка, какое серое – особенно после дороги – лицо…
– Я велел приготовить вашу прежнюю комнату, – слегка поклонившись, произнес племянник.
Софи от души поблагодарила. Ну вот! Похоже, напрасно опасалась, все, наверное, получится куда проще и легче, чем можно было предполагать. Она шла за Сережей, который предупредительно показывал ей дорогу, словно она была здесь чужая, и про себя улыбалась.
– Сюда, тетушка, осторожно – здесь порожек…
И на лестнице он снова о ней позаботился:
– Будьте внимательны, тетушка! Ступеньки немного высоковаты!
Можно подумать, она не знала об этом задолго до того, как он родился на свет!
Когда племянник открыл дверь комнаты, которая когда-то была их с Николаем спальней, Софи стало не по себе. Мебель переставлена, обои и занавески выцвели… Все кажется маленьким, старомодным, обветшалым, если сравнивать с образами, сохранившимися в памяти… Софи оглядела кровать, ночной столик, перевела взгляд на икону в углу, заметила медный подсвечник… Воспоминания всколыхнулись в ее душе, и она поспешно прикусила губы, чтобы не расплакаться.
– Может быть, вам еще что-нибудь нужно? – спросил Сережа.
Она качнула головой: нет-нет, спасибо, ничего, и племянник тихонько вышел, как будто тетушка была занята разговором с кем-то невидимым и он не хотел ей мешать.
* * *
Вечером Софи снова встретилась с Сережей: они ужинали вдвоем, сидя на противоположных концах длинного стола. Никого из подававших на стол слуг она не знала. Еда оказалась сытной, тяжелой, пряной, как во времена Михаила Борисовича. Внезапно Софи почудилось, будто они с племянником в столовой не одни, что к ужину собрались и другие члены большой семьи, вот они, сотрапезники, сидят вокруг нее: свекор, Николай, Маша, как все они рады снова ее видеть! На мгновение забыв обо всем, она почувствовала себя счастливой. Потом, опомнившись, спросила:
– А что стало с мсье Лезюром?
– Он умер через год после дедушки, – ответил Сережа.
– А где Василиса? Няня Василиса?
– Тоже умерла.
– А как Антип? Он-то хоть жив еще?
– Еще жив, но очень стар и совершенно выжил из ума. Живет теперь в деревне.
– Отец Иосиф?
– Вот он тоже умер – в тот год, когда была холера.
Софи назвала еще несколько имен, но поняла, что ворошит кучу пепла, и снова заговорила о Михаиле Борисовиче. Ей хотелось знать, каким Сереже запомнился дед.
– Когда он умер, мне было лет пять или шесть, никак не больше, так что я почти его не помню, – ответил на ее расспросы племянник. – Очень смутно видится сгорбленный старик с пышными белыми бакенбардами, в больших очках… Он позволял мне играть с гусиными перьями, с табакеркой, с шахматными фигурами. Нет, пожалуй, больше ничего в памяти не осталось…
«А ведь Михаил Борисович наверняка окружал мальчика вниманием, нежностью, наверняка гордился им, – подумала Софи. – Но как же мало воспоминаний сохранил Сережа о любви и заботе деда! Только – что позволял играть с шахматными фигурами да перьями… Что это? Бессознательная жестокость молодости, которая может возвыситься лишь тогда, когда забывает о предшественниках?»
Ужин подходил к концу, и Софи чувствовала себя все более и более одинокой: странное ощущение – словно все ровесники исчезли с лица земли…
Когда встали из-за стола, Сережа предложил ей руку, и они перешли в кабинет. Уже стемнело, и слуга зажег лампы, но жара не спадала. Безрассудные мотыльки влетали в открытое окно, устремляясь на свет. В маленькой жаровне дымились ароматные угли – легкий дымок отпугивал насекомых. Сережа попросил разрешения закурить. Софи отрешенно смотрела, как он высекает огонь, раскуривает трубку, сильно затягиваясь через самшитовый чубук, и вспоминала младенца, которого дождливой и ветреной ночью принесла на руках в этот дом. Что этот мальчик знает о своей матери? Рассказали ли ему вообще о том, почему она повесилась?
– Вам, Сережа, было всего несколько месяцев от роду, когда мне пришлось вас покинуть, – негромко сказала она. – Должно быть, ваше детство было не таким уж радостным. Вас растила старая Василиса?
– Нет, отец.
– Я хочу сказать… вашей няней была Василиса?
– Да. Но еще много других! Только я не помню их имен.
Софи поежилась: кожаная обивка кресла холодила плечи.
– Я очень любила вашу матушку, – вздохнула она. – Перед смертью она попросила меня заботиться о вас, как о родном сыне. Но я не смогла сдержать слово, которое дала ей, потому что, как вы знаете, последовала за мужем в Сибирь. Маша была очень чувствительной женщиной, нежной и страстной одновременно…
Губы Сережи растянулись в улыбке.
– Вы правы, – пробормотал он, – но мне кажется, она была довольно неуравновешенной.
Софи задохнулась от возмущения.
– Да как у вас язык поворачивается? Разве вы можете судить Машу? – с трудом выговорила она.
– Я только повторяю то, что говорят все.
– Все? Наверное, так говорил ваш отец?
– Да, среди прочих – и он тоже. Как бы там ни было, моя мать покончила с собой из-за нелепой истории. Не могла же она дойти до такого отчаяния только из-за того, что отцу пришлось продать нескольких крестьян, чтобы расплатиться с долгами! Всем известно: она принимала все слишком близко к сердцу! И, между прочим, еще до того раз двадцать пыталась покончить с собой!
Софи слушала, как племянник нагромождает одну ложь на другую, веря, что все это чистая правда, и молча страдала оттого, что не могла немедленно опровергнуть досужие вымыслы: не было ни малейшей надежды на то, что Сережа ей поверит. Может быть, позже, когда пройдет какое-то время, она попытается его переубедить. Бедная Маша, ничего-то ей в жизни не удавалось, даже смерть не удалась, и, вероятно, самым тяжким наказанием стало презрение, с каким сын относился к ее памяти!
– Думаю все-таки, что лучше не судить о людях, которых не знал лично, – попыталась вразумить племянника Софи.
– В тех случаях, когда нет возможности составить о чем-то собственное мнение, лично я полагаюсь на мнение тех людей, которым вполне доверяю!
– И никогда не боитесь ошибиться?
– Существуют неопровержимые доказательства, свидетельства, подтвержденные фактами!
– Вот это меня и тревожит, причем тревожит очень сильно! – вздохнула Софи.
– Не понимаю, что именно вас тревожит, тетушка.
– То, что… Видите ли, Сережа, если вы бездумно соглашаетесь с тем, что слышите от людей из вашего окружения, то, скорее всего, не испытываете ни малейшего сочувствия и к тем, кого принято называть декабристами…
Черты Сережи внезапно отвердели, взгляд сделался жестким.
– В самом деле, – ответил он, – не стану скрывать, что чувствую себя весьма и весьма далеким от этих господ.
– Пусть так. Однако, не разделяя их взглядов, вы могли бы сожалеть о постигшей этих людей участи!
Он гордо выпрямился:
– Простите уж, тетушка, но я отказываюсь жалеть людей, которые ради удовлетворения своих личных амбиций хотели предать Россию огню и мечу. Я сторонник порядка. Вполне естественно, что правительство изолирует людей, которые могут нарушить спокойствие и расстроить жизнь общества.
Софи смотрела на молодого человека с безрадостным любопытством. Неужели это племянник ее Николая произносит такие слова? Даже от самого Михаила Борисовича вряд ли можно было бы услышать нечто более реакционное! А что, если все молодые россияне теперь такие же, как этот мальчик, испугалась она, но тут же опомнилась, подумав о том, что Николай ведь, когда она познакомилась с ним в Париже, придерживался далеко не либеральных взглядов… И, желая сменить тему, спросила:
– А что за жизнь вы ведете в Каштановке? Часто ли видитесь с соседями?
– С ними? С ними стараюсь видеться как можно реже! Они совершенно неинтересные люди!
– Тем не менее, мне кажется, я припоминаю, будто среди них были люди вполне порядочные. Ваш дядя когда-то очень дружил с Васей Волковым.
– Вот уж чему не приходится удивляться! – откликнулся Сережа. – Волков в наших краях слывет республиканцем. Его даже, если не ошибаюсь, допрашивали во время процесса декабристов. Однако он не был арестован.
– А его матушка?
– Живет вместе с ним. Сестры вышли замуж, перебрались в Москву. Все они помешанные!
Софи, нимало не смутившись, продолжала расспрашивать Сережу о других прежних знакомых, и каждый раз он отвечал ей резко, с раздражением. На тридцать верст в округе не случилось ни одного человека, который в его глазах заслуживал бы снисхождения, он никого не щадил. Может быть, списать эту непримиримость на молодость и самомнение племянника? Наверное, ему хочется любой ценой добиться того, чтобы в ее глазах выглядеть человеком с сильным характером. В окно вливалась легкая прохлада, тихо шелестели под ветром листья…
– Не могу поверить, что на самом деле вернулась в Каштановку, – произнесла Софи. – Все кажется, будто за этими стенами все еще Сибирь. У меня осталось там столько добрых друзей!
– Неужто сожалеете о том, что покинули Тобольск? – язвительно спросил он.
– Там можно было найти величие души! – ответила она, глядя ему прямо в глаза.
– Величие души – роскошь тех, кому нечего делать!
– Уж не потому ли, что были так заняты, вы никогда не отвечали на мои письма?
– Я же вас не знал…
– Это не причина, Сережа.
Племянник насмешливо поклонился ей.
– Как для кого. Для меня – вполне серьезная причина, тетушка! Теперь, когда я вас увидел, все изменилось, и теперь, если нам придется снова расстаться, я не премину вам написать. Но ведь мы больше не расстанемся! Во-первых, потому что вы не имеете права уезжать из Каштановки. А во-вторых, потому что у нас здесь есть общие интересы. Это поместье столько же принадлежит вам, сколько мне. И я должен перед вами отчитываться!
Молодой человек был настолько невыносим, что ничего не оставалось, как только заставить себя находить его забавным.
– Да, это правда, – сказала Софи. – Но у нас впереди более чем достаточно времени для того, чтобы углубиться в подсчеты.
– Нет-нет, я настаиваю… Я хочу, чтобы вы немедленно убедились в том, как тщательно ведутся наши книги…
Сережа раскрыл на стоявшем перед теткой маленьком столике амбарную книгу. Софи скользнула глазами по ровным столбцам цифр. «Расходы, доходы… Вырубка леса…»
Склонившись через ее плечо, племянник объяснял, как он управляет поместьем. Она не слушала, а все глядела, какой почерк: резкий, острый, в некоторых местах перо, проводя длинную чернильную черту, царапает бумагу.
– Это писал ваш отец?
– Нет, это писал я. Если хотите проверить…
– Завтра, – сказала она, решительно захлопнув книгу.
– Почему?
– За окном так тихо! Мне не хотелось бы испортить эти мгновения сухими цифрами!
Ничего не ответив, Сергей убрал книгу. Софи стала прислушиваться к звукам дома. Где-то далеко тихонько звенит посуда, потрескивает мебель, которую точат насекомые, мерно тикают стенные часы. На нее начинало действовать очарование прошлого. Подняв глаза, она увидела сидящего за письменным столом молодого человека и решила, что он выглядит несовременно. Просто ошибся веком. Ему нечего здесь делать. Но почти сразу осознала, что на самом деле это она здесь не к месту. Разрозненные кусочки мозаики не желали складываться в единое целое. Софи сделала над собой усилие и заставила себя полностью вернуться в настоящее. Сережа молча улыбался. Злобное выражение с его лица исчезло. Очевидно, когда ему не противоречат, не затрагивают его суждений, он снова становится милым и любезным. Должно быть, он недостаточно уверен в себе, оттого и не терпит возражений. Его грубость и резкость – попросту мальчишеская самозащита. Однако ему не чужды и смелость, и прямота. Софи прислонилась головой к спинке кресла, закрыла глаза и постаралась ни о чем не думать. Где-то неподалеку, на ближнем дереве, ухала сова. Кто-то ходил по комнате, паркет скрипел у него под ногами. Это мог быть Николай, или мсье Лезюр, или Михаил Борисович… Да нет, она точно знала, что это Сережа. Она знала это, но не испытывала ни малейшего неудовольствия или раздражения. Теперь и он тоже вошел в ее жизнь, вошел со всеми своими недостатками. У нее снова появилась семья. Странное удовлетворение нарастало в ее душе.
– Уже поздно! – произнесла Софи. – Пойду-ка я к себе, спать пора…
Сережа хотел помочь тетушке встать с кресла, но Софи отстранила его руку и поднялась сама, живо и проворно, опасаясь показаться племяннику старухой.
2
После обеда, когда Сережа удалился в кабинет заниматься делами поместья, Софи ушла в свою комнату. Она больше не могла откладывать, надо было немедленно написать Фердинанду Вольфу. Начать было трудно, но потом внезапно припомнился тон их прежних разговоров и перо само побежало по бумаге. Софи рассказывала Фердинанду Богдановичу о том, как закончилось ее путешествие, о том, как она приехала в Каштановку, о своих первых впечатлениях… Доктор был здесь, перед ней, слушал ее с видом серьезным и печальным. Она расспрашивала о том, что нового у него. Правду сказать, ей пришлось следить за собой и сдерживаться, чтобы расспросы не показались ему чрезмерно нежными и заботливыми. Когда Софи перечитала письмо, оно показалось ей несколько суховатым. Ничего, так лучше!.. Затем она написала Полине Анненковой, Наталье Фонвизиной, Маше Францевой. Завтра кучер отвезет письма в Псков, на почту. И когда же придет ответ? В существующих обстоятельствах самым мудрым было ни на что не надеяться.
Софи вышла прогуляться по парку, заново познакомилась с обвитой зеленью беседкой, березовой рощицей, семьей столетних каштанов, затем, переполненная ностальгическими воспоминаниями, направилась к службам. Слуги, которых она там увидела, наверное, были новыми – почти все молодые, миловидные. Старых, должно быть, отослали по родным деревням. Софи пока не знала прислугу по именам, зато ее уже знали и разговаривали с ней почтительно. Сережа выбрал для тетки в горничные толстую белокурую улыбчивую крестьянку; звали ее Зоей, и была она женой кучера Давыда.
Погода стояла такая чудесная, что Софи захотелось немедленно навестить все окрестные деревни, и она приказала Давыду заложить коляску. Стоило оказаться в обстановке молодости, и у нее взялся откуда-то приказной тон… Инстинктивно она так заговорила, что ли? Боясь, что не поймут иного?.. Нет, теперь уже ей и самой кажется вполне естественным, что вокруг суетится бездельная и угодливая челядь… Странная метаморфоза… И так быстро!.. Софи села в коляску, а как только лошади шагом тронулись по аллее, оглянулась и увидела в окне кабинета Сережу, который смотрел ей вслед…
Последние деревья парка остались позади, теперь дорога шла по ровной местности с невысокими холмами. Справа и слева убегали назад поля пшеницы, ржи, овса, перемежаясь редкими рощицами. Затем показалось картофельное поле, и Софи вспомнила, что когда-то приходилось угрожать крестьянам розгами, чтобы заставить их сажать эту «чертову траву», привезенную из-за границы. Похоже, возделанных земель в целом стало больше, чем было во времена Михаила Борисовича. Должно быть, имению пошло на пользу управление обоих Седовых, отца и сына. Покачиваясь на рессорах, Софи не уставала любоваться поместьем, даже восхищаться им. Окружавшее ее богатство, видимая свобода этой прогулки, власть над двумя тысячами крепостных крестьян, которую она полноправно делила с племянником, так не вязались с наложенным на нее запретом правительства удаляться от Каштановки более чем на пятнадцать верст! Ей на память пришло замечание жандарма. «Вы – свободная узница», – так вроде бы сказал Добролюбов. Софи забавляла двусмысленность ее положения. Березы с мелкой листвой плясали у нее перед глазами, в низине поблескивала река; вскоре из-за высоких стеблей подсолнухов показались избы села Шатково. Несколько крестьянок, чесавших языки посреди улицы, завидев коляску, бросились врассыпную и поспешили укрыться в избах. В прежние времена, когда Софи появлялась в деревне, все было наоборот: крестьяне радостно собирались вокруг нее. Удивившись тому, что невольно обратила женщин в бегство, она спросила у кучера:
– Почему они убегают?
– Должно, испугались, барыня, – проворчал он.
– Испугались? Чего?
– Да кто их знает! Бабы у нас дуры, всего боятся!..
По всей улице, из конца в конец, двери закрывались так поспешно, словно в складках платья гостьи таилась смерть. Софи выбралась из коляски, подошла к ближайшему дому, решительно толкнула дверь и оказалась перед дрожащим от страха крестьянским семейством. Две старые женщины, одна совсем дряхлая, другая чуть помоложе, вокруг них – оборванная малышня, испуганно глядящая на незваную гостью ясными глазами. На печи дремлет столетний, не меньше, дед, до самых глаз заросший дремучей бородой. Темнота, грязь, тяжелый дух перенаселенного логова. В первое мгновение стояла такая тишина, что слышно было, как жужжат в упоении счастья мухи. Софи назвалась, сказала, откуда приехала, и обе старухи ударились в плач. Старик проснулся, сполз с печи, кряхтя, поклонился ей в ноги и поплелся звать соседей. Вскоре вокруг дома собралась толпа, и Софи пришлось выйти, чтобы показаться людям. Все молодые и здоровые мужчины и женщины работали в поле, но стариков и калек в деревне тоже хватало, и вот тут-то она то и дело узнавала знакомые лица, покрывшиеся за долгие десятилетия густой сеткой морщин. Эти поблекшие лица напоминали монеты, чью ценность угадываешь, несмотря на то что металл истерся. Имена, одно за другим, сами собой слетали с ее губ:
– Ах, господи, да это же Агафон!.. А это Марфа!.. А это Арсений!..
Каждый раз тот или та, кого она называла по имени, радостно отзывался, крестился, растроганно всхлипывал.
– Ой, Максимыч!
– Нет, барыня, я его сын! Мне было десять лет, когда вы уехали!
– А там кто такой стоит? Постой-постой, я ведь и тебя знаю!.. Никанор!.. Угадала?
– Он самый! Благослови вас Господь, барыня! Вы нисколько не изменились!
И целый хор приглушенно подхватил, восторженно заверяя:
– Нет-нет, нисколько не изменились!
– Все такая же красавица! И все такая же добрая!
Какая-то женщина в голос зарыдала:
– А Николай-то Михалыч наш бедный!
И снова хор подхватил, на этот раз жалобно, со слезой:
– Упокой, Господи, его душеньку! Будет земля рабу Божьему пухом! Уж такой Николай Михалыч был барин, каких нам больше не видать! И пострадал за нас там, в Сибири! И вы тоже, барыня, настрадались! Вы оба – святые!
Софи невероятно растрогалась, убедившись, что крестьяне ее не забыли. А ведь не так уж много удалось сделать для того, чтобы они были счастливы. Но эти люди были до такой степени лишены всякой ласки, что те крошечные благодеяния, которые она в свое время им расточала, в их воспоминаниях непомерно разрослись. Заметив устремленные на нее восторженные взгляды, Софи поняла, что за время ее отсутствия в народе родилась и укрепилась легенда, героиней которой была она, и ничего с этим уже не поделаешь. Чем человек беднее, чем более он обделен, тем больше и его потребность верить в ангелов. Смущенно улыбнувшись, она протянула обе руки, и окружающие стали осыпать их жаркими поцелуями.
– Сколько же людей умерло за это время! Скольких не стало! – вздохнула Софи.
– Да, холера многих у нас тут прибрала! – отозвалась Марфа. – А прежде всех – батюшку нашего Михаила Борисовича, царствие ему небесное! Он теперь там, на небесах, рядом с дочкой и сыном!
Глядя на людей, которые набожно крестились, благословляя ее покойного свекра, Софи думала о том, как быстро крестьяне простили барину его жестокое с ними обращение. Она набралась смелости и попыталась заговорить с ними об убийстве Владимира Карповича Седова, но тут же – словно наткнулась на стену, от умильного восхищения даже следа не осталось. Лица мгновенно замкнулись, утратили выражение. Кто отворачивался, кто опускал глаза, кто равнодушно глядел в сторону – можно было подумать, Софи принялась расспрашивать о человеке, которого они знать не знали, о котором ведать не ведали. Наконец, старик Максимыч, за эти годы высохший, ставший корявым и узловатым, словно моток веревок, собравшись с духом, решился нарушить молчание.
– Да уж, большая беда приключилась! – сказал он, сплюнув себе под ноги.
– Убийцы Владимира Карповича родом из вашей деревни?
– Наши, куда денешься, – снова ответил за всех Максимыч.
– А я их знаю?
– Куда там! Это все мужики молодые: Осип-рыжий, Федька, Макар…
– Но почему они это сделали?
– Один Бог ведает. Или черт!
– Тут среди вас есть родители кого-то из них? Или кто-нибудь из родных?
– Жена Осипа-рыжего сейчас в поле… А это вот мать с отцом Федьки и Макара, братья они, барыня…
Софи увидела крестьянку, которая пыталась спрятаться за спинами других, и высокого кривого и рябого мужика, стоявшего опустив голову. Приблизившись к нему, она вполголоса спросила:
– А раньше с твоими сыновьями случались какие-нибудь неприятности?
– Нет, барыня, Богом клянусь, сроду ничего такого не случалось!
– А что они говорили, когда их пришли забирать?
– Не знаю… Не надо говорить об этом, барыня, нехорошо об этом говорить… Вы уж простите нас…
Одна женщина со встревоженным лицом поспешила прочь, за ней, другая, третья… – и Софи поняла, что, если станет расспрашивать и дальше, говорить станет не с кем.
– Что-то не вижу Антипа, – произнесла она, чтобы сменить тему. – Он ведь здесь живет?
– Да, барыня, только он сейчас в лесу, за хворостом с утра еще пошел, – отозвался Агафон. – Митька, сбегай-ка за ним!
Мальчишка так припустился, что на бегу сам себя подстегивал босыми пятками. Софи, вспомнив прежний обычай, переходила из дома в дом, там ободряла больного старика, здесь любовалась младенцем в подвешенной к потолку люльке и, наконец, отправилась знакомиться с отцом Илларионом, заменившим отца Иосифа.
Новый поп оказался молодым, печальным, тощим, с черной остроконечной, словно ее макнули в смолу, бородкой; зато попадье здоровья отпущено было на двоих: работа у нее в руках, должно быть, так и кипела – все вокруг нее сияло чистотой, мебель лоснилась от воска, желтые канарейки во все горло распевали в начищенной клетке, а в изобилии разложенные повсюду вязаные салфеточки служили бесспорным свидетельством того, что хозяйка дома ни минуты без дела не сидит. Отец Илларион принял Софи со сдержанной и вкрадчивой любезностью: он явно не доверял этой француженке, которая мало того что была предана папе римскому, так еще и только что вернулась с сибирской каторги. Когда гостья, немного поговорив о делах прихода, упомянула о насильственной смерти Владимира Карповича Седова, священник тотчас же обменялся с женой испуганными взглядами. И опять Софи не удалось ни слова вытянуть ни о том, как именно разыгралась трагедия, ни о том, какими мотивами могли руководствоваться убийцы.
– Только бы Господь не отвернулся от нашей убогой деревушки после такой мерзости, больше я ни о чем и не прошу! – вздохнул отец Илларион.
И поспешил проводить Софи до дверей, чуть ли не подталкивая гостью в спину, чтобы ушла поскорее. Когда она оказалась на улице, из-за угла церкви как раз показался Антип, семенивший рядом с мальчишкой, которого за ним посылали. Усохший, сгорбленный Антип, чьи некогда огненно-рыжие волосы и борода сделались теперь грязно-белыми. Стоило старику увидеть барыню, все его лицо пошло морщинами: рот смеялся, а глаза плакали. Антип упал перед ней на колени и поцеловал край подола, а Софи подняла его и попросила, чтобы отвел к себе домой: ей, дескать, надо поговорить с ним с глазу на глаз.
Антип жил на самом краю деревни, в самой маленькой и самой грязной избе. Для того чтобы Софи могла сесть, ему пришлось рукавом вытереть лавку. Затем старик принялся выгонять во двор курицу, клевавшую крошки под столом. Он был так взволнован и растроган, что слова не в силах был произнести и, стоя перед хозяйкой, только шевелил губами и еле слышно всхлипывал.
– Ну вот, Антип, голубчик, – сказала Софи, – видишь, как славно получилось, видишь, мы с тобой все-таки встретились! Вот уж не думала, правду сказать, что когда-нибудь снова тебя увижу!
– Да и я тоже не думал, барыня! – жалобно откликнулся он. – Вы, барыня, не серчайте, за эти годы постарели, а я-то как состарился! Но не годы нас тяготят, а горе! Даже и взглянуть на вас не могу без того, чтобы не вспомнить барина нашего дорогого, Николая Михайловича, солнышко наше ясное! Что у пса остается, когда его хозяин под землю ушел? Для пса-то ведь не может быть другого хозяина! Один у него, на весь век один! Пес ложится у могилы и ждет, когда закончатся его дни!
Слезы потекли по грязным щекам старика, оставляя на них светлые дорожки.
– Как узнали мы, что Николая Михайловича Господь к себе забрал, вся деревня два дня пила беспробудно! – с гордостью, хотя и срывающимся от слез голосом, продолжил он.
– А как Владимир Карпович, господин Седов, сообщил вам эту весть? – спросила Софи.
Антип на минуту перестал плакать, и его маленькие глазки сквозь пелену слез сверкнули ненавистью.
– Неужто вы думаете, барыня-матушка, что он потревожил бы себя ради того, чтобы нам чего сообщить?! Господь с вами! Мы от слуг обо всем узнали. Ну, и передавали друг другу потихоньку, на ушко. Так-то оно вернее…

0

22

Внезапно Антип с силой хватил себя кулаком по лбу и с горячностью воскликнул:
– Дурак! Паскудник распоследний! Ты ж поклялся всю жизнь оберегать молодого барина, ты и на бивуаках ему нянькою служил, ты ж и на поле брани с ним рядом был, ты ж за ним даже в эту развратную (уж вы простите, барыня!) Францию отправился, а теперь он лежит где-то там, на краю света, над ним крест поставили, а ты греешь на солнышке свои поганые рабские кости! И где тут справедливость? Ах ты, пугало огородное! Однако, если бы вы, барыня, позволили мне тогда поехать с вами в Сибирь, все вышло бы по-другому!
– Но… но ведь это же ты сам, Антип, не захотел со мной поехать! – с улыбкой возразила Софи. – Ну, вспомни! Ты же умолял Михаила Борисовича не отправлять тебя к каторжникам!
Весь жар Антипа мгновенно куда-то пропал, и старик озадаченно поскреб в затылке.
– Ужели правда? – проворчал он. – Вот странность-то! А у меня в башке все по-другому сложилось! Забывать, забывать стал!.. Стар я уже, барыня, голубушка… А все ж вы, барыня, должны были силой меня туда повезти!.. Взять да и принудить, чтоб ехал с вами! Я б куда больше пригодился, чем этот бедолага, чем Никита, царствие ему небесное!
– Так ты и про него знаешь?
– А как же, барыня! Он ведь был шатковский, как помер, имя-то его надо было вычеркнуть из приходских книг. Пусть письма барин читает, мужик, он все одно про беду узнает куда раньше него!
– А что, как там родители Никиты?
Антип махнул рукой, как будто муху отгонял, и коротко объяснил:
– Холера.
– Оба?
– Ну да… И отец его, и мачеха… Они, знамо дело, в годах уже были, не так молоды…
Старик вздохнул, как вздыхают простые люди всякий раз, когда поминают умерших. Что бы там Антип на себя ни наговаривал, подумала Софи, на самом деле он никогда еще не мыслил так трезво.
– Ты что, больше не работаешь в Каштановке? – спросила она.
– Нет, – ответил он, хитро поглядев на хозяйку. – Голова, вишь, у меня не в порядке. Совсем умом тронулся. Служить не могу, кругом ни на что не гожусь. Меня и отослали сюда, в деревню. А мне здесь хорошо, барыня, голубушка, уж так хорошо!
– А другие?
– Кто – другие?
– Другие мужики… Они-то жизнью теперь довольны?
– А вы, барыня, когда видали, чтобы мужик был чем доволен?
– Я заметила, что землю лучше обрабатывают, чем раньше.
– Так-то оно так, вот только кому от этого выгода?
Со стороны поля донеслась песня. Голоса приближались, и Софи удивилась: хор звучал так бойко и слаженно, будто поет войско на марше.
– Наши возвращаются, – сказал Антип.
Софи поднялась, открыла дверь, выглянула на улицу и увидела на дороге крестьян, которые и впрямь маршировали строем, точно солдаты, разве что с лопатами, граблями и топорами на плече вместо ружей. Позади шли женщины в платочках, толкали тачки. Лица у всех были измученные, осунувшиеся от усталости, блестящие от пота, запавшие глаза смотрели бессмысленно. Странную группу окружало четверо мужчин, вооруженных дубинками.
– А это еще кто такие? – удивилась Софи.
– Их называют «погонщиками». Барин сам их где-то набирает, они не из нашей деревни. Он им платит за то, что стерегут нас. Когда над душой такой зверь стоит, можно не бояться, что кто-нибудь отлынивать станет!..
– Антип, да что ты несешь? В прежние времена никогда…
– Да уж, барыня! Так раньше-то были времена хорошие. Старый барин покричит, кнутом пригрозит, пару оплеух отвесит, да и все, гроза прошла, и ничего, никому хуже не сделалось. А теперь-то, при новых господах, никто не гневается. Все тишком, тишком. Погонщиков к нам приставили, чтобы следить за порядком. Работай – или тебе намнут бока! Вот тебе и без грозы полный порядок!
Софи слушала Антипа недоверчиво: он смолоду слыл изрядным вруном.
– Стало быть, Владимира Карповича убили за то, что он жестоко обращался с крестьянами? – прямо спросила она.
– Может, и так, а может, и не так! Мы, барыня-матушка, на земле-то живем не чтоб судить, а чтоб терпеть! В Писании как сказано?
Мокрый красный рот, затерявшийся в седой бороде, искривился в ухмылке. В прищуренных глазах заплясали веселые искорки. Антип тряхнул головой, словно на нем был шутовской колпак с бубенчиками.
– Ай-я-яй, голова ты моя, головушка!
Софи простилась со стариком, пообещав вскоре прийти снова, затем немного поговорила на улице с работниками, вернувшимися с поля, и уселась в коляску. «Погонщики» – их было с полдюжины – сидели на откосе у окраины деревни, лузгали семечки и болтали между собой. Завидев барыню, поклонились ей. Были бы они палачи, подумала она, не стали бы так почтительно со мной обращаться…

Сережа ждал ее с ужином, без тетки за стол не садился и счел необходимым переодеться к вечерней трапезе. Теперь на нем был черный сюртук и темно-лиловый жилет с аметистовыми пуговицами. Траурный галстук, три раза обвивавший шею, подпирал подбородок. Лицо гладкое, спокойное, свежее и румяное.
– Хорошо ли покатались, тетушка? – осведомился он, усаживаясь в столовой напротив нее. Окна в сад были распахнуты настежь, легкий ветерок колыхал занавески.
– Великолепно! – отозвалась Софи.
Слуги неслышно скользили у нее за спиной. Софи положила на тарелку немного заливного из рыбы. Ужин заказывала не она. На будущее надо бы выговорить себе исключительное право составлять меню. Сколько бы она ни повторяла в душе, сколько бы ни втолковывала упрямому сердцу, что она у себя дома, всякий раз под взглядом племянника начинала чувствовать себя гостьей, да еще и непрошеной. Они ели молча, каждый был погружен в собственные размышления, и лишь спустя какое-то время, воспользовавшись переменой блюд, Сережа спросил по-французски:
– Как вам, тетушка, понравилось поместье?
– Пока еще не успела составить мнение о нем, однако мне кажется, что землю возделывают грамотно.
– За пять лет мы удвоили урожаи пшеницы, овса и гречихи, – с гордостью произнес молодой помещик, – а картофеля стали выращивать в три раза больше! Наши огурцы, наша свекла, наш горох лучшие во всей округе! А наши фрукты…
Софи мягко прервала его:
– А наши мужики?
– Размножаются, словно кролики! Во времена моего деда у нас было две тысячи душ! А сегодня их уже две тысячи семьсот пятьдесят! Неплохая прибыль, согласны?
– Должно быть… Но мне показалось, что они выглядят утомленными и озабоченными… Кстати, что это за «погонщики», которых я видела в Шаткове? Они напоминают сибирских тюремных охранников!
– Тетушка, ей-богу, вы оказываете им слишком большую честь! Это всего лишь надсмотрщики.
– Но они вооружены дубинками!
– Простая мера устрашения. Иначе тут нельзя. Мужик по природе своей ленив. Если ему не пригрозить хорошенько, он выдумает тысячу отговорок, чтобы отлынивать от работы.
– Эту меру устрашения придумал ваш отец?
– Нет, я сам до нее додумался. Но отец с воодушевлением меня поддержал. Полагаю, мужики вам нажаловались?
– Нет-нет, ничего подобного, – поспешила возразить она.
– Ну, так рано или поздно пожалуются. Только вы их не слушайте. Я подозреваю, что у вас чрезмерно нежная и чувствительная душа, а такая душа в хозяйстве, знаете ли, не помощница. Сентиментальничать не годится, если речь идет об управлении большим имением! И тут лучше всего иметь черствое сердце и справедливый ум.
– Вы считаете себя обладателем именно таких?
– Уверен, что они – среди главных моих достоинств, – с внезапной серьезностью проговорил Сережа.
Они замолчали.
Один из слуг подал фруктовый компот, другой зажег свечи в двух канделябрах. Ночь выдалась жаркая, влажная, природа словно оцепенела. Софи показалось, будто одежда на ней слишком тяжелая, давит на плечи…
– Нам надо устроить нашу жизнь, – снова заговорил Сережа. – Не думаю, чтобы вам очень хотелось заниматься делами имения…
– Делами имения – нисколько, положением крепостных – да, – ответила она.
Племянник нахмурился.
– Уверяю вас, наши крепостные ни в чем не знают нужды!
– Может быть, немного милосердия им…
– Ваше милосердие они примут за проявление слабости, – не дал договорить племянник. – Нет-нет, тетушка, оставьте ваши человеколюбивые помыслы! На мой взгляд, куда лучше будет, если вы станете смотреть за домом. Вы – женщина, вам куда больше пристало входить в домашние дела, чем в сельскохозяйственные вопросы…
Софи решила, что не стоит с самого начала перечить.
– Торопиться некуда, – примирительно сказала она. – Позже разберемся, кто какие обязанности на себя возьмет.
– Как вам будет угодно, тетушка.
Софи отвела с виска упавшую прядь. Сережа тут же щелкнул пальцами, и служанка, неслышно вынырнув из темноты, принялась обмахивать ей лицо веером, надушенным жасмином. Софи не нравился этот приторный запах, ее тут же стало подташнивать, и она откровенно поморщилась.
– Не любите жасмина? – удивился по-французски Сережа.
– Признаюсь, нет…
Повернувшись к служанке, он грубо, перейдя на русский, крикнул:
– Эй, не поняла, что ли? Хватит, дура!
Девушка поспешила скрыться.
«Прежде всего, он очень плохо воспитан», – подумала тетушка.
3
Софи казалось, что ей никогда не надоест заново открывать для себя очарование Каштановки. Дни пробегали так быстро, что каждый вечер она удивлялась: как же так – почти ничего не сделала, а чувствует себя умиротворенной и счастливой. Она управляла слугами, распоряжалась запасами провизии в кладовых и домашним бельем, проверяла счета старой Зинаиды, сменившей Василису в должности экономки, но большая часть времени уходила у нее на то, чтобы гулять в полях и навещать окрестные деревни.
Лето перевалило за середину, дни стояли солнечные, знойные, везде пахло растрескавшейся, сухой землей, в воздухе стоял гул от мошкары. Старики говорили, что никогда еще пшеница и гречиха не созревали так дружно. Мягкая шуба овса при малейшем дуновении ветерка шла долгими переливами. На обширных лугах у реки трава поднялась высоко, и крестьяне начали ее косить. Софи нередко останавливала свою коляску у обочины, чтобы посмотреть, как они работают. Косари шли полукругом, и при каждом взмахе сверкающего лезвия перед крестьянином ложилась зеленая волна. Под конец пейзаж стал неузнаваемым, свежескошенные луга словно помолодели и сами себе удивлялись. К счастью, в следующие несколько дней прошел всего один короткий грибной дождик, не помешавший ворошить и сгребать сено. Женщины в пестрых платках помогали мужчинам складывать его в стога. Возы начали двигаться взад-вперед между полями и ригами. Затем настал черед жатвы. Тут уж в поле выходили всей деревней. Ряды снопов золотой пшеницы растянулись до самого горизонта. Сережа лично наблюдал за ходом работ. Погонщики, и всегда-то суровые, теперь вовсе смотрели жандармами. Урожай оказался настолько хорош, что хозяин пообещал после Успения раздавать водку. В день праздника он попросил Софи поехать с ним в шатковскую церковь. Она согласилась и отстояла службу в первом ряду женщин, чувствуя себя так, словно, подобно щиту, прикрывает собой тысячу жизней безвестных православных тружеников. Когда после литургии она и ее племянник вышли на паперть, перед ними склонились все головы. Софи стесняла чрезмерная почтительность крепостных, но она сознавала, что не в ее силах изменить нравы и обычаи людей, которых веками приучали к рабской угодливости.
Сережа помог тетушке сесть в коляску, сам устроился рядом и негромко произнес:
– Кстати, говорил ли я вам, что завтра мне надо отлучиться? Я еду в Псков – мне предстоит выступить свидетелем на процессе убийц моего отца.
Софи вздрогнула. Те три мужика так давно томились за решеткой, что она в конце концов бессознательно внушила себе, что дело уже решено.
– Разве их только завтра судят? – растерянно переспросила она.
– Ну да! Долгонько пришлось ждать! Надеюсь, приговор будет предельно суровым! Как жаль, что в нашей стране за уголовные преступления не карают смертной казнью!
– Заседание состоится при закрытых дверях, не так ли?
– Разумеется! Мы же не во Франции, где судебные процессы превращены в публичные представления!
– Печально! – вздохнула Софи. – Мне хотелось бы присутствовать в суде.
Коляска тронулась под звон бубенцов.
* * *
Три мужика, обвиненные в убийстве своего помещика, были приговорены к бессрочным каторжным работам. Сережа в тот же вечер торжественно и даже с оттенком грусти объявил за ужином Софи о том, какой приговор вынесен убийцам. Она подумала было, что христианское милосердие наконец-то возобладало у него над жаждой мести, однако он тут же продолжил, сосредоточенно разделывая на тарелке куриную грудку:
– Вчера вечером я говорил, что рассчитываю на примерное наказание; ну что ж, значит, я ошибся в своих расчетах… Видите ли, потерять сразу трех крепостных – это чересчур тяжело для хозяйства! Если бы еще речь шла о стариках… Но таким мужикам – молодым, крепким – нам никогда не найти замену! А работники они какие! Вот просто как на грех! Осип-рыжий одним топором мог любую мебель вытесать – раз-два, и готово! А Федька не имел равных в постройке тарантасов!.. Да что теперь говорить!.. Эх, знал бы я раньше!..
– И что тогда? – поинтересовалась Софи. – Вы бы их не выдали?
Сережа пожал плечами.
– Да нет, конечно, выдал бы!.. Как без этого, наказание необходимо!.. Хотя бы для примера… И потом… в конце концов… ради торжества правосудия!.. Но все же, когда их увели, объявив приговор, я почувствовал, будто у меня что-то вырвали из утробы!
– Странным образом проявляется ваше милосердие! – заметила Софи.
– Такой уж я человек, тетушка! У меня очень сильно развит инстинкт собственника. Я, видите ли, прекрасно понимаю, какое удовольствие вы испытываете, когда катаетесь в коляске по нашему поместью. У меня тоже, когда скачу верхом по дорогам, когда смотрю на поля, деревни, деревья, реку, крепостных и говорю себе, что все это принадлежит мне, – то есть принадлежит нам, – у меня тоже душа поет. И я чувствую себя вторым после Господа Бога. А разве есть для человека наслаждение выше того, которое он извлекает из сознания своего всемогущества? Разве можно найти что-то приятнее сознания, что можешь делать все по своей воле?
Холодная насмешливость, обычно свойственная Сереже, растаяла в огне страсти, которую он не хотел и не умел сдерживать. Слуги внесла абрикосовый пирог – одно из любимых его лакомств, Софи накануне нарочно этот десерт заказала, – но Сережа пирога даже не заметил, настолько был возбужден собственным неистовым красноречием.
– Взять в руку ком земли, размять ее и думать о том, что земля эта – продолжение тебя самого! Приказать крепостным сделать то или это, и они исполнят приказ так же послушно, как твои собственные ноги повинуются тебе, когда ты велишь им идти! Вот оно – истинное счастье! Город, светская жизнь, поверхностная дружба – поверьте, все это и тому подобное меня нисколько не привлекает…
Молодой помещик еще долго разглагольствовал в том же духе, сидя над полной тарелкой и не притрагиваясь к десерту. Затем в два приема умял солидный кусок пирога, вскочил из-за стола и следом за Софи направился в кабинет. Там она, устроившись поближе к лампе, достала из рабочей шкатулки вышиванье и принялась за работу. Рисунок представлял собой корзину, полную цветов, в стиле Редуте.[24] Софи лениво протягивала сквозь канву разноцветные шерстяные нити: если она станет и дальше работать так же неспешно, вышивка будет готова года через два, никак не раньше.
– Сережа, а вы никогда не подумывали о том, чтобы жениться? – спросила она.
Племянник звонко расхохотался.
– Никогда в жизни! Вы уж простите, тетушка, но я считаю глупостью надевать себе ярмо на шею, когда можно вкушать все те же наслаждения, оставаясь совершенно свободным!
Софи уже успела заметить, что раз или два в неделю племянник принаряжался, уезжал в город и проводил там весь вечер. Скорее всего, у него была там любовница. А может быть, дело обстояло проще: Сережа переходил от одной девки к другой, проституток-то в Пскове насчитывалось более чем достаточно.
– Но друзья у вас, конечно, есть? – спросила она.
– Господь с вами! Конечно, ни одного!
– Неужели? Однако в вашем возрасте…
– В моем возрасте, как и в любом другом, надо жить для себя и щипать травку вокруг своего колышка. Что поделаешь! Я люблю свой лужок! Я страстно его люблю!
Лицо Сережи разрумянилось, разгорелось от предвкушаемого удовольствия. Немного отдышавшись, он продолжил вдохновенные речи:
– Здесь всегда есть чем заняться, не надо даже за пределы поместья выезжать!.. У меня множество самых необычайных планов!.. Погодите, тетушка, дайте срок, я тут такого понаделаю!.. Вся губерния ахнет! Прежде всего, я велю покрасить все избы в белый цвет… А внутри, в рамочке на стенке, вывесят перечень долженствующей иметься там в наличии хозяйственной утвари, его надо будет проверять… Всех крестьян я одену одинаково… во что-нибудь такое чистенькое, приятное для глаз и удобное… Время для всех, в соответствии с нуждами поместья, будет распределено тоже одинаково, а уж надсмотрщики смогут проследить за тем, чтобы расписание соблюдалось, со всей строгостью… Всех девиц и всех вдов обяжу непременно выйти замуж… Те, кто в предписанный срок не обзаведется детьми, заплатят штраф… А детей с восьмилетнего возраста станем забирать из семьи, их воспитанием займутся особые наставники, с тем чтобы сделать из них безупречных работников…
На этом месте тетушка прервала его мечтания:
– То, что вы мне сейчас описываете, сильно напоминает придуманные в свое время Аракчеевым военные поселения. Но известно ли вам, Сережа, чем все это закончилось?
– Крестьяне в военных поселениях взбунтовались, потому что устав был им навязан бестолковыми чиновниками, непосредственно не заинтересованными в результате. Я же для своих крепостных все равно что отец родной! И они это знают! Я никогда не дам им умереть с голоду, однако розги прикажу замачивать в соленой воде, чтобы от порки спина подольше горела!
Софи с трудом удерживалась от смеха, одновременно ужасаясь столь безмерному простодушию племянника. Ей казалось, будто перед ней ребенок, у которого голова полна нелепых мечтаний, который строит дом из песка, думая, что строит крепость… Однако этот ребенок обладал властью, позволявшей едва ли не любые мечты осуществить! Две тысячи семьсот пятьдесят душ сегодня вынуждены подчиняться его произволу, зависят от его прихоти, завтра их станет еще больше!..
– Я не посоветовала бы вам делать подобные попытки.
– Почему, тетушка? – искренне удивился Сережа.
– Потому что я, со своей стороны, изо всех сил постараюсь воспрепятствовать осуществлению подобных мечтаний!
– Но ведь это все для их же блага, для блага наших крестьян!
– Да поймите же вы: такое благо хуже всякого зла!
Сережа насупился, на его лице появилось выражение досады – опять-таки, как у мальчишки, которого потревожили во время игры. Должно быть, он подумал, будто тетушка нарочно не хочет его понимать. Софи снова взялась за вышиванье и негромко произнесла:
– Мне хочется, чтобы вы осознали, Сережа: рано или поздно царю все равно придется освободить крепостных. Об этом уже говорят. И, кажется, даже созданы уже комитеты, которым поручено подготовить реформу.
– Уверяю вас, никогда, – воскликнул племянник, – никогда наш император не совершит такого безрассудного поступка! Подобная реформа обернулась бы гибелью для страны, полным ее разорением! Обрушилось бы все строение российского общества, наступило бы время хаоса, несправедливости, да-да, вот именно: несправедливости!
Сережа задохнулся и умолк, уши у него пылали. Затем лицо его мало-помалу снова сделалось спокойным. Он раскурил трубку, пару раз затянулся ароматным дымком, глубоко вздохнул, отвернулся к окну и стал глядеть в темноту.
– Когда их отправляют на каторгу? – спросила Софи.
– Кажется, завтра…
Замерев с иглой в руке, она думала о людях, которых вот-вот закуют в цепи и отправят в Сибирь. Да, они убийцы, и все же она не могла не жалеть крепостных, которым вскоре придется проделать все тот же крестный путь… Ах, эти измученные серые лица, этот кандальный звон, этот запах грязной, заношенной, пропитанной потом и пылью одежды… Ей довелось перевидать на дорогах, на почтовых станциях, в пересыльных тюрьмах столько каторжников! Образы их у нее в голове теперь сливались и перемешивались, и все становились похожи друг на друга – подобно морским волнам…
4
В конце лета начались проливные дожди. Но весь урожай, даже картошку, успели убрать с полей вовремя. В течение нескольких дней Каштановка напоминала плывущий по водам потопа ковчег. Дороги были размыты, деревянный мост снесло. Сережа злился, выходил из себя, потому что не мог поехать в город и договориться о продаже своего зерна. Однако в начале октября вновь показалось солнце, воцарилась наконец теплая, хотя и пасмурная осень, и, как только дороги, подсохнув, вновь сделались проезжими, он немедленно отправился в Псков. Вернулся тем же вечером, забрызганный грязью до самой макушки, но гордый и довольный: удалось заключить выгодную сделку. Сережа привез с собой несколько писем, которые залежались на почте из-за непогоды, одно из них оказалось для Софи. Племянник с подчеркнуто насмешливой улыбкой протянул ей проштемпелеванный в Тобольске конверт, и она, узнав почерк Полины Анненковой, едва не расплакалась от волнения.
Софи впервые получила весточку из Сибири. Поднявшись в свою комнату, она торопливо распечатала письмо и с нетерпеливой жадностью развернула листки, исписанные мелким почерком. По словам Полины, ни она сама, ни доктор Вольф, да и никто из их общих друзей до сих пор не получил от Софи ни словечка. Они же, со своей стороны, несколько раз ей писали и очень тревожатся оттого, что она все еще им не ответила. Софи огорчилась и возмутилась: русская почта была возмутительным учреждением, и руководили этой почтой шпионы! Вывод-то проще некуда! Нечего, дескать, тебе рассчитывать на письма из Сибири, если сама только что оттуда вернулась!
«Может быть, с этим посланием мне повезет больше, чем с предыдущими, – писала Полина. – Нам всем так хотелось бы знать, что с вами стало! Бога ради, не забывайте нас! А здесь жизнь не меняется. Все здоровы. Дети растут, доктор Вольф открыл свою лечебницу и теперь едва справляется, потому что число пациентов прибывает с каждым днем. Мы с ним часто говорим о вас. Самой большой радостью для него было бы получить несколько строк, написанных вашей рукой…»
Софи почувствовала, как прихлынувшая волна нежности подхватила ее, затопила, лишила сил, сердце ее таяло, а в голове умещались только самые простые мысли: «У него все получилось… он очень занят… вот и хорошо!» Опомнившись, она решила, не откладывая, написать Фердинанду Богдановичу. Но, стоило ей вспомнить о том, что письмо, скорее всего, не дойдет до адресата, порыв угас. Правда, она все же сочинила письмо, но, когда запечатывала конверт, ей казалось, что так и не удалось ни рассказать черным по белому о своей жизни, ни, тем более, передать владеющие ею чувства.
За ужином Сережа небрежно поинтересовался, все ли благополучно у друзей тетушки, оставшихся «по ту сторону Уральских гор». Софи и не подумала выговаривать ему за дерзость тона: не идти же ей на поводу у племянника, который явно напрашивался на небольшую размолвку, чтобы вечер тянулся не так скучно. Теперь, узнав Сережу получше, Софи, хотя и считала его себялюбивым, самовлюбленным, тщеславным и вспыльчивым мальчишкой, понимала, тем не менее, что с ним можно ладить при одном условии: если никогда не будешь обсуждать проблемы счастья народа и идеальной формы правления. Стоило их затронуть, реакция была такой, что казалось, будто некоторые слова из политического лексикона вызывают у юноши просто-таки сотрясение мозга и сразу же, как следствие, – резкое уменьшение его объема! Он внезапно делался упрямым, замкнутым, тупым и злобным, лицо принимало жестокое выражение. Потому и на этот раз, по сложившемуся уже обыкновению, Софи предпочла увести разговор в сторону и принялась расспрашивать племянника о том, как он вел переговоры с покупателями в Пскове. А пока он с нескрываемым удовольствием рассказывал о своих подвигах, вернулась мыслями к своей истинной семье – семье, состоящей из людей, которые ее понимают, которые ее любят, которым довелось пережить то же самое, что довелось пережить ей, вытерпеть те же испытания, из людей, которых ей, скорее всего, больше никогда не суждено было увидеть…
Теперь она каждый день ждала, что придут новые письма. Когда кучер ездил в Псков и возвращался с почтой, Софи выбегала из дома ему навстречу, чтобы поскорее узнать, нет ли в его сумке чего-нибудь для нее. Тот приобрел уже привычку, едва завидев хозяйку, издали отрицательно качать головой. Предпочитал предупредить вопрос, а не огорчать ответом. Одно разочарование сменялось другим, но тем не менее Софи упрямо продолжала надеяться и выскакивать на крыльцо. Затем, когда ждать было больше нечего, она выходила в каштановский парк и бродила, праздная и печальная, по аллеям, засыпанным опавшими листьями. Со всех сторон ее окружали полуоблетевшие, обобранные ветром деревья, высоко вздымавшие могучие ветви, на которых еще кое-где трепетали багрянец и пурпур. Среди этого осеннего полыхания листвы темные конусы елей выглядели исполинскими гасильниками для свечей…
Во время одной из таких прогулок Софи нечаянно забрела на полянку, куда в прежние времена приходила не раз. Это было маленькое кладбище, где покоились хозяева Каштановки. За оградой виднелись простые деревянные кресты с крышей домиком: здесь лежали предки Михаила Борисовича, его родственники, дядюшки и тетушки, сам Михаил Борисович рядом с женой и дочерью и, наконец, упокоившийся позже всех других Владимир Карпович Седов. Вот уж кому нечего было делать в этом собрании! И Софи снова, в который уже раз, горько пожалела о том, что власти не позволили ей перевезти в родное поместье останки Николая. Ей так хотелось бы приходить сюда, чтобы, раз уж никак иначе нельзя теперь, хотя бы сквозь слой земли поговорить с мужем наедине. С каждым годом все труднее было представлять себе его живым. Когда Софи думала о Николае, прежде всего ей вспоминалось большое светлое озеро, рядом с которым он покоился под неумолчный шум набегающих на берег волн. А иногда муж представлялся ей словно черно-белая картинка в книге. И всегда – неподвижный, нереальный, лишенный объема и тепла.
Крестьянка с шорохом сметала опавшие листья вокруг могил. Софи, понурившись, направилась обратно к дому.
В тот же вечер, по странному совпадению, Сережа сказал ей, что пятнадцатого ноября в шатковской церкви отслужат панихиду по отцу – прошло полгода со дня его смерти. Несмотря на то что Софи не питала к Владимиру Карповичу никаких даже отдаленно нежных чувств, она не могла отказаться присутствовать на панихиде. Тем более что в этот день священник должен был отслужить и панихиду за упокой души всех усопших членов семьи.
На рассвете пятнадцатого ноября поднялся сильный ветер, он гнал низко над землей тяжелые черные тучи. Когда Сережа и Софи уже ехали в коляске в церковь, полил дождь. Однако, несмотря на плохую погоду, все крестьяне не только из Шаткова, но и из соседних деревень собрались в храме. Надсмотрщики попросту согнали их туда, словно скот. Стоя в тесноте, мужчины – по одну сторону, женщины – по другую, они сбились в плотную толпу, которая тем не менее, перешептываясь, расступилась, чтобы господа могли встать поближе к иконостасу. Отец Илларион был в черном облачении, выражение лица трагическое. Маленький рыжий дьякон держал кадильницу, из которой шел голубоватый дым, веяло душным благоуханием, из высоко пробитых окон падал иссиня-бледный грозовой свет. Едва началась заупокойная служба, издалека донеслись первые раскаты грома. А когда священник затянул покаянную молитву «Господи, Владыко живота моего», по толпе прихожан прошла волна и они упали на колени, раздавленные сознанием своей греховности.
«Ей Господи-Царю, дарует мне зрети прегрешения моя…» – глухим, покаянным голосом продолжал священник.
И тут небо с грохотом раскололось. В свете молнии мгновенной вспышкой полыхнуло золото на окладах икон. Отец Илларион поднял испуганный взгляд к куполу. От второго раската грома, еще более близкого и еще более яростного, задрожали стекла. Софи украдкой посмотрела на Сережу. Стоя на коленях, склонив голову, он невозмутимо продолжал молиться. Тогда она оглянулась назад и увидела, что народ уже не молится. На всех лицах был написан священный ужас. Мужики, их жены и дети словно приросли к полу и, казалось, ждали конца света. Вся вторая половина службы шла под грохот, подобный обвалу. Когда священник заговорил о покойном и произнес имя «убиенного раба Божия Владимира», в ответ раздался стон, вырвавшийся одновременно у всех. Сережа перекрестился. Сбившиеся плотнее друг к другу люди следом за хозяином тоже осенили себя крестным знамением, затем распростерлись на полу, ударяясь об него лбами. Наконец, гром стал удаляться, стихать, и небо спрятало в ножны свой огненный меч.
Выйдя из церкви, Софи увидела деревню, словно отлакированную ливнем. Дождь уже не шел. Воздух был чист и безмолвен. В лужах отражались мирные облака. Уже собираясь сесть в коляску рядом с Сережей, Софи в последнюю минуту спохватилась и сказала ему:
– Пожалуй, я с вами не поеду. Мне надо навестить здесь семьи нескольких мужиков. Не могли бы вы прислать за мной коляску часа через два?
Застигнутый врасплох столь внезапным решением, молодой человек только и смог пробормотать:
– Разумеется, тетушка.
Но глаза его недобро сверкнули. Он подскочил на сиденье так, что скрипнули рессоры, хватил кучера кулаком по спине и заорал:
– Ну, пошел же! Пошел! Болван несчастный!
Коляска так рванула с места, что Софи пришлось поспешно отступить, иначе ее обдало бы жидкой грязью с ног до головы. Мужики, стоявшие вокруг нее, уже начали расходиться, словно испугавшись, как бы она с ними не заговорила. Казалось, ужас, охвативший прихожан в церкви, все еще их не отпускал. Даже священник удалился, не сказав ей ни слова, даже староста молча ушел. Не прошло и нескольких минут, как Софи оказалась стоящей в полном одиночестве посреди деревни. Донельзя удивленная, она попыталась поговорить с крестьянами у них дома, однако в какую бы избу она ни заходила, везде натыкалась на недоверчивые и подозрительные взгляды. Конечно, Софи знала, до какой степени суеверны эти люди, но никак не могла предположить, что самая обычная гроза произведет на них такое сильное впечатление. Нет, здесь явно есть что-то еще, о чем они не хотят с ней говорить! Оставалась последняя надежда что-нибудь узнать – и Софи отправилась к Антипу.
– Ах, это вы, барыня, голубушка! – воскликнул тот, радостно всплеснув руками при виде хозяйки. – А что это вы вдруг пришли?
– Пришла в надежде, что ты, Антип, сможешь мне хоть что-то объяснить. Что тут, собственно, происходит? У всей деревни такой перепуганный вид!
– И есть отчего, барыня! Вы же слышали гром, когда мы были в церкви! Знаете, отчего такая гроза случилась? Оттого, что этот человек превзошел всякую меру! Он совершил святотатство!
Антип то и дело крестился и затравленно озирался кругом.
– Что за человек? Какое святотатство? – не поняла Софи.
– Сергей Владимирович, барыня. Молодой барин не имел права заказывать эту панихиду!
– Почему «не имел права»? Разве не положено так делать? Разве нет такого обычая?..
– Для того чтобы соблюдать обычай, надо иметь чистую совесть! Отслужили панихиду на девятый день после кончины Владимира Карповича, и все прошло хорошо. На сороковой день опять служили панихиду, и тоже все прошло хорошо. А сегодня Господь наконец ответил. Когда недостойный сын осмелился молиться об упокоении души отца, небо вознегодовало, и все православные это поняли. Но что меня удивляет, так это то, что он не упал пораженным громом прямо посреди церкви!
– За что ты так ненавидишь Сережу? – тихо спросила Софи.
– За то, что из-за него на каторгу сослали невинных людей!
– А разве не эти три мужика убили Владимира Карповича?
– Нет, барыня! Он лежал мертвый, задушенный, в купальне, когда мужики утром пришли туда работать! Ну, они и поспешили рассказать об этом молодому барину! А молодой барин им ответил: «Вы и есть душегубцы!»
Ошеломленная услышанным, Софи несколько секунд молчала, собираясь с мыслями. Как ни мало доверия внушал ей племянник, поверить словам Антипа ей все же было страшно трудно.
– Если они не убивали, им достаточно было не признавать себя виновными! – наконец произнесла она.

0

23

– Да они и не признавали!
– Почему же их арестовали? Что было потом?
– Потом они сдались.
– Да почему же сдались-то?
– Барыня, голубушка, да разве ж можно иначе? Потому как они всего-навсего простые мужики! А простому мужику завсегда с господами соглашаться положено.
– Господь с тобой, Антип! Нельзя заставить людей признаться в совершении преступления, в котором они неповинны!
– Нельзя, говорите? А почему, если нельзя, им грозили дать четыреста ударов кнутом, коли не признаются?
– А кто им грозил?
– Поди знай!.. Никто вам этого и не скажет. Можно только догадываться…
– Так кто же, по-твоему, настоящий убийца?
– Откуда мне знать, барыня, голубушка? Я знаю об этом не больше вашего!..
– Одним словом, твои подозрения ни на чем не основаны.
Антип рассыпался фальшивым угодливым смехом.
– Ни на чем, барыня, голубушка! Ровным счетом ни на чем!..
– Тем не менее ты сам только что говорил…
Старик глубоко поклонился Софи, раскинув руки и выставив вперед ногу с упертой в пол пяткой и приподнятым носком:
– Только что я был не в своем уме! А теперь стал в своем, барыня, голубушка! Если вы считаете, что Владимира Карповича убили эти трое мужиков, значит, на самом деле они и есть убивцы, и правильно, что их отправили на каторгу! Всем только лучше от этого!
– А может быть, они защищались? – пошла на уступки Софи.
– От кого защищались?
– Ну, к примеру, если их господин первым ударил их…
– Должно, так оно и было! Он их первым, значит, ударил, а они в ответ – раз, и свернули ему шею! Смотреть после этого на него, наверное, радости было мало! Весь прямо-таки посинел! И язык вывалился!..
Теперь Антип, потирая руки, так и сыпал словами. Выражение его лица стало одновременно кровожадным и опасливым.
– Если бы только и с сыном могло случиться то же самое, что и с отцом! – помолчав, прибавил он.
– Да ты что говоришь-то, Антип! Ну-ка, замолчи! – прикрикнула на старика Софи.
Ей казалось, что она бредет по зыбкой, неверной болотистой, уходящей у нее из-под ног почве. И больше всего было досадно, что нельзя расспросить Сережу об истинных обстоятельствах убийства его отца так, чтобы он ни о чем не догадался, не понял, что ею получены от крестьян какие-то новые сведения. Антип, будто почувствовав нерешительность Софи, предостерег дребезжащим голосом:
– Вы, барыня-матушка, только никому не передавайте того, что я вам рассказал! Да это все и неправда на самом-то деле! Подлое вранье крепостных людишек! И про грозу даже и не думайте больше, забудьте! Гроза, она просто так началась, случайно! А истинная правда в том, что нашего доброго барина удавили злые, дурные мужики, и этим дурным мужикам теперя всей жизни не хватит, чтобы искупить грех!
Софи вышла из Антиповой избы окончательно растерянная, в полном уже смятении. Коляска тем временем вернулась за ней в деревню. На улице было темно, холодно и сыро. Кучер Давыд помог хозяйке взобраться на сиденье, закутал ей ноги пледом. Всю дорогу до дома лошади барахтались в грязи, с трудом вытаскивая ноги. Наконец за голыми ветками показались освещенные окна дома.
За ужином Сережа упорно хранил молчание, держался чопорно, натянуто. Лицо его было строгим и замкнутым, движения сдержанными, медлительными. И только после того, как они с Софи перешли в кабинет и остались вдвоем, он дал волю своему негодованию.
– Неужели, тетушка, вам так уж необходимо было остаться в деревне? – спросил он.
– Я же говорила вам, Сережа, что у меня там дела, – ответила она, развертывая вышивку.
– Дела? Какие у вас могут быть дела с мужиками? Ох, тетушка, тетушка, слишком сильно вы мужиками интересуетесь! Уверен: они Бог знает чего вам нарассказали после этой грозы! Надо же, гром и молния прямо посреди панихиды! А они до того тупые и безмозглые, что, несомненно, сочли все это проклятием Господним!..
– Да оставьте вы их!.. Что с них возьмешь: простые, наивные люди!..
Сережа не мог усидеть на месте, он стал расхаживать перед ней взад и вперед. Затем остановился и резко, почти грубо произнес:
– Не старайтесь их оправдать, тетушка! Я знаю, что они меня ненавидят, как ненавидели моего отца и моего деда, как всегда будут ненавидеть тех, кто станет им приказывать! Чем более мягким выказываешь себя в обращении с этими скотами, тем более они делаются требовательными и беспокойными!..
– Я в прежние времена очень много занималась крепостными крестьянами, и мне не кажется, будто я внесла замешательство в их умы или посеяла смуту!
– А мне рассказывали совершенно другое! Насколько я знаю, вы расписывали крестьянам радости свободы и республиканского равенства!
– Не знаю, кто наговорил вам эти глупости, но во времена Михаила Борисовича, по крайней мере, мужики ни разу не подняли мятежа, подобного тому, который стоил жизни вашему отцу!
Сережа вскинул голову. Ноздри у него раздулись и побелели.
– Мой отец погиб не во время мятежа, он был подло убит тремя негодяями! Трое на одного! Мужики на барина!
– А разве не он сам подтолкнул мужиков к этому своими бесчинствами?
– Прошу не оскорблять память моего отца!
– Но вы ведь сами говорили мне, что Владимир Карпович крайне жестоко обращался с крепостными!
Племянник уставился на нее и, видимо не найдя от ярости вразумительного ответа, проворчал:
– Я ни перед кем не намерен отчитываться!
– Я тоже, – холодно ответила Софи. – Тем не менее вы, Сережа, требуете у меня отчета.
Племянник усмехнулся.
– Просто я ни на минуту не забываю о том, что это поместье столько же принадлежит вам, тетушка, сколько мне. В соответствии со странными завещательными распоряжениями моего деда, я даже не могу выкупить вашу долю. Имение со всеми землями должно оставаться общей собственностью, в нераздельном владении, до смерти кого-то из нас. Если я умру первым, вы унаследуете все. Если же вы…
– К чему вы клоните? – прервала его Софи.
– А вот к чему, и это очень важно: несмотря на то, что в этом деле вы обладаете равными правами со мной, вы всего-навсего высланная особа. И губернатор Пскова поручил мне надзор за вами. Следовательно, вы должны подчиниться моей воле. Как ни неприятно вам это слушать, драгоценная тетушка, но я облечен правом запрещать любые ваши действия, которые покажутся мне подозрительными. Так вот: помимо всего прочего, мне не нравится, что вы разъезжаете из одной деревни в другую под предлогом благотворительности. Русскому крестьянину нет дела до французской политики. Несчастья, причиной которых вы уже сделались, распространяя революционные теории, должны были бы побудить вас вести себя более скромно. Сидите-ка лучше дома, тетушка, так будет полезнее и приятнее всем!
Софи чуть было не вспылила, но все же сумела овладеть собой и с устрашающей мягкостью произнесла:
– Сережа, вам не кажется, что вы переходите границы, забываете о том, кто я такая и откуда прибыла!
– Вы прибыли из Сибири, где жили среди политических заключенных, а это для меня весьма дурная рекомендация! Я не хочу и – повторяю! – законно и любой ценой воспрепятствую тому, чтобы вы распространяли ваши взгляды среди каштановских мужиков! При всем моем уважении к вам, тетушка, я принял решение управлять поместьем так, как считаю нужным. Довольствуйтесь, как вам уже предлагалось, домашним хозяйством, и мы останемся добрыми друзьями…
Грубость выходки племянника ошеломила Софи. Сережа никогда раньше не говорил с нею так дерзко. Почему же именно сегодня он устроил это объяснение с угрозой наказания, чем вызвано столь внезапное проявление властности? Можно подумать, он хотел раз и навсегда отнять у нее возможность действовать, словно боялся, оставив ей свободу, утратить всякую власть и над ней, и над мужиками. Она наблюдала за молодым человеком с жадным любопытством. Неужели ей и правда могло когда-то показаться, будто он похож на Николая? Между этими двумя людьми не было, нет, да и не может быть ничего общего – ровно ничего, если не считать лепки лица и цвета волос. Сережа украл маску своего дяди, чтобы прикрыть ею лицо, но быстрые темные глаза его выдавали: Софи легко читала в них ту же злобу и ту же двуличность, какие распознала когда-то в чертах Владимира Карповича Седова. Укрепившись в желании противостоять «тирану», она сухо сказала:
– Вот что, Сережа, наверное, вам следовало бы уже понять, а коли понять не можете, просто запомните: не в моих привычках склоняться перед угрозами. Особенно когда человек, пытающийся мне угрожать, – мальчишка двадцати пяти лет, мой собственный племянник. Я здесь у себя дома. И буду поступать так, как мне заблагорассудится!
Наступило молчание. Софи немного отдышалась и продолжила с насмешливой улыбкой:
– Если вам это неприятно, вы всегда можете пожаловаться губернатору. Кто знает, может быть, утратив надежду меня образумить, он по вашей просьбе отправит нарушительницу обратно в Сибирь? Только хочу сразу же заявить вам и о том, что подобная перспектива нисколько меня не пугает!
Когда она умолкла, Сережа некоторое время помолчал, ничем не выдавая овладевших им чувств, затем его лицо оживилось, взгляд загорелся и он самым любезным тоном проговорил:
– Не надо сердиться, тетушка… Мы обречены на то, чтобы жить вместе под этим кровом, и я уверен, что в конце концов непременно поладим между собой. И сейчас я всего лишь прошу вас предупреждать меня, когда соберетесь прогуляться по окрестным деревням.
Софи покачала головой.
– Нет, я не стану предупреждать вас об этом, Сережа. Я буду ездить куда захочу и когда захочу в пределах пятнадцати верст от Каштановки, поскольку именно такие границы определены мне правительством…
Сережа присел на ручку кресла и опустил голову. Он выглядел побежденным, и все же Софи сознавала, что племянник ушел в себя лишь для того, чтобы, собравшись с силами, затем успешнее пойти в новую на нее атаку. После долгой паузы он зевнул, потянулся, потрещал суставами гладких пальцев и пробормотал:
– Я уже говорил вам, что завтра утром еду в Псков?
Софи с трудом сдержала улыбку. Несомненно, племянник отправляется в город ради своих жалких еженедельных развлечений. Что ж, это хорошо: может быть, вернется умиротворенным и образумившимся.
– Если вам надо что-нибудь купить в городе, я в полном вашем распоряжении, – продолжал юноша.
– Благодарю вас, Сережа, не нужно, – вежливо ответила Софи. – Дело в том, что я сама на днях собираюсь в город.
Он поглядел на тетушку исподлобья, поднялся, проворчал: «Спокойной ночи!» – и вышел из комнаты.
5
Рано утром Сережа верхом уехал в Псков. Когда всадник скрылся за поворотом аллеи, Софи сразу почувствовала себя свободнее. Она не хотела признаваться самой себе в том, что грубое обхождение с ней племянника производит на нее сильное впечатление, однако не могла отрицать, что в его отсутствие ей дышится легче. Каждый раз, как молодой барин уезжал, дом словно пробуждался, словно встряхивался, освобождаясь от гнета. Двери хлопали, со стороны служб доносились раскаты смеха, дворовые детишки гонялись друг за дружкой по широкой лужайке…
Одевшись с помощью повеселевшей Зои, Софи решила на этот раз съездить не в Шатково, а в другие деревни, которые она в последнее время немного забросила. Распахнув окно, она крикнула проходившему мимо слуге, чтобы закладывали для нее коляску.
Прошло полчаса. Софи заглянула в конюшню и убедилась, что коляска не готова. Более того: кучер Давыд даже и не думал собираться в дорогу.
– Тебе что, не сказали, что мне надо ехать? – рассердилась Софи. Давыд попятился, его толстое бородатое лицо перекосилось от страха.
– Сказали, барыня, – пробормотал он.
– Так чего ты ждешь, почему не запрягаешь?
Двое конюхов, сгребавших сено, испуганно вжались в стенку, еще один спрятался за крупом коня, которого в это время чистил.
– Никак невозможно, барыня! – сказал Давыд.
– Почему?
– Молодой барин запретил.
Софи поначалу обезоружил ответ кучера, и она едва ли не онемела, но очень скоро возмутилась.
– Когда я что-нибудь приказываю, мой племянник не может этого отменить! – закричала она. – Я – ваша госпожа!
– Спору нет, барыня.
– И ведь вы – вы все – до этого дня мне повиновались? Исполняли любые мои распоряжения?
– Да, барыня.
– Ну, так что же? Что изменилось? Приказываю заложить коляску! И побыстрее!
Давыд вздохнул, длинно и так глубоко, что казалось, легкие у него вот-вот разорвутся, не выдержав напора, украдкой поглядел на конюхов и понурился. Борода веером развернулась у него на груди.
– Давыд, ты слышал, что я сказала? – громко повторила Софи.
Ответа она не дождалась. Кучер застыл и отупел, словно в голову ему залили свинец. Софи поняла, что сегодня ничего не сможет добиться от этих перепуганных людей.
– Прекрасно, – произнесла она. – Что ж, обойдусь без вашей помощи.
Сорвав со стены сбрую, она взнуздала первую подвернувшуюся лошадь, закрепила ремни, как не раз делали у нее на глазах другие, втолкнула коня в оглобли коляски, затянула подпругу, поправила постромки… Кучер и конюхи застыли на месте и, окаменев от ужаса, круглыми глазами следили за разгневанной барыней. Когда она села на место кучера, Давыд простонал:
– Простите нас, барыня!
Софи, не ответив, щелкнула кнутом, конь пустился шагом по аллее, затем ускорил бег. Коляску жестоко трясло, одной рукой Софи правила, другой ей приходилось удерживать большую соломенную шляпу с лентами, которая поминутно грозила слететь с головы. Дорогу развезло, кругом были сплошные лужи и грязь, из-под колес во все стороны летели комья желтой глины. По размокшим полям вяло передвигались туманные фигуры мужиков. Чем они могут там заниматься в плохую погоду? Софи поочередно заехала в Черняково, Крапиново, Болотное, побывала даже в самых маленьких деревушках. Повсюду царила одна и та же атмосфера тоски и порядка, тревоги при внешнем благополучии. Сережа мог гордиться своими достижениями: дисциплина, которую он так усердно насаждал, принесла плоды, все его крестьяне уже – без введения униформы – походили один на другого… Переходя из одной избы в другую, Софи напрочь позабыла про обед; в середине дня она решила доехать до Пскова, чтобы купить кое-какие лекарства, которые могут ей понадобиться зимой, когда дороги завалит снегом и Каштановка окажется отрезанной от остального мира.
Ловко управляя коляской, она к трем часам добралась до города. Над мокрыми крышами опускались сумерки, моросил дождь. Главная улица превратилась в канаву, полную черной тины, поверх которой были набросаны охапки соломы. В аптекарской лавке горели масляные лампы, на стенках склянок дробились блики. Пока провизор обслуживал Софи, та услышала, как у нее за спиной открылась дверь, и, обернувшись, увидела крупную женщину в украшенной перьями шляпе и ярко-синем пальто с черной отделкой. Новая посетительница величественно ступила за порог, и Софи, после краткого мгновения неуверенности, испытала неприятное чувство, узнав в ней Дарью Филипповну. До чего же она постарела и растолстела! Глаза совсем спрятались между валиками рыхлой плоти. По обеим сторонам ротика-вишенки свисают пухлые щеки. Дышит тяжело, да оно и неудивительно: живот туго-натуго затянут корсетом, а пышная грудь словно в латы закована. Софи, как ни старалась, не могла поверить, что ее Николя был когда-то любовником этой дородной дамы. Что же делать? Встречи избежать невозможно. Лучше всего было бы ограничиться кратким и сухим приветствием… Но, пока она раздумывала над тем, какую линию поведения выбрать, Дарья Филипповна, заметив знакомую, расцвела улыбкой и протянула ей обе руки. Софи напряглась и тоже попыталась улыбнуться. Непринужденность этой женщины ее изумляла. Единственное возможное объяснение – Дарья Филипповна воображает, будто Софи так никогда и не узнала об измене мужа. Открыть ей глаза? Но зачем? К чему ворошить былое? Вся эта несчастная история закончилась так давно, столько лет прошло!..
– Дорогая, дорогая моя! – воскликнула Дарья Филипповна. – Вы даже представить себе не можете, как я разволновалась, увидев вас! Я знала, что вы вернулись, и как раз собиралась написать вам на днях, чтобы зазвать к себе в гости! И уж теперь, когда вы сами мне попались, я вас не отпущу! Вы приехали в Псков за покупками? И я тоже! Так давайте дальше пойдем вместе!..
Настырной даме с ее шумной приветливостью почти удалось победить настороженность Софи: что ж, пусть и нехотя, но придется позволить Дарье Филипповне ходить с ней вместе по лавкам. Иногда Софи казалось, будто вдали промелькнула фигура Сережи, и тогда она спрашивала себя, что подумает племянник, увидев ее рядом с этой принаряженной сорокой. Впрочем, мало вероятности встретить его на улице: он ведь не для того приезжал в Псков, чтобы бесцельно прогуливаться…
В конце концов, обе женщины очутились в швейной мастерской у Тамары Ивановны. Портниха оказалась горбуньей, да к тому же слегка косила, но руки у нее были поистине золотые. Дарья Филипповна примерила малиновое шелковое платье – одному Богу ведомо, зачем оно ей понадобилось, поскольку, по собственному ее признанию, она никогда не выезжала и нигде не бывала. Софи не купила ничего, но пообещала прийти снова и что-нибудь себе заказать. После примерки Тамара Ивановна предложила обеим дамам перейти в заднюю комнату, где постоянно кипел самовар – на случай, если заказчицам захочется выпить чашку чая. Софи, уставшая после долгой прогулки, охотно согласилась. Налив чай обеим посетительницам, портниха оставила их наедине, поскольку у нее была срочная работа.
На улице уже совсем стемнело. Маленькую комнатку, где пахло крахмалом, освещала масляная лампа под зеленым абажуром с бахромой. Самовар, увенчанный пузатым чайником, пел свою песенку. На стенах теснились картинки, вырезанные из французских модных журналов. Стулья были покрыты чехлами. Дарья Филипповна, блаженно вздыхая, прихлебывала чай, но успевала между двумя глотками засыпать Софи вопросами, которые доказывали, что она принимает близко к сердцу испытания, выпавшие на долю декабристов. Толстуха была глупа, но, бесспорно, добросердечна.
В течение всей беседы Дарья Филипповна то возмущалась, то огорчалась и поминутно принималась стонать: «Ах, Боже мой! Какие жестокие страдания вам довелось перетерпеть, моя дорогая!» Она непременно хотела знать, как умер Николай, и расплакалась, слушая простой рассказ Софи.
– Бедненький! Такой веселый, такой беспечный, такой храбрый! Не могу в это поверить! Простите меня, но я никак не могу в это поверить!..
Она всхлипывала, сморкалась в платок. Пух на ее подбородке дрожал над нарядным воротничком. Две женщины за самоваром, горюющие по одному и тому же мужчине – удивительно, должно быть, на сторонний взгляд… Но как раз у законной жены глаза оставались сухими. Софи внезапно осознала, до чего же нелепо все это выглядит, и теперь выставленная напоказ печаль Дарьи Филипповны потихоньку начинала ее раздражать. Правда, та, словно испугавшись, как бы не выдать свою тайну, вдруг перестала стенать, налила себе еще одну чашку чая и сказала спокойно:
– Могу себе представить, какое волнение вы испытали, вновь увидев Каштановку! Конечно, многих людей недостает в тех местах, где когда-то вы были так счастливы… Однако обстановка, по крайней мере, не изменилась, а в нашем возрасте нет большего утешения, чем прогулка среди воспоминаний!
Слова «в нашем возрасте» рассмешили Софи, которая прекрасно знала, что моложе собеседницы, по крайней мере, лет на десять.
– Должно быть, вы немало удивились, увидев перед собой совсем взрослого племянника! – продолжала между тем Дарья Филипповна. – Вы ведь, можно сказать, совсем его не знали!
– Да, ко времени моего отъезда из Каштановки Сереже было всего несколько месяцев от роду.
– Ах, как же он хорош собой! Очень, очень хорош! Но такой дикарь! Его редко можно встретить в городе. Знаете, я нахожу, что он очень похож на Николая!
– Внешне – да, – согласилась Софи довольно сухо.
Дарья Филипповна похлопала глазами и горестно вздохнула.
– Да, конечно, вы правы. Разумеется, по характеру Сергей Владимирович – совершенно другой человек. А вы хорошо с ним ладите?
– Более или менее, – осмотрительно ответила собеседница.
– Говорю так, поскольку знаю, что мальчика воспитывали в понятиях, которые явно не имеют с вашими, ну, просто ничего общего!
– Я уже заметила это, – не сдержала вздоха Софи. Правда, тут же взяла себя в руки и прибавила: – Но мне не свойствен фанатизм.
– А вот ему – свойствен!
– Молодость… В его возрасте это естественно! Сережа всего лишь повторяет то, что привык слышать. Он очень любил отца…
– Не думаю, – покачивая головой, возразила Дарья Филипповна. – Они слишком часто спорили.
– Из-за чего? – искренне удивилась Софи.
Услышав, что собеседница призналась в полном своем неведении, Дарья Филипповна так и загорелась радостью. На ее лице появилось довольное выражение: наконец-то она может с кем-то поделиться интереснейшими сведениями!
– Как, разве вы не знали? – полушепотом спросила она. – Всегда из-за одного и того же! Из-за Каштановки! Вы меня понимаете?..
– Нет. Я нахожу, что имением прекрасно управляют, что оно прекрасно содержится. Куда лучше, чем во времена моего свекра…
– Разумеется! Но все это происходит благодаря вашему племяннику! Только благодаря ему!.. Да это же совершенно очевидно!.. Вы ведь знали Владимира Карповича!.. Он был заядлый, азартный игрок и всенепременно, если бы только мог, продал бы поместье ради удовлетворения своих прихотей. До тех пор, пока Владимир Карпович оставался опекуном мальчика, он (во всяком случае, так мне рассказывали) пользовался этим: то потихоньку сбудет с рук пару-тройку крестьян, то продаст по дешевке урожай на корню, то займет денег под огромные проценты. Достигнув совершеннолетия, Сергей Владимирович потребовал у него отчета. Дальнейшее было неизбежно. Между отцом и сыном начались жестокие споры. Говорят, громкие голоса слышны были даже в службах! Я, по совести говоря, считаю, что прав был сын. Знаете ли вы, какая у него страсть к земле? Месяц назад он снова захотел сторговать у меня три деревни, прилегающие к вашему имению. Я отказалась их продать, потому что для меня тоже священно то, чем я владею, и я свое достояние бережно храню! Я сказала «нет», но про себя подумала: «Молодец юноша!»… Если бы только мой Васенька хоть немного походил на него!.. Но мой-то сынок нисколько не интересуется нашей милой Славянкой… Он живет в моем доме, словно в гостинице, живет старым холостяком, окружив себя книгами… Ах, как это меня удручает!.. К счастью, дочки дарят мне все радости, в каких отказывает сын… Они живут в Москве… Одна замужем за…
И Дарья Филипповна принялась рассказывать о семейных делах, а Софи – равнодушно слушать ее, отрешившись от происходящего подобно камню, обтекаемому потоком речи. Время от времени из ровного гула выныривали отдельные слова: «Моя вторая дочь… Мой зять… Мои внуки…» Услышав их, Софи невольно думала: «Счастливица она, эта Дарья Филипповна… У нее настоящая, большая, многолюдная, дружная семья. И сама она – настоящая женщина, исполнившая свое предназначение: давать жизнь. А я? У меня никого нет, кроме Сережи. Но что за человек Сережа?..» Чем дольше Софи об этом думала, тем больше нарастала в ней тревога. Дарья Филипповна, заметив, что собеседница погрузилась в размышления, тронула ее за руку.
– Мой сын был бы так счастлив с вами увидеться!
– Я тоже рада была бы повидать Васю, – уклончиво ответила Софи.
Голубые глаза Дарьи Филипповны заблестели от удовольствия.
– Вы непременно должны приехать к нам на чай как-нибудь на днях! Следующий четверг вам подходит?
Поначалу Софи хотела отказаться: очень трудно было забыть о том, что Николай когда-то дрался на дуэли с Васей Волковым. И хотя впоследствии старинные друзья более или менее помирились, ей было слишком тяжело вспоминать об их ссоре. Однако любопытство уже пробудилось, и она неожиданно для самой себя ответила:
– В следующий четверг? Хорошо… Благодарю вас, Дарья Филипповна.
– Будем только мы с сыном, обещаю вам! А вы уже виделись с кем-нибудь из прежних знакомых?
– Ни с кем. Да я и не спешу.
– Да, да, вы совершенно правы! Пусть хорошенько потомятся! А знаете, дорогая, вы нисколько не изменились! Мне кажется, будто вы только вчера нас покинули! Не то что я! Стоит только посмотреться в зеркало – и кажется, будто я вижу перед собой свою покойную матушку!
Допив чай, Дарья Филипповна поставила чашку, снова вытащила из сумочки кружевной платочек, утерла пухлые губы. Софи посмотрела в окно и с удивлением обнаружила, что за стеклами непроглядная тьма. Должно быть, уже седьмой час, а ей ведь предстоит проделать долгий путь! Дарья Филипповна побранила ее за то, что она приехала одна, без кучера. Софи из гордости ответила, что ей нравится самой править лошадьми.
– Ах, Софи, вы очень неосторожны, – заметила Дарья Филипповна. – Хотите, велю моим людям вас проводить?
Софи отказалась. Обе женщины вышли на улицу и там распрощались. Дарье Филипповне предстояло сделать еще несколько визитов, Софи же храбро села в коляску и поехала. Когда последние дома города остались позади, ей показалось, будто стало еще темнее. Пахло грибами и горелым деревом. У коляски не было фонаря, однако лошадь хорошо знала дорогу и уверенно шла наугад. Софи, напряженно вглядываясь в ее танцующую тень, поочередно восстанавливала в памяти события дня и все больше злилась на Сережу, который запретил Давыду исполнять ее распоряжения.
Только сойдя на землю у крыльца, она почувствовала, как сильно устала за день. Встретивший барыню мальчишка взял коня под уздцы, чтобы отвести в конюшню. Вокруг дома царила непривычная тишина. Окна кабинета были темными. В прихожей никого. Однако на вешалке висели Сережины пальто и шляпа: значит, племянник уже вернулся из Пскова и Софи сможет высказать ему свое негодование. Только сначала надо умыться и переодеться.
Поднявшись к себе в комнату, она кликнула Зою, чтобы та помогла хозяйке сменить платье. У горничной глаза были красные, она прерывисто дышала.
– Что с тобой? – спросила Софи. – Ты плакала?
– Нет-нет, барыня, – сказала Зоя жалобно.
И ее круглый, словно яйцо, подбородок продолжал судорожно подергиваться.
– Голубушка, я же вижу, что плакала, – возразила Софи. – И ты знаешь, мне можно все рассказать. Наверное, из-за мужа?
– Да, – всхлипнула горничная.
– Давыд плохо с тобой обошелся? Он тебя побил?
– Его самого прибили!

0

24

– Кто его прибил?
– Господские люди, только что… Барин приказал… Как раз перед вашим приездом… Пятьдесят ударов розгами… У него вся спина в крови… Пластом лежит…
Софи нахмурилась. После недолгого затишья ярость снова закипала в ее душе.
– За что высекли Давыда? – глухо проговорила она.
Зоя отвела глаза.
– Из-за вас, барыня.
От изумления Софи так и осталась стоять с раскрытым ртом.
– Из-за меня? – справившись наконец с удивлением, но по-прежнему не веря своим ушам, пробормотала она. – Быть такого не может!
– А вот и может, барыня. Давыд мой должен был помешать вам уехать по деревням. А он не сумел вас остановить. И тогда молодой барин приказал высечь его, прямо посреди двора…
В наступившем молчании Софи едва не утратила власти над собой. Мысли бешено метались в голове. Она слышала, как пульсирует ее собственная кровь.
– Молодой барин и конюхов велел высечь, – продолжала Зоя. – Только умоляю вас, барыня, миленькая, не говорите хозяину, что я пожаловалась! Он рассердится и все выместит на нас! В конце концов, ничего такого страшного не случилось, и Давыд скоро поправится! Он крепкий, несмотря на возраст!
– Нет-нет, на этот раз племянничек хватил через край! – бормотала Софи, обращаясь к себе самой.
Она нервными движениями застегнула пуговицы на платье и бросилась вон из комнаты. Лестница задрожала под ее ногами. Уверенная в том, что Сережа у себя в кабинете, она вихрем влетела туда, на минутку замерла в растерянности посреди темной и пустой комнаты, затем выбежала за дверь и принялась озираться. Скучавший в прихожей слуга обратился к ней:
– Если молодого барина ищете, так он у себя в комнате.
Софи снова поднялась по лестнице, прошла по коридору в обратном направлении и постучалась у дверей Сережи.
– Заходите, – произнес любезный голос.
Племянник сидел перед маленьким письменным столом и перебирал бумаги. Халат из золотистой парчи окутывал молодого человека до щиколоток. При виде тетушки он поднялся, затянул потуже шнурок, которым был подпоясан халат, и вопросительно уставился на гостью, решившую посетить его в столь неурочный час. Софи, еще не отдышавшись после того, как стремительно взлетела по лестнице, гневно выкрикнула:
– За что, извольте объяснить, вы приказали высечь Давыда?
Брови Сережи поползли вверх по лбу.
– Я отдал ему определенные распоряжения, тетушка.
– Разве он их не выполнил?
Племянник едва приметно улыбнулся. Должно быть, он предвидел эту сцену и втайне наслаждался тем, что сохраняет спокойствие в присутствии донельзя разъяренной женщины.
– Вы ведь смогли уехать, несмотря ни на что, – сказал он. – Стало быть, Давыд провинился. Да успокойтесь, тетушка, хорошая порка мужику никогда вреда не причиняла. Наоборот, порка усиливает кровообращение, которое от природы у него замедленное. Разумеется, злоупотреблять подобным средством не стоит. Но ведь только от вас одной зависит, чтобы все на этом и закончилось! Если согласитесь с моими предписаниями, ни кучера, ни конюхов больше никто не тронет. Зато если станете повторять свою выходку, мне придется снова и снова наказывать их розгами. Я категорически настаиваю на том, чтобы у меня в доме во всем сохранялся порядок. Чтобы всякая вещь и всякий человек находились на своем месте, где им положено быть. Поскольку вы так любите крепостных, вам следует доказать, что можете ради них слегка поступиться своей независимостью. И я уверен, что вам, тетушка, такой милосердной, легче будет посидеть дома, чем думать о том, что из-за вас этим несчастным до хребта обдирают спину!..
Софи слушала племянника с ужасом и омерзением. Ни одно из оправданий, которые она прежде находила для Сережи, не смогло устоять перед этим его спокойным изъявлением лютой злобы. Презрительно взглянув на юношу, она произнесла, отчетливо выговаривая каждое слово:
– Клянусь вам, Сережа, что бы ни случилось, вы больше и волоска на голове ни у одного своего мужика не тронете!
– Советую вам, тетушка, не торопиться с клятвами. Но до чего же вы плохо меня знаете!
– Это вы плохо меня знаете! Я ни за что не поддамся на ваши запугивания! А если вы сделаете то, что собираетесь, я небо и землю переверну, я дойду до губернатора!
– Пешком? – ехидно поинтересовался Сережа.
– Да, пешком, если потребуется! Несколько верст меня не испугают. Я расскажу властям о том, как вы обращаетесь со своими крепостными!..
Охваченная негодованием, она уже и сама не понимала, что говорит, но внезапно умолкла, заметив, как что-то дрогнуло в Сережиных глазах. Словно, сама о том не догадываясь, она затронула уязвимое место. Однако замешательство это длилось не более мгновенья: не успела она осознать, что происходит, как племянник уже справился с собой.
– Вы что же, драгоценная тетушка, воображаете, будто губернатор станет вас слушать? – усмехнувшись, спросил он.
– Я уже заставляла выслушивать меня и более важных особ, чем псковский губернатор, – ответила Софи.
– Неужто на каторге?
– И в Санкт-Петербурге тоже! Да один только факт, что мне удалось вернуться из Сибири, разве не доказывает вам, до какой степени я упряма? И впредь я не постесняюсь использовать все свои связи ради того, чтобы в этом доме считались с моими правами!
– Никто ваших прав и не оспаривает, – внезапно успокоившись, сказал Сережа.
– Как бы не так! Вы посмели отдать приказ моим людям не исполнять моих распоряжений! Вы подвергаете их пыткам, чтобы добиться покорности! Вы используете их для того, чтобы держать меня в заточении! Напоминаю: Каштановка принадлежит мне столько же, сколько вам! То, что происходит здесь, мне не нравится, нет, больше того, то, что происходит здесь, приводит меня в негодование! Я обо всем сообщу полиции!..
Когда она, задохнувшись и истощив запас угроз, прервалась, Сережа выглядел чуть бледнее обыкновенного. Уголки губ у него опустились книзу. Взгляд блуждал.
– Вы так долго прожили среди каторжников, тетушка, – пробормотал он, – что утратили представление о том, какое расстояние должно отделять крепостного мужика от его господина!
Слишком уставшая для того, чтобы продолжать спор, Софи смерила племянника презрительным взглядом, повернулась и быстро вышла из комнаты, хлопнув на прощание дверью.
В своей спальне она застала плачущую Зою.
– Успокойся, – сказала Софи. – Отныне вы под моей защитой. Ничего плохого с вами больше не случится.
Она старалась излучать радостную уверенность, но в действительности далеко не была уверена в том, что сможет защитить своих людей от жестокого обращения с ними: ведь без этого, кажется, просто жить не может совладелец Каштановки. И если завтра Софи снова в одиночестве поедет кататься, Сергей – хотя бы из уязвленной гордыни, ради грубого доказательства своей силы – способен привести угрозу в исполнение. А Софи, несмотря на все, что она ему наговорила, не думала, что и в самом деле отправится в Псков жаловаться губернатору, – скорее всего, тот вообще откажется ее принять: слишком новый человек госпожа Озарёва в этих краях, и вдобавок уж на очень плохом она счету! Надо подождать более удобного случая, для того чтобы мериться силами с племянником. В молодости она пренебрегла бы подобными расчетами, бросилась бы вперед очертя голову, но теперь приходилось считаться и с усталостью собственного тела, и с предостережениями рассудка. Теперь, чтобы лучше подготовиться к броску, следует притвориться, будто она отказалась от борьбы. Соперник у нее слишком опасный. Настоящее чудовище, копия папаши, вот только Сережа еще ужаснее старшего Седова, поскольку скрывает черствое сердце за красивой внешностью. Сев перед туалетным столиком, Софи погляделась в зеркало. Лицо осунулось, под глазами легли темные тени. Может быть, она напрасно приняла приглашение Дарьи Филипповны? Нет! В ее положении она не может позволить себе разочаровать человека, так доброжелательно к ней настроенного. Тем более что она сейчас как никогда нуждается в союзниках, в помощи! Софи распустила волосы. Мысли ее путались и рассыпались так же, как эти пряди. Зоя взяла со столика гребень и щетку.
– Как странно, – произнесла Софи, – что ты замужем за Давыдом… Он ведь, по меньшей мере, лет на двадцать тебя старше?
– На двадцать семь, – уточнила Зоя.
– И давно ли ты стала его женой?
– Три года назад покойный барин заставил за Давыда выйти.
– Как это – заставил?
– Да я-то другого совсем любила… Петю, кузнеца нашего… Но Владимиру Карповичу это не понравилось… И он женил моего Петю на беззубой старухе, согнутой в три погибели, а меня отдал за Давыда… Ой, барыня, милая, я тогда так плакала, так плакала, все глазоньки свои выплакала!.. А потом понемножку привыкла… Давыд ведь не злой… Не пьет он и на руку не тяжел… Вот только бывает, когда наступит вечер или жара стоит, – у меня прямо душа из тела рвется!..
Зоя горестно вздохнула и медленными движениями принялась расчесывать волосы Софи.
* * *
Вечером было принято великое решение: Софи спустилась к ужину, весьма тщательно одетая и невозмутимо спокойная. Она не хотела выглядеть так, словно хоть сколько-нибудь уступила запугиваниям племянника. Тот, казалось, сумел оценить по достоинству новый способ бросить ему вызов. Он также оделся с особым тщанием, словно своей элегантностью надеялся стереть воспоминание о невежливых речах, которые держал так недавно. Сидя по обе стороны длинного стола, при свете свечей, мерцающими огоньками отражавшихся в хрустале, они словно праздновали начало междоусобной войны. Все время, пока длился торжественный и мрачный ужин, Софи сидела молча и чопорно, она едва прикасалась к еде и не глядела на сотрапезника.
Выйдя из-за стола, тетка с племянником, как обычно, перешли в кабинет, Софи взялась за вышивку. Она решила, что уйдет в спальню только после того, как высидит внизу приличное время. Мирно расположившись в кресле, она протягивала иголку сквозь канву, и под ее рукой постепенно, стежок за стежком, вырисовывался зеленый листок. Сережа, устроившись напротив, перелистывал газету. От изразцовой печки веяло жаром, потрескивали дрова. В темном парке лаяли сторожевые псы. «Он – единственное существо на всем свете, которому мне совершенно нечего сказать!» – с грустью подумала Софи.
Молчание в конце концов сделалось таким тягостным, что Сережа, не выдержав, проворчал:
– Хотите знать, какие новости из Франции? Восемнадцатого числа прошедшего месяца скончался один из ваших писателей, господин Оноре де Бальзак… Принц-консорт покинул Париж и отправился с визитом в западные департаменты… Снова обсуждается закон о депортации, принятый вашим Законодательным собранием… Что ж, тетушка, выходит, не только в России существуют каторги?
Софи не ответила. Выждав паузу, Сережа снова заговорил:
– Как видите, я получаю французские газеты. Те же самые, что приходили во времена моего отца, а он очень интересовался Францией! Вы в каких отношениях были с батюшкой?
Она подумала, что Сережа над ней насмехается, и поспешила ответить довольно резко:
– Вы должны знать об этом лучше меня!
– Владимир Карпович всегда говорил о вас с величайшим уважением, – сказал Сережа.
Отложив газету, он закинул ногу на ногу, склонил голову набок и прибавил:
– Мне кажется, несмотря на внешние разногласия, у нас с вами есть нечто общее.
Софи с удивлением подняла глаза от работы. Довольный произведенным впечатлением, племянник продолжал более оживленным тоном:
– Дело в том, что вы любите это имение так же сильно, как я! И так же, как и я, готовы всем ради него пожертвовать!
– Всем? – повторила она. – Вот уж ничего подобного! Я люблю людей, а не вещи. Меня привязывают к Каштановке живущие здесь люди.
– Они – одно целое с землей!
– Разве что тогда, когда речь идет о том, чтобы их продать!
Сережа нахмурился.
– Я никогда ни одного из них не продам! – с силой проговорил он. – В этом отношении я – полная противоположность моему отцу!..
Они умолкли. Дом окружал их привычными вечерними звуками. Ливень стучал в стекло. Через некоторое время Сережа небрежно проговорил:
– Друзья сказали мне, что сегодня днем вас видели в городе с госпожой Волковой.
– Да, так и есть, – подтвердила Софи.
– Странное знакомство! Вы собираетесь еще с ней видеться?
– Да.
– И когда же?
– Вас это не касается!
– Мне необходимо знать!
– Зачем?
– Чтобы отдать распоряжения кучеру!
– Не вы будете отдавать ему распоряжения, а я! Припомните-ка, что я вам говорила давеча!
Сережа расхохотался, в полумраке кабинета ярко блеснули зубы.
– Да ну что вы, в самом деле, тетушка! Неужто мы с вами передеремся из-за мелких неприятностей на конюшне!.. Если вам охота прокатиться в Славянку, чтобы повидаться с этой толстой старой сплетницей и ее тупицей-сыном, которого она держит под каблуком, – что ж, я предоставлю в полное ваше распоряжение все экипажи и всех лошадей, какие только есть в имении! Давыду будет сказано, что он должен повиноваться вам точно так же, как мне! Только прикажите – и все будет исполнено!
Племянник склонился перед ней в шутовском поклоне. Софи удивилась тому, что он так легко уступил. Подействовал ли на Сережу ее решительный тон или же он готовил ответный выпад, какого она пока и заподозрить не могла? На самом деле ее куда больше тревожила его нынешняя покладистость, чем прежняя непреклонность. Слуга внес на подносе графин с ликером и рюмки. Именно в эту минуту Софи заранее назначила себе время для того, чтобы уйти в спальню. Она поднялась и произнесла:
– Спокойной ночи, Сережа.
Он потянулся было поцеловать тетушке руку, но тетушка не дала ему времени это сделать, поспешно направившись к двери. Приостановившись на пороге, она обернулась и увидела, как племянник наливает себе рюмку, пригубливает, затем, запрокинув голову, допивает одним глотком. Какое-то смутное воспоминание мелькнуло у нее в голове. Что-то очень далекое и очень приятное, что-то неуловимое проскользнуло в памяти и скрылось. Она неотступно думала об этом, пока раздевалась, нетерпеливо подгоняя заупрямившуюся память. И только потом, лежа в постели, наконец вспомнила день, когда угощала наливкой Фердинанда Богдановича. И уснула, разнеженная этим воспоминанием.
6
В коляске, уносившей ее в Славянку, Софи пыталась убедить себя в том, что не ошиблась, приняв приглашение Дарьи Филипповны. Но ей по-прежнему было не по себе: казалось, что, отправившись в гости к этим двум так тесно связанным с историей их с Николаем невзгод людям, она снова окунается в грязь. И в то же время ее непреодолимо влекло к ним, как будто Дарья Филипповна и Вася были лучшими ее союзниками в борьбе с одиночеством. Перед глазами у нее на каждой выбоине дороги подскакивала спина Давыда. Чтобы везти барыню, кучер вырядился в лучшие свои одежды. На этот раз бояться ему было нечего: молодой барин подтвердил распоряжения хозяйки.
В сравнении с Каштановкой имение Славянка выглядело запущенным. Многие поля оставались под паром, дороги, которые никто не чинил, были все в рытвинах и колдобинах, в деревнях, стоявших по обеим сторонам дороги, избы были грязные, обветшалые, полуразрушенные, сады заполонила крапива. Дождь никак не начинался, хотя над головой давно уже нависли низкие темные тучи. Ледяной ветер свистел в облетевших ветвях. Парк вокруг господского дома, обширный, тихий и заброшенный, печальным своим очарованием напоминал осенний лес. В просвете поредевшей желтой листвы Софи увидела перед собой господский дом – деревянный, длинный, закоптившийся, с маленькими окошками и крашеными ставнями.
Коляска остановилась у крыльца, и Дарья Филипповна, в плохо сидевшем на ней жемчужно-сером платье с оборками, поспешно сбежав по ступенькам, бросилась к гостье. Оглушенная восклицаниями хозяйки дома, Софи покорно следовала за ней в столовую, где на овальном столе, помимо целых гор самых разных пирожков, вокруг сверкающего самовара выстроились хороводом еще и вазы с вареньем. Едва гостья села к столу, в комнату вошел мужчина, напомнивший ей постаревшего итальянского певца: пузатый, седеющий, большие черные глаза на толстом лице… Одет он был небрежно – в коричневую бархатную куртку и бежевые панталоны с растянутыми штрипками… У Софи защемило сердце, когда она узнала, хотя и с трудом, прежнего элегантного красавца Васю Волкова. А мать защебетала, обращаясь к нему, как к маленькому мальчику:
– Ну вот! Вот и она, Васенька! Она пришла! Ты ведь так хотел ее увидеть!
– Матушка, прошу вас!.. – угрюмо остановил Дарью Филипповну Вася.
Склонившись перед Софи, он поцеловал ей руку, сел к столу, попросил налить ему стакан чаю, некоторое время, явно томясь от скуки, слушал болтовню женщин, затем, воспользовавшись паузой, пробормотал, не поднимая глаз:
– Матушка рассказала мне про Николая… Это так ужасно!.. Я хотел сказать вам, что много думал о нем все те долгие годы, которые он провел в ссылке… О нем и обо всех, кто нашел в себе мужество пострадать за политические убеждения… Вы ведь знаете, что мне, по странному стечению обстоятельств, пришлось уехать из Санкт-Петербурга как раз накануне восстания… Неотложные семейные дела призвали меня в Псков…
– Да! Да! Неотложные и весьма, весьма важные семейные дела! – подхватила Дарья Филипповна.
– Таким вот чудесным образом я избежал наказания. Меня, правда, вызвали и допросили, но сразу же и отпустили. Однако, хотя и не был осужден, я всегда чувствовал свою неразрывную связь с теми, кого сослали в Сибирь. Я… я плакал о них… вместе с ними… И я по-прежнему преклоняюсь перед моими товарищами… Даже теперь дня не проходит без того, чтобы я не молился за них, живых и умерших… Ведь мои взгляды… мои взгляды нисколько не изменились!..
Софи с удивлением слушала жалкие речи Васи Волкова в собственную защиту. Должно быть, он стыдился того, что в последнюю минуту покинул декабристов под предлогом, в который ни тогда, ни теперь сам не верил. И вот неуклюже старается оправдаться – словно та, что нынче слушает его, воплощает в себе одной всех мужчин и всех женщин, оставшихся в Сибири. Между тем годы мирной деревенской жизни должны были смягчить угрызения совести. Все время, пока сын говорил, Дарья Филипповна с тревогой наблюдала за ним.
– Напрасно ты так горячишься, – сказала она, едва Вася умолк. – Наша милая приятельница все это знает. В каждой катастрофе бывают жертвы и бывают те, кому удается уцелеть, так разве уцелевшие когда-нибудь стыдились того, что не оказались в числе жертв? И должно ли им стыдиться?
– Замолчите, матушка! – раздраженно прикрикнул Вася. И, повернувшись к Софи, спросил:
– Был ли у вас случай поговорить обо мне с нашими общими друзьями?
– Да, конечно, – заверила она. – Мы часто говорили о вас, очень часто…
На самом деле ей казалось, что никто из декабристов никогда не интересовался судьбой Васи Волкова, не пытался ни оправдывать его, ни осуждать.
– А что товарищи говорили обо мне, сударыня?
Из милосердия Софи солгала:
– Что не лишили вас своего доверия!
– А то обстоятельство, что я не был взят вместе с ними на Сенатской площади?..
– Боже мой, никому и в голову не пришло вас в этом упрекнуть!
– Вот видишь! – торжествующим тоном воскликнула Дарья Филипповна. – Благодарю вас, дорогая моя. Вы и представить себе не можете, какое благодеяние только что нам оказали. Вася так терзается, так изводит себя всеми этими историями. Он воображает, будто…
– Ничего я не воображаю! – в ярости выкрикнул Вася. – Не вмешивайтесь, Бога ради, в дела, в которых ничего не понимаете!
Дарья Филипповна втянула голову в плечи и бросила на Софи робкий и вместе с тем заговорщический взгляд.
– А Николай? – вновь заговорил Вася. – Что Николай?.. Он не был разочарован?..
– Чем же?
– Но… как же… одним словом, тем, что меня не было рядом с ним четырнадцатого декабря?..
– Он немножко завидовал тому, что вы остались на свободе, и это все, – ответила Софи. – Видите ли, опыт каторги возвращает всякой вещи ее истинную ценность. Там внезапно понимаешь, что самое главное в жизни – никакая не теория, сколь бы благородной она ни была, но здоровье, свобода перемещаться куда угодно, такие вот простые, совсем простые понятия…
Вася с жадностью слушал гостью, выражение лица у него было напряженным.
– Стало быть, там совсем не говорили о политике? – удивился он.
– Разумеется, говорили! Но скорее по привычке, чем в силу необходимости разобраться, наконец, в истинности своих убеждений. На самом-то деле едва ли не все ваши друзья признали, что в России еще долгие годы совершенно невозможно будет установить конституционный режим…
– А вот мой Васенька стал еще более неистовым, чем прежде! – в притворно радостном порыве вскричала Дарья Филипповна. – Все читает, читает, читает – прямо без остановки!.. И одни только опасные французские книги!.. А всякий раз, как к нам приходят гости, выступает с республиканскими речами!.. Ох, он такой неосторожный, мой Васенька!.. Рано или поздно ему дадут по рукам!..
– Матушка, зачем вы так говорите? – поморщился Вася. – Вы же прекрасно знаете, что все это неправда!
– Как это – неправда? – возмутилась та. – Вспомни хотя бы тот день, когда у нас обедали почтмейстер с женой. Ты с таким жаром рассказывал им об этом французском священнике, который был куда ближе к народу, чем к папе… Как его, бишь… Какой-то Ламонне… Или Ламенне… Запамятовала…
Вася глубоко вздохнул и закрыл лицо руками – постаревший ребенок, задавленный властной и болтливой матерью. А Дарья Филипповна тотчас утихла, словно опасалась, что, если будет настаивать на своем, доведет сына до припадка. Склонившись к уху Софи, она доверительным полушепотом объяснила:
– Вася не хочет, чтобы об этом говорили, но пойдите в его комнату, и вы увидите его библиотеку! Наш общий друг Трусов, псковский предводитель дворянства, так мне и заявил: «Это настоящая бочка пороха!»
Вася поднял голову, и на его лице промелькнула невеселая улыбка.
– Да, в своем безделье я только чтением и утешаюсь. Чем больше размышляешь, тем меньше хочется действовать. Вместо того, чтобы запрещать в России политические книги, правительству следовало бы поощрять их распространение. Мы все превратились бы в мечтателей. Мы сделались бы совершенно безобидными…
Он умолк и принялся крутить ложечку в стакане с серебряным подстаканником.
– Пей, – приказала Дарья Филипповна. – Чай совсем остыл!
Он машинально повиновался.
– Самое тягостное, – продолжала она, – то, что ему совершенно не с кем обмениваться мыслями! Ну с кем ему говорить? Разве что со мной… Но я-то в таких делах мало что понимаю… А все наши друзья тут придерживаются, скорее, других взглядов… Вот Васенька и остался один… И целыми днями тоскует у себя в комнате… А ведь это нездорово, ох как нездорово!.. Вот если бы Николай Михайлович еще был среди нас!..
Толстуха всхлипнула. Вася метнул на нее гневный взгляд. Наступила тишина, и Софи почувствовала, как тяготят ее привычки этой матери и этого сына, их маниакальная озлобленность, их враждебность и их тайное согласие в лени, небрежности и чревоугодии. Рядом с Волковыми она чувствовала себя словно в присутствии старой супружеской четы, сварливой, постоянно бранящейся, но неразлучной. Вася нервно катал по скатерти хлебные катышки. Глядя на него, Софи задумалась, не повредился ли он душевно из-за неудачи восстания 14 декабря 1825 года, ареста своих друзей и собственной безнаказанности.
– Надо бы вам с вашей матушкой приехать ко мне в Каштановку, – произнесла она.
Вася вздрогнул. Его лицо с тонкими, хотя и заплывшими жиром чертами испуганно сморщилось, затем сделалось непроницаемым.
– Мне очень жаль, – проговорил он, – но это невозможно!.. Вы уж простите…
– Но почему?
– Из-за вашего племянника, Сергея Владимировича. Я не могу выносить того, как он обращается со своими людьми. В то время как подавляющее большинство помещиков, даже самые старые и отсталые среди них, чувствуют, что не могут больше эксплуатировать крепостных, как делали прежде, понимают, что идея освобождения носится в воздухе и следует к этому подготовиться самим и подготовить народ, господин Седов-младший продолжает вести себя как мелкий провинциальный тиран. Он получает садистское наслаждение от того, что до предела натягивает вожжи власти, данной ему законом. И счел бы себя обесчещенным, отказавшись даже от самой малой крупицы своих господских прав. Поглядите-ка на наших мужиков или на соседских крестьян, у Гедеоновых, у Масловых… Какая разница, на первый взгляд, между ними и свободными земледельцами? Да почти никакой! Наши мужики считают даже, будто земля принадлежит им. «Мы твои, барин, – говорят они мне, – а землица-то наша!» А как вы думаете, могут каштановские крестьяне сказать нечто подобное Сергею Владимировичу? Ни за что на свете! Они запуганы, они только и знают, что гнуть спину, они позволяют себя обирать и сечь! Животные, право слово, этот деспот превратил людей в скотину!..
Вася повысил голос почти до крика. Руки у него дрожали.
– Стоит мне вспомнить, – помолчав и переведя дух, продолжал он, – сколько выдающихся людей были сосланы в Сибирь за то, что возмечтали освободить крепостных, а затем – что двадцать пять лет спустя родной племянник одного из этих людей отправляет мужиков на каторгу ради того, чтобы спасти собственную свою шкуру… стоит мне об этом подумать, и я начинаю сомневаться: да неужто оба эти события могли произойти в одной и той же стране!
Софи поначалу не поняла смысла гневной речи соседа. Зато Дарья Филипповна явно все понимала и потому взволновалась:
– Вася, ты преувеличиваешь! У тебя нет никаких доказательств!
– Все об этом знают, только никто не решается сказать вслух! – закричал Вася, оттолкнув тарелку.
– О чем все знают? – спросила Софи.
Волков растерянно посмотрел на нее и внезапно брякнул:
– Это ваш племянник его убил!
Мир, окружающий Софи, разом утратил краски и осязаемость. На мгновение она словно повисла в пустоте. Наконец, собравшись с мыслями, она еле слышно пролепетала:
– Этого не может быть!.. Родного отца?..
– Да Сергей люто ненавидел его! – воскликнул Вася.
Софи в растерянности повернулась в Дарье Филипповне, но та закивала головой.
– Да, но я в тот раз не сказала вам… Мне не хотелось еще сильнее вас расстраивать… Может быть, напрасно и ты, Вася, об этом заговорил!
– Почему? Госпожа Озарёва должна знать обо всем!
– А сами-то вы откуда обо всем узнали? – спросила Софи.
– Ваши слуги рассказали нашему управляющему, что накануне убийства в Каштановке разыгралась чудовищная сцена. Кажется, Владимир Карпович подписал долговое обязательство, а может быть, совершил еще какой-то необдуманный поступок… В общем, что бы там ни было, сын заперся с ним в кабинете, кричал на него, оскорблял, надавал пощечин. Все слуги, столпившись в коридоре, в ужасе прислушивались к скандалу. И какое-то время спустя отец и сын, вероятно, устав выкрикивать оскорбления, успокоились и вместе выпили…
– Может быть, это всего лишь слухи, которые распускает дворня… – прошептала Софи.
– Сударыня, не бывает дыма без огня! На следующий день Владимира Карповича нашли в купальне мертвым, задушенным.
– А вдруг это всего лишь простое совпадение? Не существует ведь, насколько я понимаю, никаких вещественных доказательств, никаких прямых или косвенных улик, которые позволили бы обвинить моего племянника в убийстве… Да и потом, мужики ведь признались…
Вася злобно рассмеялся:

0

25

– Кому не известно, чего стоят признания мужиков, сделанные под угрозой кнута! Что же касается вещественных доказательств, следственная комиссия даже и не пыталась их искать! Ради спокойствия умов и поддержания порядка лучше осудить трех невиновных крепостных, чем одного преступного барина!.. Одно только не вызывает сомнений: в наших краях эта смерть никого не удивила. Более того – все давно ждали подобного финала. По-другому закончиться просто не могло!
Пока он говорил, Софи припоминала откровения Антипа. Старик ведь тоже – безусловно, юродствуя только для виду, – утверждал, будто мужики не убивали своего барина. Во внутренней тишине, какую создает предельно напряженное внимание, Софи чувствовала, почти что слышала, как ее подозрения крепнут и превращаются в уверенность. Однако она не желала поддаваться панике и искала доводы, способные противостоять охватившему ее ужасу. Дарья Филипповна тем временем положила в рот еще ложечку варенья и вздохнула:
– Ах, все это так ужасно! Но тут уж ничего не поделаешь!
– Как это – ничего не поделаешь? – снова вспылил Вася. – Должно существовать верное средство отыскать правду! Если бы я был там, на месте…
– Но вот я-то именно там, на месте, – возразила Софи, – однако ничего не могу узнать: мужики не доверяют тем, кто желает им добра. Оказалось невозможно выяснить, что они думают: уж слишком эти люди боятся, что молодой барин жестоко отомстит! Сергей скор на руку и отнюдь не милосерден!
– Наберитесь терпения, – посоветовал Волков, – языки рано или поздно развяжутся! Но вам ведь и самой наверняка кажется недопустимым то, что этих бедолаг, ничего плохого не сделавших, даже не слушая их возражений, заковали в цепи и отправили в Сибирь?
Фраза так точно выражала смятение, охватившее Софи, что ей показалось, будто она сама произнесла эти слова. Изо всех преступлений, на какие способно общество, намеренно допущенная юридическая ошибка казалась ей наиболее омерзительной. «Я не смогу ни жить, ни дышать свободно, – думала Софи, – пока в моем сознании будет оставаться сомнение в виновности крепостных. Но что делать? Кого расспрашивать? И как потом добиться пересмотра судебного решения?» Ее удручало сознание собственного бессилия. Внезапно она поняла, что и десяти минут больше не высидит за столом: ей необходимо вернуться в Каштановку, увидеть Сережу, всмотреться в его лицо, проникнуть в тайну его чувств.
Когда гостья объявила, что ей пора уезжать, Дарья Филипповна искренне огорчилась:
– Как, уже? А я-то собиралась показать вам наш парк, реку, мельницу…
– Не настаивайте, матушка, у госпожи Озарёвой сейчас, несомненно, нет ни малейшего желания прогуливаться по окрестностям! – сказал Вася.
– Признаюсь, нет… – пробормотала Софи. – Я все еще под впечатлением того, что вы рассказали.
Сосед наклонился к ней:
– Если узнаете что-то новое, прошу вас, дайте и мне знать.
Дарья Филипповна улыбнулась довольной материнской улыбкой: наконец-то ее сын хоть чем-то заинтересовался, хоть к кому-то проявил дружеские чувства!
– Прекрасно! – воскликнула она. – Дорогая моя, приезжайте поскорее снова!
– Да, да! – подхватил Вася. – Непременно приезжайте!
Его большие черные глаза наполнились слезами, и он стал похож на чувствительную старушку. Софи поднялась. Ее попытались хоть ненадолго задержать. На это она согласилась. Ей пришлось отправиться вместе с Дарьей Филипповной в гостиную, полюбоваться дагерротипами всех трех дочек и их мужей, изучить рисунок довольно грубого кружева, которое плели мастерицы одной из деревень, принадлежавших Волковым. Наконец, мать и сын с сожалением проводили гостью до коляски. После недавней яростной вспышки Вася снова впал в тупое безразличие. Можно было подумать, будто он позабыл даже и о самой причине, вызвавшей его столь громкое негодование. Он шел, сгорбившись, опустив под мятой курткой плечи, по-стариковски шаркая ногами. Дарья Филипповна дважды тянулась поправить сыну воротник, но тот отталкивал ее руку.
– Оставьте… Не трогайте меня!
Обратный путь показался Софи бесконечным. Поднявшись к себе в комнату, она снова стала томиться нетерпением. Незадолго до ужина, не выдержав, спустилась в кабинет, где Сережа ждал ее, чтобы идти к столу. Взглянув на племянника, Софи испытала настоящее потрясение. Нет, не может быть у убийцы настолько спокойного лица! Невозможно представить себе этого мальчика – с такими непринужденными повадками, с такими приятными чертами лица… невозможно представить его стискивающим шею отца, изо всех сил, долго – пока тот не задохнется… Ерунда! Вася помешанный, а его мать попросту дура! Зачем только она стала их слушать?
– Ну, тетушка, как вы погостили у Дарьи Филипповны? – спросил он. – Приятные ли были разговоры?
– Очень приятные, – сказала Софи, сама не понимая, что говорит.
– Тогда что же вы так рано вернулись?
– Немного устала, хотелось отдохнуть…
– Может быть, вы предпочитаете поужинать у себя в комнате?
– Нет-нет, зачем же…
Слуга распахнул двойную дверь. Стал виден накрытый стол – слишком большой, слишком ярко освещенный свечами в серебряных канделябрах. Эта привычная глазу картина окончательно успокоила Софи.
7
– Не спрашивайте меня об этом, барыня, голубушка! – вздохнул Антип. – Если отвечу, крыша рухнет мне прямо на голову!
Он опасливо покосился на потолок своей избы и перекрестил себе грудь.
Софи, тем не менее, повторила свой вопрос:
– Если не мужики убили Владимира Карповича, тогда кто же это сделал?
– Да не знаю я!
– Хочешь, сама тебе скажу?
– Нет! Нет! – забормотал старик, округлив испуганные глаза.
– Это сделал его сын.
Антип упал на колени.
– Пресвятая Богородица! Да разве можно, греха на душу не взяв, произнести перед иконами такие слова?
– Хватит дурака валять, Антип! Мне необходимо знать правду! Он, Сережа, Сергей Владимирович, правда ведь?
– Да, – прошептал Антип и стал озираться кругом, словно хотел проверить, не слышал ли его кто-нибудь еще, кроме Софи.
Дверь и окно были наглухо закрыты, в комнате царил пахучий полумрак. Посреди стола лежал ломоть черного хлеба, рядом, на обрывке газеты, – горстка соли.
– Как ты можешь быть в этом уверен? – спросила она.
– А я, барыня, голубушка, в этом не совсем и уверен!
– Но почти?
– Да!
– Почему же?
Он встал, кряхтя, и затряс своей большой лохматой головой с морщинистым лицом так, что едва не сорвал ее с плеч.
– Когда ты уже стар и тебе весь день нечего делать, сидишь и думаешь, больше ничего не остается, – заговорил он. – Пятнадцатого мая, на рассвете, три мужика вроде бы убили Владимира Карповича в купальне. Но зачем они отправились в купальню?
– Им было приказано починить пол, – сказала Софи.
– А кто им приказал починить пол?
– Не знаю… Должно быть, сам Владимир Карпович…
– Да нет, барыня! Его сын! Сергей Владимирович пришел в деревню пешком, четырнадцатого мая, поздно вечером. Он выглядел странно: одежда в пыли, на щеке царапина. Молодой барин велел Осипу-рыжему и Федьке с Макаром завтра с утра всенепременно прийти с инструментами на берег реки, чтобы починить пол в купальне. Обычно в таких случаях с нашими ребятами идет погонщик, чтобы присматривать за тем, как они работают, – таковы правила, и Сергей Владимирович требует строго их соблюдать, поскольку сам их и придумал. Ну, так вот! В тот вечер, четырнадцатого мая, он пришел в деревню и сказал мужикам: «Завтра погонщика не будет! Идите туда одни! Так будет проще!..»
– И что тут удивительного?
– Э-э, барыня! Да если бы они пошли туда с погонщиком, тот не мог бы потом поклясться на Евангелии, будто видел, как они душили своего господина. Так нет же! Они, как было велено, так и отправились туда совсем одни: просто желторотые птенчики, такие простодушные и доверчивые!.. И наткнулись на мертвое тело. Сами чуть не до смерти перепугавшись, мужики бросились к молодому барину, чтобы рассказать ему об этом. А он только того и ждал. И немедленно обвинил ребят в том, что они и убили. Но убил-то на самом деле он! Еще ввечеру! Весь дом слышал, как они с отцом ругались в кабинете. Потом вроде как помирились, распили бутылочку, под ручку отправились в купальню. А что ж они собирались там делать? Может, искупаться хотели, в такой-то холод? Может, и да: выпившему человеку еще и не то в голову придет!.. Было уже совсем темно. Слуги видели, как сын с отцом вышли из дома, вот только никто не видел, как они вернулись. Теперь понимаете?
Больше всего Софи смущало то, что Сережа накануне убийства лично распорядился, чтобы погонщик не сопровождал мужиков в купальню. Подобное распоряжение, бесспорно, навлекает подозрения на того, кто его отдал. Вот только не выдумал ли это старик Антип от начала до конца? С тех пор, как Софи приехала в Каштановку, ей все время казалось, будто она кружит на месте в сплошном тумане. Ложь здесь была всего лишь одной из разновидностей правды. Ни на кого нельзя было положиться, всякий врал, чтобы спасти свою шкуру, погубить соседа или придать себе значительности. Антип, выложив все, что знал, прижимал руку ко рту, словно сделанное им признание, вырываясь изо рта, по пути раскрошило ему зубы. Софи направилась к двери.
– Вы не можете вот так уйти, барыня! – закричал он, загораживая ей дорогу.
Она поняла: по мнению Антипа, получается, что он отдал ей в руки бомбу, которую она может бросить, когда и куда угодно.
– Барыня, барыня! – твердил он. – Что вы теперь собираетесь делать?
Софи, ничего не ответив, отстранила старика и вышла. Он, прихрамывая, заковылял за ней. Коляска ждала посреди деревни. Устраиваясь на сиденье, Софи заметила верховую лошадь, привязанную к колышку у церкви. Когда она приехала в Шатково, лошади на этом месте не было. Приглядевшись, Софи узнала коня Сережи. Антип проследил за ее взглядом и переменился в лице.
– Молодой барин! – прошептал он. – Ай-я-яй! Что же мы ему скажем?
– Ничего мы ему не станем говорить, – пожала плечами Софи. – Чего ты испугался-то?
В это мгновение дверь дома священника распахнулась и на пороге показался Сережа, которого провожали поп с попадьей. Простившись с ними, он размеренной походкой, сохраняя на губах насмешливую улыбку, направился к Софи.
– Какая приятная встреча! – воскликнул юноша, приблизившись к коляске. – Тетушка, вы навещали этого милого юродивого?
Антип тотчас съежился, захлопал глазами и высунул кончик языка. Затряс головой, залопотал:
– Барин, солнышко наше ясное! Храни тебя Господь! Тебе бы тоже надо было зайти меня навестить! Я бы подарил тебе блошку, она играет на гармошке! Куда она скакнет, там копай, найдешь золото! А разве есть такой человек, которому золото не нужно? Даже царь в своем дворце золота хочет! А я знаю, где его найти! Мне моя блошка показывает!..
Он притворился, будто двумя пальцами ловит блоху у себя на рукаве, подмигнул и продолжал болтать:
– Ну как, барин, хочешь на мою блошку взглянуть?
Сережа грубо оттолкнул его.
– Пошел вон, дурак!
– Ой, блошка моя, блошка! Куда же она упала-то?
Антип с удрученным видом присел на корточки и принялся шарить по земле. Софи стала уже подумывать, а не потерял ли старик и в самом деле разум от потрясения и неожиданности? Но умный и хитрый взгляд, которым тот поглядел на нее снизу вверх, убедил ее в том, что Антип притворяется юродивым, чтобы его оставили в покое.
– Надо бы официально разрешить истребление подобных людей! – проворчал Сережа. – Толку от них никакого, а другим подают дурной пример…
– Никому, кроме Бога, не дано права решать, есть от человека, впрочем, как и вообще от любого живого существа, польза или нет, – твердо проговорила Софи, глядя племяннику прямо в глаза.
Тот засмеялся:
– Вы правы, тетушка! Не будем занимать место Всевышнего! Это, в конце концов, может навлечь на нас новые неприятности. Ну, мне пора ехать в Крапиново! А вы не в ту же сторону собираетесь? Мы могли бы отправиться дальше вместе…
– Нет, спасибо, я предпочла бы вернуться домой.
– Что ж, тогда – приятной вам прогулки!
Поклонившись, Сережа подошел к своему коню, легко вскочил в седло и двинулся скорой рысью по грязной дороге.
– Уф! – Антип поднялся на ноги и перевел дух.
Но, заметив, что кучер через плечо на него поглядывает, из осторожности придержал язык.
– Ты, Антип, ничего не бойся! – успокоила его Софи. – Никто ничего плохого тебе не сделает! Поехали, Давыд!
Старый слуга, стоя перед лошадьми, крестил воздух до тех пор, пока коляска не тронулась, и только тогда отпрянул в сторону.
На выезде из деревни Софи крикнула кучеру:
– Не гони так! Нам скоро надо будет остановиться!
По дороге в Шатково она видела группу крестьян, которые выкорчевывали пни на краю рощицы. И теперь Софи велела кучеру подвезти ее в коляске насколько можно близко к работам, затем пошла напрямик через поле. Увидев барыню, крестьяне сняли шапки и поклонились. За работой наблюдал высокий, крепкий, бородатый погонщик с пористым синим носом, в высоких сапогах. Отведя его в сторону, Софи напрямик спросила, в самом ли деле пятнадцатого мая мужики по приказу молодого барина отправились в купальню без сопровождения.
– Конечно! – ответил тот. – Сергей Владимирович лично приказали. Иначе, сами понимаете, сопровождение было бы, какое положено! Только почему вы меня об этом спрашиваете?
– Потому что, если эти люди сами решили обойтись без вас, направляясь работать в купальне, они виновны вдвойне!
– Это верно! – признал погонщик, тупо глядя на нее.
– А вы сказали об этом комиссии по расследованию?
– О чем?
– О том, что молодой барин накануне убийства отдал вам определенные распоряжения.
– Нас об этом не спрашивали.
– Это могло иметь большое значение!
– Да нет же! Господа из полиции очень быстро поняли, что здесь произошло. Через десять минут преступники уже и не знали, что сказать. Они во всем признались на Евангелии. И тогда следователи всё записали: имена, прозвища, числа – и подписи поставили, и печати приложили. Называется – «взяли официальные показания». И нам не велено было к этому возвращаться! Да и вам, барыня, зачем?
Пока охранник разглагольствовал, крестьяне работали с меньшим усердием.
– Эй, вы там работаете или уснули? – в конце концов обернулся погонщик и беззлобно покрутил в воздухе дубинкой.
Софи вернулась назад. Ее тоска и тревога так разрослись, что пришлось остановиться: слишком сильно билось сердце. Давыд помог барыне взобраться в коляску. С тех пор как Сережа велел кучеру повиноваться Софи, тот не знал, как ей и угодить.
– Устали, матушка-барыня? – спросил он. – Возвращаемся домой?
– Нет. Отвези-ка меня в купальню.
Давыд уставился на нее с суеверным ужасом.
– Это проклятое место, барыня! Не надо туда ходить!
Софи молча похлопала его по плечу. Давыд перекрестился, свистнул и стегнул коней.
Купальня стояла в укромном местечке, в самой запущенной, невозделанной части каштановского парка, на конце спускающейся к реке тропы, между двумя плакучими ивами с наклоненными и искривленными стволами. Раздевалкой здесь служила хижина, сложенная из кругляков. Перед ней был выстроен настил на сваях. Деревянная лесенка позволяла купальщикам войти в воду, не держась за прибрежные травы. К вбитому у берега колу кто-то привязал плоскодонку с трухлявыми веслами. Софи почти никогда не приходила в этот заброшенный уголок, где летом вились тучи комаров. Но Николай когда-то удил тут рыбу или купался в сильную жару.
Она села на скамейку, вдохнула запах тины. Было сыро и холодно. На середине реки плясали круглые, словно блюдца, отблески неярких солнечных лучей. Вокруг камня собиралась оборка кружевной пены. Неумолчный плеск воды убаюкивал, навевал грезы.
Софи и сама не знала, что заставило ее приехать сюда и остаться. Задумчиво глядя вдаль, не искала улик и доказательств, но ждала вдохновения, подсказки свыше. Ей казалось, будто она сможет лучше представить себе обстоятельства, при которых совершилось убийство, если станет думать об этом на том самом месте, где преступление было совершено. Вот две железных руки стискивают тощую шею, в которой бьется, хрипит, задыхается жизнь; вот закатываются глаза жертвы; тело неуклюже валится на доски настила… Софи опустила глаза. У нее под ногами лежал голый, серый, мокрый и шершавый пол – зрелище завораживало своей обыденностью. Несколько досок прогнили: наверняка те самые, которые мужики должны были заменить, но не успели. После того, как произошла трагедия, к настилу больше никто не притронулся. Сквозь щели видна была бегущая вода. Но, сколько ни вопрошала Софи эти доски и эти стены, все видевшие и слышавшие, ответа она не получила. Руки и ноги у нее онемели, отяжелели, начинала тяжелеть, тупеть и голова. Внезапно ее внимание привлек какой-то мелкий предмет, блеснувший в трещине старой доски. Софи подобрала его: у нее в руке оказалась аметистовая пуговица. Но где же она недавно такие видела? А-а-а, на Сережином жилете… Поначалу воспоминание «сыщицу» не смутило, затем все ее существо на мгновение содрогнулось, всего на одно мгновение, оказался пропущен лишь один удар сердца, но Софи почувствовала слабость и озноб, вся заледенела и совсем лишилась сил. Если эта аметистовая пуговица попала в щель настила, значит, Сережа потерял ее, когда дрался с отцом, другого объяснения быть не могло. Ни малейших сомнений не оставалось. Надо обратиться в полицию. Приобщить к делу это вещественное доказательство. Потребовать пересмотра решения суда. Но не ответят ли ей, что Сережа мог потерять пуговицу в любой другой день, задолго до преступления, например летом, когда раздевался, чтобы искупаться в реке? Словно споткнувшись на бегу, Софи с удивлением осознала, как далеко завлекло ее возбуждение. Как она раньше не отдавала себе отчета в том, что вывела целую историю из ничего? Маленький лиловый камешек поблескивал на ладони… Софи хотела было бросить его в воду, но вовремя опомнилась и опустила аметист в сумочку, висевшую на поясе, как будто это был некий талисман. Даже если ее находка, эта аметистовая пуговица, ровно ничего не значит, все равно распоряжения, отданного Сережей погонщикам накануне убийства, достаточно для возобновления судебного дела, для того, чтобы выдвинуть совершенно другое обвинение. И Софи в секунду снова оказалась во власти непреодолимого желания восстановить справедливость, покарать истинного преступника. Голова у нее пылала, мысли так и кипели. Но как мучительно сознавать, что не с кем поделиться своими подозрениями! Ах, как же сегодня недостает рядом ее лучшего сибирского друга! Фердинанд Богданович успокоил бы ее, поддержал, ободрил, дал дельный совет… Она согласилась бы вытерпеть все что угодно, если бы взамен ей дали возможность переписываться с доктором! Но теперь было совершенно ясно, что письма, которые они друг другу пишут, никогда не дойдут по назначению. Да и Полина что-то помалкивала теперь, отдалялась… Софи неохотно встала и пошла по тропинке, ведущей к дороге. Давыд с высоты своего сиденья боязливо смотрел в сторону хозяйки. Лошади при виде ее заржали.
– Все время, пока вы были там, барыня, они прядали ушами, – сказал кучер. – Верный знак, что вокруг бродит привидение. Давайте-ка скорее подадимся отсюда!..
Софи села в коляску, закрыла глаза и горько пожалела о том, что она всего лишь одинокая слабая женщина и ей пришлось столкнуться с проблемой, решить которую ей не по силам.
* * *
Всю первую половину ночи завывал ветер, затем вдруг наступила глубокая тишина. Утром, приблизившись к окну, Софи увидела за стеклами сплошную, ровную, однообразную белизну. С невидимого неба крупными хлопьями валил снег. Даль за этим медленно ткущимся полотном таяла, ели расплывались дымом, сгладившаяся дорога соединилась с лужайкой. Софи показалось, будто пейзаж за окном переряжается, чтобы отвести от Сережи подозрения. Снег, заваливший все кругом, скрыл возможные улики. Все внезапно сделалось чистым, нереальным, невинным.
8
Вася Волков пересек большой, выложенный плитами вестибюль, обменялся несколькими словами со сторожившим двери секретарем и, вернувшись на прежнее место, снова уселся рядом с Софи, шепнув ей:
– Теперь, кажется, уже недолго осталось ждать!
Софи поблагодарила его. Без Васи ей бы никогда не осмелиться на просьбу об аудиенции. Подумать только, что она целых три недели колебалась, прежде чем снова отправиться в Славянку, ну никак не могла собраться с духом! Выслушав рассказ Софи о том, что она услышала в исповеди Антипа, Вася немедленно решил, что поедет вместе с ней к губернатору. Волковы были в родстве с этим высокопоставленным лицом, и Вася нисколько не сомневался в том, что сумеет убедить его в необходимости пересмотреть дело «в силу вновь открывшихся обстоятельств».
Было непривычно видеть, как старательно этот человек, дома одевавшийся так плохо и так небрежно, принарядился и причесался ради поездки в город. Да и обычная Васина вялость сменилась мужественной решимостью. Застыв неподвижно на краю стула, в шубе, распахнутой на груди так, что всякому была видна белоснежная манишка, он вперил в пустоту пристальный, испытующий взгляд. Однако гордой осанки спутника Софи было явно недостаточно для того, чтобы успокоиться. По мере того, как шло время, она все больше боялась предстоявшего разговора с действительным статским советником Черкасовым, чья власть простиралась на всю Псковскую губернию. Раздался звонок, секретарь на мгновение скрылся, затем появился вновь и пригласил посетителей следовать за ним.
Софи вошла в просторный кабинет с креслами, обитыми малиновым бархатом. Она знала губернатора, ей ведь пришлось явиться к нему сразу по возвращении из Сибири. Черкасов был худой, благородного вида старик с серебряными волосами, гривой падавшими на плечи. В стоявшем у него за спиной большом, помещенном в позолоченную раму наклонном зеркале отражался уложенный елочкой паркет. Усадив Софи и Васю в неудобные, как сразу выяснилось, кресла, сам он устроился за рабочим столом, произнес несколько любезных, но ничего не значащих фраз, чтобы завязать разговор, затем, вздохнув, поинтересовался, чему обязан честью этого посещения. Тут, когда настала минута выдвинуть обвинение против племянника, голова у Софи сделалась пустой, руки похолодели. Поскольку она никак не решалась начать и ожидание затягивалось, Вася Волков бросил на нее ободряющий взгляд. И тогда внезапно, словно помимо воли, Софи произнесла:
– Я пришла по поводу обстоятельств убийства Владимира Карповича Седова…
На лице губернатора появилось выражение такого напряженного внимания, что натянулась кожа на лице и он сам сделался похож на мертвеца.
– У меня сведения… я должна сделать серьезнейшее заявление, – немного громче и увереннее продолжала она.
– Слушаю вас, сударыня, – произнес наконец губернатор.
– Накануне того дня, когда совершилось убийство, мой племянник побывал в деревне Шатково…
Теперь она говорила с озадачивающей собеседника легкостью и непринужденностью, без малейшего страха и не подыскивая слов. Рассказ разворачивался плавно, словно лента, если ее потянуть за конец. Когда посетительница умолкла, Черкасов продолжал сидеть настолько невозмутимый и бесстрастный, что Софи усомнилась: уж не во сне ли ей привиделось, будто она произнесла всю эту речь. Однако опасения ее вскоре рассеялись: Вася Волков, встревоженный долгим молчанием чиновника, вмешался в разговор.
– Обстоятельства, с которыми ознакомила вас сейчас госпожа Озарёва, показались мне настолько важными, ваше превосходительство, – проговорил он, – что я уговорил госпожу Озарёву поделиться с вами полученными сведениями. Зная вашу любовь к справедливости, я ни на мгновение не усомнился в том, что вы будете потрясены, услышав о том, как было дело!..
– Может быть, так бы оно и случилось, если бы виновные не признались в совершенном ими преступлении, – с улыбкой, не предвещавшей ничего хорошего, процедил сквозь зубы губернатор.
– Крестьяне знали, что им грозит в случае, если они будут по-прежнему настаивать на своей невиновности! – возразила Софи.
Губернатор приподнялся с кресла, опираясь обеими руками о край стола. Его черно-седые брови сдвинулись.
– Сударыня, – строго начал он, – у вас довольно странное представление о российском правосудии. Суд над убийцами Владимира Карповича Седова состоялся с соблюдением всех необходимых в этом случае юридических процедур. Приговор, оглашенный судьей, пересмотру не подлежит. Что касается обвинения в отцеубийстве, выдвинутом вами против вашего племянника, то я не знаю, осознаете ли вы всю тяжесть…
– Я хорошо все обдумала и взвесила перед тем, как решиться рассказать об этом вам, ваше превосходительство…
– Вы еще недостаточно хорошо подумали, сударыня. Иначе вы отдавали бы себе отчет в том, что Сергей Владимирович пользуется в наших краях безупречной репутацией, что у него никогда не было ни малейших столкновений или разногласий с властями и что смерть отца была для этого юноши величайшим горем! Прибавлю к сказанному, что вы должны были бы быть последним человеком, свидетельствующим против него!
– Почему? Потому что он мой племянник? – уточнила Софи.
– Потому что вы только что вернулись из Сибири, сударыня. Позвольте мне заметить, что в вашем положении лучше было бы проявить крайнюю скромность. Чем тише вы будете себя вести, чем легче о вас забудут, тем лучше будет для вас же самой. То же относится и к господину Волкову, который счел уместным поддержать вашу просьбу. Он также обязан своим нынешним спокойствием только лишь благорасположению его величества.

0

26

Вася Волков опустил голову, словно школьник, получивший выговор. Вся надменность с него слетела. Софи, не в силах сдержать негодования, закричала:
– Так, стало быть, то обстоятельство, что у нас обоих либеральные взгляды, лишает нас права подавать жалобы на кого бы то ни было!
– Оно лишает вас права, сударыня, подавать жалобу на особ, стоящих, в отличие от вас, выше всяких упреков!
– Ваше превосходительство, разрешите заметить, что вы вносите в правосудие ложные политические понятия!
– Это не так опасно, как вносить в политику ложные представления о справедливости, как сделали ваши друзья-заговорщики! На самом деле мне пристало бы отнестись к вашему вмешательству в уже законченное судебное дело как к клеветническому посягательству, и мне полагалось бы от имени человека, против которого вы выступаете, потребовать у вас объяснений. Но мне не хочется, госпожа Озарёва, новых скандалов в округе. И я готов забыть все, что вы мне рассказали. Но это все, что я могу обещать вам.
На какую-то секунду действительный статский советник Черкасов показался Софи жалким, пошлым и нелепым созданием, поглощенным только своими бюрократическими заботами, – и это в то самое время, когда троих ни в чем не повинных людей отправили на каторгу.
– Ваше превосходительство, вы не можете отказаться проверить те сведения, которые я вам принесла! – пролепетала она. – Одна только мысль о том, что могла быть совершена юридическая ошибка, должна была бы побудить вас отдать распоряжение провести дополнительное расследование. Умоляю вас, от имени несчастных, которые…
– Довольно, сударыня! – прервал ее губернатор. – Приберегите ваше милосердие для более подходящих случаев!
Он встал с кресла. Казалось, к старости кровь покинула это некогда крупное тело, оставив лишь пергаментную оболочку со впалыми, сморщенными щеками. Костлявые пальцы судорожно затрясли колокольчик. Дверь отворилась. Вася склонился к уху Софи.
– Больше нам здесь делать нечего, – прошептал он. – Давайте-ка уходить…
Он вышел, Софи последовала за ним. Васины сани ждали их у входа в губернаторский дворец – свои, те, в которых приехала в Славянку, она оставила там, решив, что лучше Давыду с его длинным языком не знать, что она в этот день ездила в Псков. Вася усадил Софи рядом с собой, закутал медвежьей полостью, взял в руки вожжи. Лошадь мотнула головой, отчего под расписной дугой зазвенели бубенцы, лениво пошла вперед, и сани медленно покатились по снегу. За городской заставой Вася ходу подбавил. По обеим сторонам дороги расстилалась под серым небом бесконечная тускло-белая равнина, на которой лишь кое-где торчали тощие голые березки. Вороны с гневным карканьем летали над этой холодной пустотой.
– Прошу прощения за то, что втянул вас в эту авантюру, – заговорил Вася. – Но мог ли я предположить, что Черкасов так плохо нас примет? Ах, Россия – совершенно обескураживающая страна. Во всяком случае, надеюсь, что наша вылазка не навлечет на нас неприятностей!..
– А какие неприятности она могла бы на нас навлечь? – спросила Софи.
– Ну, скажем, если о визите к губернатору узнает ваш племянник…
– Это заставит Сережу больше меня уважать! Больше со мной считаться!
– Или сильнее вас ненавидеть?
– Да что он может сделать против меня!
– Он и против своего отца ничего не мог сделать! Однако смотрите, как лихо от него избавился! Остерегайтесь, сударыня! Будьте крайне осторожны! Этот молодой человек способен на все! Вам следовало попросить у губернатора разрешения сменить место проживания.
– И куда бы я поехала? Каштановка – единственное место на свете, где я у себя дома!
– А вы не думали о том, чтобы вернуться во Францию?
– Разумеется, думала! Но ведь это невозможно… Мне потребовалось семнадцать лет на то, чтобы добиться позволения хотя бы перебраться из Сибири в Россию. Так сколько же лет мне теперь потребуется на то, чтобы получить разрешение перебраться из России во Францию? Впрочем, это был бы трусливый и подлый поступок! Мое место здесь, среди крестьян. Я многое могу для них сделать…
– Вы только что убедились в обратном!
– Я слишком поздно приехала, потому и не сумела помочь этим мужикам, с другими повезет больше.
Вася вновь пустил коня шагом. Холод теперь казался Софи не таким обжигающим. Должно быть, ее спутник не очень спешил вернуться домой, в Славянку.
– Если бы вы одна отправились к губернатору, может быть, он бы лучше вас принял, – задумчиво проговорил Вася.
– Я думала, вы с ним в превосходных отношениях!
– Да я и сам так думал! Мой отец был с ним в дальнем родстве. И вот вам результат!.. Видите ли, Софи, дело тут только в том, что я ни на что не годен! Я приношу неудачу всем, кому хотел бы помочь! А началось это 14 декабря 1825 года… Вам случается думать о повешенных?
– О повешенных?
– Да, о Рылееве, Пестеле, Муравьеве-Апостоле, Бестужеве-Рюмине, Каховском…
– Признаюсь, нет, – ответила она.
– А я часто вижу их во сне. Они со своей виселицы показывают мне язык, осыпают бранью… Теперь к пятерым повешенным прибавятся трое невиновных каштановских мужиков и тоже станут меня терзать… Знаете, самое на свете удивительное, на мой взгляд, – то, что, в конце концов, с любой несправедливостью можно смириться. Люди, которых считали незаменимыми, падают, и ряды перестраиваются, жизнь продолжается…
Он щелкнул языком. Конь пошел рысью. Софи молчала, прислушиваясь к звону бубенцов. Жалобы Васи ей прискучили, полностью оправиться после неудачи у губернатора так и не удалось. Одна мысль о том, что придется смириться со сложившимся положением и жить бок о бок с убийцей, которого все окружающие считают порядочным человеком, возмущала ее до того, что ей трудно было представить себе возвращение домой. Внезапно она увидела два знакомых холма, означавших, что сани приближаются к Славянке. На Васином лице появилась вялая улыбка.
– Матушка ждет нас к чаю, – сказал он.
Софи поначалу стала отказываться:
– Это очень любезно со стороны Дарьи Филипповны, но, право же, я не смогу задержаться…
– Да почему? Не торопитесь уезжать, Софи! Куда, к кому вам спешить? Разве что боитесь рассердить Сергея Владимировича, если вернетесь слишком поздно…
Одной этой фразы оказалось достаточно для того, чтобы Софи мгновенно передумала.
– Верно, Вася, мне и впрямь некуда спешить, – заявила она.
– Ну, так что же?..
Она приняла приглашение, как приняла бы брошенный ей вызов.
9
С каждым днем Софи все глубже увязала в ложной ситуации, которая была ей ненавистна, но выхода из которой она не видела. Невозможно ни сказать племяннику, что хотела его выдать, обличить его как убийцу, ни притворяться, будто все еще пребывает в неведении! Стоило ей увидеть Сережу, как ее охватывало до дурноты сильное чувство, в котором отвращение смешивалось с негодованием. Она смотрела на любезного, улыбающегося молодого человека и видела, как белоснежные манжеты облегают руки убийцы. Сил не оставалось терпеть этот постоянный вызов правосудию, и она изощрялась как только могла, стараясь избегать встреч с ним. Но, поскольку дороги безнадежно завалил снег, Сережа почти все время проводил дома, так что Софи ничего другого не оставалось, кроме как целыми днями сидеть взаперти у себя в комнате. Иногда она даже просила, сославшись на мигрень, подать туда еду. Конечно, племянника не могли обмануть эти попытки оправдать отсутствие за общим столом, но он делал вид, будто верит отговоркам Софи, – может быть, ему чем-то было выгодно, что ее не было рядом, а может быть, он просто опасался ссоры. Как бы там ни было, таким образом тетка и племянник, не сговариваясь, пришли к тому, что жили теперь под одним кровом независимо друг от друга. Однако это затишье, полное взаимной ненависти, истощало силы Софи. Стараясь себя успокоить и ободрить, она уговаривала себя, приводила глупые аргументы: дескать, не все еще ставки сделаны и в конце концов найдется способ сорвать маску с преступника.
Прошли рождественские праздники, за ними – новогодние, Софи волей-неволей пришлось вместе с Сережей принимать поздравления слуг. Вечером семнадцатого января, перед ужином, она отправилась в кабинет, чтобы взять книгу. Племянник вошел следом за ней и закрыл дверь. Софи в ярости обернулась, но Сережа примирительным тоном заговорил:
– Простите, тетушка, что побеспокоил вас. Но в последние недели вы совершенно неуловимы, так что мне ничего другого не оставалось, кроме как застать вас врасплох. Вы ведь знаете, что завтра Богоявление…
Софи мгновенно поняла, к чему он клонит. С незапамятных времен хозяева Каштановки присутствовали при обряде освящения воды. После молебна помещики и мужики окунались в прорубь. Она вспомнила, как Никита, выбравшись из реки, топтался на снегу, с раскрасневшимся от мороза лицом, горящими юношеской гордостью глазами, как на его безволосой груди блестел крест…
– Я надеюсь, что вы поедете со мной в Шатково, где будет отслужен молебен под открытым небом, – продолжал Сережа. – Если ничего не имеете против, мы выедем из дома в восемь часов утра…
Тон племянника был самым любезным, но взгляд – властным и непреклонным. Софи почувствовала, как вся накопившаяся злость разом ударила ей в голову.
– Нет, – ответила она, – я с вами не поеду.
– Как, тетушка! В такой великий праздник! Надо, чтобы наши крестьяне видели нас рядом во время совершения обряда!
– Зачем? Чтобы доказать им, что, несмотря ни на что, мы во всем согласны?
– Чтобы создать у них впечатление, что, несмотря на то, что вы католичка, вы не презираете их веры.
– Крестьянам ни к чему видеть меня на молебне, они и без того знают, что я о них думаю!
– Что ж, как хотите, неволить не буду, – проворчал он. – Не стану же я тащить вас в Шатково силой. Но позвольте заметить, что я нахожу ваше поведение вызывающим! Хотя ваша беседа с губернатором должна была бы, напротив, заставить вас призадуматься!
Он улыбался, прикрыв глаза, склонив голову к плечу. Наверное, с минуту Софи испытывала нестерпимую тревогу, но в следующее же мгновение ей стало легче. Вот и хорошо, вот и нет больше никакой надобности притворяться! Теперь она может выступить против врага в открытую, не таясь. Кто рассказал Сереже о разговоре? Несомненно, сам губернатор и рассказал! Софи почувствовала, как глухо бьется кровь в артериях у нее на шее.
– Что ж, правду так правду, – проговорила она бесцветным голосом. – Я виделась с губернатором и сказала ему, что думаю об этом убийстве…
– И господин Черкасов не смог убедить вас в моей невиновности?
Софи с вызовом посмотрела на племянника и стиснула зубы. Сережа уселся на край стола, скрестил ноги, стал легонько покачивать правой ступней.
– Разумеется, – пробормотал он, – вы упрямы, и вас очень нелегко убедить. Когда вы ухватитесь за какую-нибудь мысль, все равно, хорошую или дурную, вскочите на нее, станете погонять без устали и галопом проскачете до самого конца, то есть в большинстве случаев – до ближайшей ямы. Но все-таки лучше нам во всем разобраться как следует. Причем я не столько хочу себя обелить в ваших глазах, сколько показать, что, немного поразмыслив, вы могли бы не выставлять себя на посмешище, выдвигая противоестественное обвинение…
– Если что и было противоестественно, – закричала она, – то это способ, каким вы добились обвинительного приговора для этих троих крестьян, в то время как…
– В то время как преступник – я сам? – договорил он вместо нее. – Соблазнительная гипотеза! Тем не менее одних только чувств, которые я питал к моему отцу и которые были всем известны, вполне хватило бы для того, чтобы меня оправдать…
– Что, скажете, не было у вас с Владимиром Карповичем накануне убийства серьезной ссоры?
– Была. Но что это доказывает? Поспорили из-за денежных вопросов…
– И подрались!
– Не будем преувеличивать!
– Вас слышали!
– Господи, да выпили мы оба. И после того, как объяснились – достаточно шумно, признаюсь, – отправились прогуляться в сторону купальни. Там я заметил несколько прогнивших досок и, предоставив моему отцу в одиночестве возвращаться домой, отправился в Шатково.
– Пешком! Помилуйте, не может такого быть!..
– Может быть, для вас это и невозможно, зато вполне возможно для меня. Я люблю ходить пешком! В Шаткове я выбрал троих мужиков, которым и поручил на следующее утро починить пол в купальне.
– И при этом позаботились, чтобы отправить их туда без всякого сопровождения!
– Эти трое парней превосходные плотники. За ними незачем было присматривать, к тому же мне едва хватало погонщиков для того, чтобы присматривать за работой других мужиков в поле.
Такое простое объяснение сбило Софи с толку. Она не могла собраться с мыслями. Испуганная собственным замешательством, не зная, что ответить, она перешла в нападение:
– Те, кто видел вас в тот вечер, единодушно утверждают, что вид у вас был растерянный, одежда измята и на щеке свежая царапина!
– Погодите, но разве я только что не признался, что перед тем поссорился с отцом? – спокойно возразил Сережа.
– А потом, потом – что произошло? Вы вернулись в Каштановку и поужинали вместе с Владимиром Карповичем?
– Нет, отец к тому времени уже лег в постель. Я просто зашел к нему в спальню пожелать доброй ночи.
– Никто не видел, как он вернулся домой! Это странно!
– Тем не менее такое случается.
– И никто не видел, как он вышел из дома на следующее утро, чтобы отправиться в купальню!
– Слуги еще не проснулись.
– В котором же часу это произошло?
– Думаю, около пяти утра…
– Ну и что же ему было делать в такую рань на берегу реки?
– Откуда мне знать? Отец был таким чудаком! Может быть, у него там было назначено свидание с какой-нибудь крепостной девкой. Но, придя на место, он наткнулся на мужиков, которые уже приступили к работе, обругал их, потому что они нарушали его планы. Затем, разозлившись, побил. Один из мужиков, защищаясь, должно быть, сильно его ударил. А затем, опасаясь, как бы отец их не выдал мне или не наказал сам, мужики прикончили его, задушили голыми руками, после чего пришли ко мне и рассказали, что нашли барина в купальне мертвым…
У него на все был готов ответ. В изложении племянника даже самые подозрительные события выстраивались вполне логичной цепочкой. Софи больше не находила доводов, которые могла бы выставить против этой версии, но, несмотря на то что ей ничего не приходило в голову, все еще отказывалась признавать себя побежденной.
В течение довольно долгого времени Сережа молча смотрел на то, как она не находит слов, потом, все еще сидя на краю стола и раскачивая ногой, язвительно улыбнулся и ласково произнес:
– Ну, и что же, дорогая тетушка, мы теперь будем делать?
Она не ответила.
– Вы плели заговор у меня за спиной, – продолжал он. – Вы пытались настроить против меня власти. Вы объявили себя моим прокурором, моим врагом, хотя я принял вас со всей доброжелательностью, на какую только способен! Теперь о примирении между нами не может быть и речи!
– Не может, – подтвердила Софи.
– Конечно, правительство определило вам Каштановку в качестве места пребывания. Следовательно, я должен мириться с вашим присутствием в доме. Однако это положение делается с каждым днем все более нестерпимым. И я вижу тут одно-единственное решение проблемы: ваш отъезд. Вам следует попросить разрешения поселиться в каком-нибудь другом месте. В Санкт-Петербурге, Москве, Париже, Пекине… Где вам будет угодно! Только не здесь!..
Софи понимала, что Сережа прав, и все же какая-то непреодолимая сила заставила ее ответить:
– Значит, вас устроило бы, если бы я отсюда уехала? Вот уж на что не рассчитывайте! Я останусь здесь, чего бы это мне ни стоило и чем бы ни грозило! Это имение принадлежит мне ровно в такой же степени, как и вам!
– Где бы вы ни были, вы по-прежнему будете получать половину доходов с него.
– Когда я это говорила, то меньше всего думала о деньгах! Я думаю о людях… о несчастных людях, которые живут на этой земле… Пока я остаюсь среди них, я могу защищать их от вас!
– От меня? До чего же вы наивны! Разве вы не убедились в том, как мало значит ваше мнение для губернатора? Поймите же, наконец, что в России вы ничего собой не представляете, вы не можете пользоваться здесь доверием, вам никто не сочувствует, у вас нет будущего!.. Поймите это и смиритесь!.. И убирайтесь отсюда подобру-поздорову!..
Племянник уже не церемонился больше – он в открытую гнал ее, выгонял из собственного дома! Кровь бросилась Софи в голову, она закричала:
– Никогда! Ни за что!..
И бросилась к двери, намереваясь выбежать из кабинета. Однако Сережа, опередив ее, прислонился к двери и загородил дорогу. Ужасно: он ведет себя в точности так же, как его отец, когда пытался запугать бедняжку Машу, мелькнуло в голове у Софи. При свете лампы жестокое лицо племянника казалось отлитым из бронзы. Кожа на скулах поблескивала. В глазах горела невероятной силы ненависть.
– Вы чересчур торопливы, драгоценная тетушка! – сказал он. – Не спешите: я еще не договорил. Мне нравится, чтобы у меня во всем был полный порядок, и вам это известно. Так вот, выслушайте, что я решил на будущее: отныне вам будут подавать еду в вашу комнату. Вас это не должно стеснять, поскольку вы уже по собственной инициативе перестали выходить к столу. Кроме того, вы больше не будете заниматься домом. Никто из слуг больше не будет вам повиноваться. Больше того, им будет запрещено с вами разговаривать, отвечать на ваши вопросы. Прислуживать вам отныне будет позволено только вашей горничной Зое. При малейших нарушениях с вашей стороны всякого провинившегося, всякого, кто станет вас слушать, выпорют розгами!
– Вы уже однажды попробовали запугать меня этими подлыми принудительными мерами! – еле выговорила, так дрожали у нее губы, Софи.
– Совершенно верно, попробовал, потому и считаю: напрасно я отказался от этого, уступив вашим настояниям. Теперь, еще более укрепившись в сознании своей правоты и преисполненный решимости, я возвращаюсь к прежнему намерению. Можете жаловаться кому угодно, писать хоть губернатору, хоть царю, хоть папе римскому, я не уступлю и не отступлю! Вы уже имели случай убедиться в том, что, когда вы высказываете свое негодование, в высших сферах к вашим словам отнюдь не прислушиваются! А я уже имел случай убедиться в том, что с вами иначе как силой действовать нельзя! Вам рано или поздно придется сдаться! И вы сами станете просить, вы умолять меня будете о помощи, лишь бы вам разрешили уехать отсюда!
– Вы все сказали, Сергей Владимирович? – произнесла она, бестрепетно выдержав его взгляд.
– Да, все.
– Тогда позвольте мне пройти.
Племянник посторонился, освободив ей дорогу к двери. Софи вышла из кабинета. На лестнице у нее закружилась голова: столько сил было потрачено на то, чтобы противостоять Сереже, что теперь их не оставалось даже на то, чтобы дойти до своей комнаты. Что было делать? Постояла, опершись на перила, немного отдышалась и медленно стала подниматься дальше по ступенькам. Добравшись до своей спальни, совсем уже измученная, упала в кресло. Уронив голову на руки, постаралась справиться с охватившим ее отчаянием. Что с ней станет, как ей жить дальше среди окружающего ее враждебного мира? Софи нестерпимо хотелось плакать, но глаза оставались сухими. Да если бы она и стала проливать слезы, то не от печали, а от досады на себя самое и от злости на племянника. Слабый огонек ночника освещал край постели. На туалетном столике поблескивали флаконы. Стекла заиндевели, покрылись серебристыми морозными узорами. За ними – ночь, снег, безмолвие.
Когда настало время ужина, в комнату вошла Зоя, принесла на подносе холодное мясо и фрукты.
– Барыня, ужас-то какой! – прошептала она. – Барин только что позвал к себе в кабинет всех слуг. Он сказал им…
– Я знаю, что он им сказал, – так же тихо ответила Софи.
– Только я одна должна исполнять ваши приказания…
– Не бойся, я не стану задавать тебе много работы!..
– Да не в том беда-то, барыня!.. Я только хотела вас попросить… ради Давыда и ради всех остальных… вы ведь не станете делать ничего такого, что может рассердить молодого барина, правда ведь?..
Румяное лицо горничной приняло жалкое, просительное выражение, даже пухлые щеки, казалось, осунулись.
– Не бойся, никто из вас не пострадает по моей вине, – успокоила ее Софи.
– Ох, барыня, миленькая, спасибо вам! Сохрани вас Господь за вашу доброту! – причитала Зоя.
Упав на колени перед хозяйкой, она осыпала ее руки жаркими поцелуями. Софи чувствовала на своей коже теплое дыхание, вот так же у ее ног притулилась бы собака… Она похлопала девушку по круглой розовой щеке. Зоя вскочила и, не утирая мокрых глаз, принялась хлопотать, накрывая ужин на маленьком столике. «Ну вот, – подумала Софи, – теперь я настоящая узница!»
10
К середине февраля вьюги отрезали дом в Каштановке от окружающего мира – разве что из ближних деревень еще можно было изредка добраться в санях по проселкам, зато большая дорога сделалась совершенно непроезжей. Даже до Пскова, до которого было совсем недалеко, нечего и думать было доехать, остальные же российские города могли бы и вовсе исчезнуть с лица земли, и никто об этом здесь так и не узнал бы.
Одинокие среди холодной белой пустыни обитатели Каштановки зябко жались по углам старого дома с наглухо законопаченными окнами. Хорошо хоть дров и провизии было припасено достаточно для того, чтобы выдержать долгие месяцы зимней осады. Софи, в прежние времена любившая сельское уединение, теперь страдала от него, как от удушья. Все слуги в точности исполняли распоряжения Сережи, и, если не считать Зои, ни один из них к ней даже и не подходил близко, не то что не пытался заговорить. Они просто старались теперь не встречаться с барыней, чтобы не навлечь на себя неприятностей. А если она сама к кому-то из них обращалась, пусть даже не с просьбой и не с вопросом, тот делал тупое лицо и молчал, словно язык проглотил, а иногда поворачивался и улепетывал со всех ног. Если она зачем-нибудь входила в людскую, все разом умолкали и на всех лицах появлялось такое испуганное выражение, что Софи тут же уходила, чтобы не подвергать людей дальнейшей пытке страхом. Сережа ел один в столовой и много времени проводил, запершись у себя в кабинете, встретившись же ненароком с тетушкой где-нибудь в коридоре, не здоровался с ней и словно бы не видел ее. Оттого, что так много людей перестало ее замечать, Софи начала сомневаться в том, существует ли она еще на этом свете. Представление о собственной личности терялось в этой неотзывчивой пустоте. Одна только Зоя еще давала Софи возможность почувствовать, что она принадлежит пока этому миру. Конечно, бедной девушке нечего, совершенно нечего было сказать хозяйке, но горничная была, по крайней мере, живым, реальным человеком, у нее были уши, голос, взгляд, душа… От нее Софи узнавала обо всем, что делается в Каштановке, чем занимался хозяин дома, о чем разговаривали на кухне. Но сколько же времени можно довольствоваться столь убогой подделкой жизни? Не сломается ли Софи под грузом непереносимой скуки? «Только бы продержаться до весны, – уговаривала она себя. – Только бы продержаться! А там, глядишь, станет получше!»
Когда морозы были не очень сильными, Софи выходила погулять в парк. Снега нападало столько, что нельзя было шагу ступить в сторону – сразу провалишься по пояс. Аллеи сузились и выглядели теперь тропинками, зажатыми между двумя огромными белыми сугробами. Пробираясь мелкими шажками по узкой обледенелой дорожке, Софи наглядеться не могла на бледное сияние затонувшего в снегах мира, белизну, на которой резко выделялись мрачные силуэты елей.
Как-то раз, любуясь завораживающим пейзажем, она заметила вдалеке скачущего всадника: это Сережа возвращался с прогулки. Он пустил коня галопом, и вскоре Софи увидела, как прямо на нее летит, стремительно вырастая, конская голова, над ней – разгоревшееся от ветра и скачки лицо, сверкающие глаза, сдвинутая на одно ухо меховая шапка. Сережа и не подумал придержать коня, он мчался прямо на нее, вот-вот собьет с ног. Софи инстинктивно прижалась спиной к высокому снежному валу. Черный вихрь пролетел совсем рядом, едва не задев ее, нога в сапоге чуть было не разбила ей лицо, в глаза полетели осколки льда из-под копыт. «Он с ума сошел!» – подумала, дрожа всем телом, Софи, когда всадник проскакал мимо. Поначалу она решила, что ее трясет от холода, но вскоре поняла, что всему виной сильное волнение и испуг. И в голове всплыла некогда произнесенная племянником фраза: «Поместье должно оставаться общей собственностью, в нераздельном владении, до смерти кого-то из нас». Затем припомнилось, как Вася Волков заклинал ее быть осторожной, поскольку считал Сережу способным совершить еще одно преступление ради того, чтобы завладеть Каштановкой. «Человек, убивший родного отца, – сказала она себе, – не остановится перед таким ничтожным препятствием, какое представляю собой я. Но в самом ли деле он убил отца? Мне никогда этого не узнать…» Внезапно Софи стало безразлично, будет она жить или умрет. Она повернула к дому. Закутанные платками до глаз крестьянки мели крыльцо. Девушки все видели. Софи улыбнулась им, те испуганно отвернулись. Она поднялась в свою комнату и позвонила в колокольчик – надо было позвать Зою. Но горничная на звонок не явилась: должно быть, куда-то отошла и не слышала колокольчика. Господи, неужели и сегодня снова придется сидеть в одиночестве! От одной только мысли об этом Софи охватил ужас, она почувствовала себя беспредельно несчастной, ей захотелось кричать. Но она постаралась взять себя в руки, и в надежде хоть немного успокоиться, взяла лист бумаги и села писать Фердинанду Богдановичу, рассказывая ему обо всем без утайки. Нет, она не станет посылать это письмо адресату: все равно цензоры перехватят по дороге, но написать, хотя бы для себя самой, все-таки надо. Исписав кругом два листа, Софи разорвала их в мелкие клочки. В коридоре послышались шаги горничной, и сердце у Софи радостно забилось, но, когда вошла Зоя, она постаралась ничем не выдать своей радости: как бы там ни было, ей следует держаться на должном расстоянии от прислуги, не допускать ни малейшей фамильярности, оставаться для крепостных настоящей барыней.
* * *
Дни шли за днями, безнадежно, удручающе однообразные. Сидя у окна в своей комнате, Софи целыми часами, до полного отупения, смотрела на белый парк с неподвижными тенями на снегу. Комната была жарко натоплена, к изразцовой печке не притронуться, но из-под двери тянуло ледяным сквозняком. Софи куталась в шаль, раскрывала книгу, читала несколько строк, печально откладывала томик в сторону и бралась за свое вечное вышиванье. Неужели эта зима так никогда и не кончится? Когда же, наконец, снова можно будет пройтись по зеленеющим полям? На Страстной неделе все еще шумела вьюга, но дороги расчистили вовремя, и в Великую субботу слуги смогли вместе с хозяином отправиться в Шатково ко всенощной. В распоряжение Софи никакого экипажа не предоставили, и она осталась дома. Впрочем, она бы и не согласилась появиться в церкви вместе с Сережей. Издалека донесся призрачный звон колоколов, возвещавший о воскрешении Спасителя…
На следующее утро Зоя принесла барыне крашеные яйца, освященные в церкви, и хозяйка с горничной трижды похристосовались.
До весны было уже недалеко: хотя снег никак не сходил, в воздухе разливалось ласковое тепло, почки на голых ветвях каштанов, берез, осин, смородины набухали соком, куски ледяной корки, соскальзывая с крыш, с глухим стуком падали на землю, плотный наст проседал, таял, из-под него показывалась крепкая зеленая трава, усыпанная первыми цветочками, – природа весело скидывала с себя зимние одежды, весь пейзаж менял окраску, и даже небо голубело теперь не так, как в долгие морозные месяцы… И надо всем этим обновленным миром, хотя еще и тонущим в непросохшей грязи, заливались жаворонки, прилетевшие, как и каждый год, в день сорока мучеников.
Софи выбиралась из зимы, разбитая слабостью во всем теле. Может быть, простудилась у себя в комнате? Солнышко, сиявшее за окном, ее успокоило и развеселило. Она впервые отложила шубу и вышла из дома легко одетая, в коротких ботиках.
Со всех сторон бежали сверкающие ручьи. Софи перешагивала через них, увязая ногами в грязи, и радовалась тому, что чуть подальше, там, где блестела тонкая корочка льда, которая все не таяла и не таяла, уже видно стало, как поднимаются со дна темные пузырьки. У реки кричали чибисы. Мимо с жужжанием пролетела заблудившаяся пчела. Софи проследила за ней взглядом и улыбнулась. Глаза ее невольно щурились от слишком яркого света. Раскрыв рот, она жадно пила воздух, напоенный запахами снега и мха. Тропинка, выбранная наугад, закончилась в овраге. Софи поскользнулась и с трудом выбралась на твердую землю. От усилий ей стало жарко, она вся вспотела. Внезапно набежавшие серые тучи закрыли солнце, сразу стало очень холодно. Мгновенно продрогнув, она поспешила вернуться в дом.
Вечером, после ужина, Софи почувствовала, что озноб пробирает ее до костей, она не может унять дрожи. Вся кожа болела, дергалась, кости ныли, она стучала зубами… Ей самой все это казалось нелепым, она хотела перестать, но никак не могла. Зоя, глядя на нее, встревожилась, но Софи нервно рассмеялась.
– Да это ничего, пустяки. Я, должно быть, немного простудилась. Помоги мне раздеться и принеси еще одно одеяло.
Она легла, отослала горничную и погасила лампу у изголовья. Вот только сон никак не шел. Посреди ночи Софи почувствовала, что руки и ноги у нее как чужие, грудь заложена, а когда она закашлялась, в боку так закололо, что перехватило дыхание. Постаралась дышать неглубоко. На лбу выступили капли пота. Раньше ее колотил озноб, теперь она вся горела, ей стало душно. «Должно быть, у меня сильный жар», – подумала Софи. И вспомнила Александрину Муравьеву, которая долгие недели кашляла, надрывая легкие, прежде чем умереть, вспомнила ее измученное, бескровное лицо. «Неужели я буду болеть, как она? Нет! Нет! Ни за что!» Пожалела о том, что отослала Зою, схватила со столика у постели колокольчик, слабой рукой потрясла. Но еле слышный звон затерялся в недрах спящего дома. Тогда она стала звать: «Зоя, Зоя!» – но всякий раз, с каждым новым криком в спину ей с левой стороны вонзался кинжал. Софи поняла, что никто ее не услышит, и вновь уронила голову на мокрую от пота подушку. Лицо пылало, словно в пекле. Волосы прилипли ко лбу. Во рту пересохло. И зачем только она погасила лампу? Теперь сил недостает снова ее зажечь. И до рассвета никто к ней не придет. Все свое внимание Софи сосредоточила теперь на том углу спальни, где стоял туалетный столик.

0

27

И вот наконец в зеркале показался бледный свет, отблеск занимающегося дня. Софи, немного успокоившись, задремала. А когда снова открыла глаза, то увидела склонившуюся над ней горничную. Зоя обтирала ей лицо влажным полотенцем.
– Ох, барыня, да вы никак захворали?..
У Софи в голове мелькнула радостная мысль.
– Да, – ответила она. – Позови-ка доктора Вольфа!
– Кого, барыня?
– Доктора Вольфа! Он, должно быть, сейчас в лечебнице…
С этой минуты все смешалось у нее в голове. Часы то летели слишком быстро, то тянулись чересчур медленно; прошло неопределенное время, и свет уступил место сумеркам; Зоя то приходила, то уходила; ночью она дремала в кресле, стоявшем около постели. Открыв глаза и увидев горничную, Софи рассердилась:
– Ну что же ты? Послала за доктором Вольфом?
– Я спросила у нашего барина, – пролепетала Зоя, – и он сказал, что не хочет впускать в дом никаких докторов.
В голове у Софи словно прорвалась завеса, мутная пелена спала, туман рассеялся. Она вспомнила, где находится, и ее возбуждение сменилось мучительной тоской. Сибирь вместе с живущими там друзьями ушла от нее далеко-далеко. Она осталась одна в старом каштановском доме, и, кроме нее, здесь живет враждебно настроенный к ней человек, ненавистник, который желает ей смерти. Зоя расплакалась.
– Барыня, барыня! – причитала она, то и дело всхлипывая. – Я не могу бросить вас вот так лежать, я готова ходить за вами, лечить вас, только я совсем не знаю, что надо делать! Ох, что же это с нами станется?
– Обойдемся без доктора, – прошептала Софи. – Будешь делать мне очень горячие отвары трав…
Больше она ничего не смогла выговорить: каждое слово разрывало грудь. Сухой кашель сотрясал все тело, от нестерпимой боли слезы брызнули из глаз. Зоя принесла отвар, оказавшийся до того горьким, что Софи отказалась его пить.
– Нет, не могу, слишком противно, – вздохнула она и снова закашлялась. – Да и вообще, мне пора вставать с постели! Сколько часов я уже пролежала?
– Четыре дня, барыня.
Софи нашла ответ горничной чрезвычайно забавным, но из осторожности постаралась не рассмеяться.
На следующий день Зоя таинственным голосом, под большим секретом сообщила ей:
– Барин уехал на целый день. Я попросила Ульяну потихоньку вас навестить. Это моя крестная. Она все травы знает, она вас вылечит…
– Да, да! – простонала Софи. – Приведи ее ко мне, пожалуйста! Я так больше не могу!
В комнату проскользнула старушка с мышиной мордочкой. Знахарка принесла с собой в корзинке всякие горшочки, пучки сухих трав, тряпочки и стала раскладывать и расставлять все это на комоде. Зоя помогла крестной снять с барыни ночную сорочку, и обе принялись сильно, в четыре руки, растирать больную. Потом сделали ей припарку. Вся спина у Софи горела, она снова принялась стучать зубами. Ей влили в рот какое-то очень терпкое снадобье, потом другое, очень сладкое. В голове зашумело так, словно там проехала телега, но грохот колес не умолкал. Теперь она была совершенно уверена в том, что умирает. Как это глупо! Ей так много еще надо сказать! Да как же это? Она не находила слов и, задыхаясь, бормотала несвязно:
– Никто… Некому защитить вас от этого чудовища!.. Если его не остановить, он всех до смерти запорет кнутом!.. Разве вы не знаете, что это он… это он убил своего отца!..
Зоя с Ульяной в ужасе переглянулись и поспешно принялись креститься.
– Замолчите скорее, барыня! – шептала Зоя. – Не надо говорить о таких вещах!
– Надо… Надо… Повторяйте это везде!.. Его арестуют!.. А невиновных отпустят!.. Ах, как же мне хотелось самой этого добиться!.. Но я не смогла!.. Не смогла!.. Это моя вина!.. Поклянитесь, поклянитесь, что когда меня не станет…
Больная не смогла договорить, ее речь оборвал жестокий приступ кашля. Ульяна поспешно собрала свое хозяйство и выскользнула за дверь, оставив за собой запах скипидара. Оставшись наедине с Зоей, Софи умолкла. Но ее мозг по-прежнему работал с непривычной, лихорадочной быстротой. Одна мысль, едва явившись, тотчас сменялась другой. Оказавшись в такой крайности, до какой она дошла, Софи теперь уже не понимала, почему отказалась подать прошение о том, чтобы ей позволили вернуться во Францию. Пусть даже на то, что ей удастся уговорить губернатора, был всего один шанс из тысячи, все равно надо было попытать счастья. Она должна была, должна была попробовать! Гордость, заставлявшая любой ценой противостоять любым намерениям Сережи, заслонила от нее истинную ценность того, что было поставлено на карту! Что, в конце-то концов, для нее Россия в сравнении с родной страной, которую она покинула тридцать пять лет тому назад? Умереть и лежать в чужой земле, умереть всеми покинутой, ненавидимой, в то время как можно окончить свои дни среди милой природы, под нежную мелодию французской речи! Стихи Расина, мосты над Сеной, бургундское вино, остроумные замечания, политические страсти… Софи произнесла вслух:
– Интересно, по-прежнему ли у «Братьев-провансальцев» можно отлично поужинать?
Она говорила по-французски. Зоя таращила на барыню глаза, не понимая ни словечка. Душу Софи захлестнула волна печали. Она застонала, сама не понимая, от чего, от горя ли, от физической ли боли. Может быть, набожные люди правы и она встретится со своим Николя в ином, лучшем мире? Но чем больше она о думала о муже, тем труднее ей становилось представить себе его лицо. В первый раз, там, в Сибири, Николай умер для нее как существо из плоти и крови, теперь, в Каштановке, умирал вторично – как воспоминание. Не к обещанной ослепительной встрече брела она, задыхаясь от тоски, но к черной яме, из которой тянуло запахом костей и земли. А как Сережа-то посмеется, когда «драгоценной тетушки» не станет! Софи заметалась на постели: «Нет!.. Я не хочу!.. Не хочу!..» – но все равно ее стали засыпать землей, комья со стуком падали с лопат…
Она проспала целую вечность. Время от времени какая-то женщина приходила обмывать ее мертвое тело, ворочала ее, натирала дурно пахнущими снадобьями, вливала ей в рот обжигающее питье, затем снова укладывала в гроб.
11
Сидя на постели и опираясь на подоткнутые ей за спину подушки, Софи все никак не могла поверить, что и впрямь выздоровела. Болезнь покинула ее так же внезапно, как и пришла. Неделю назад она посреди ночи вдруг начала обливаться потом, а на рассвете почувствовала себя измученной, но счастливой. К вечеру еще ненадолго возвращался жар, постепенно стихая, случались поначалу и приступы кашля с кровью, сильно тянуло спину, но все это быстро и безвозвратно проходило. Назавтра после кризиса она почувствовала себя намного лучше, и с тех пор не переставала набираться сил. Вскоре уже могла вставать и делать несколько шагов по комнате. Ей так хотелось подойти к окну! За ним был свет, молодая листва, дороги убегали вдаль, теряясь в утреннем тумане… Никогда до тех пор Софи не испытывала такого желания жить. И не меньшим было ее желание сызнова вступить в борьбу с Сережей. Не зная пока, что предпринять, она охотно убеждала себя: ничего не потеряно, последнее слово еще не сказано. Вошла Зоя с чашкой чая на подносе. Преданность этой простой девушки укрепляла ее в мысли о том, что необходимо сделать все возможное и невозможное ради того, чтобы улучшить участь каштановских крепостных.
Софи выпила чай, сгрызла два сухарика и решила встать. Зоя подала ей розовый шелковый пеньюар, поддерживала хозяйку, пока та на нетвердых ногах ковыляла к окну. Добравшись наконец до желанной цели, она рухнула в кресло – запыхавшаяся и в полном изнеможении. От усилия слегка закашлялась. Ребра у нее все еще болели, как будто по грудной клетке долго колотили палками, однако вытерпеть было можно, даже если сделать глубокий вдох. Склонившись к окну, Софи удивилась тому, какая суета царит повсюду в парке. Одни слуги подметали главную аллею, другие выравнивали дорогу, ссыпая песок в выбоины, третьи подстригали кусты, окружавшие большую лужайку.
– Они стараются побыстрей все прибрать к приезду гостей, – объяснила Зоя.
– Что еще за гости?
– Не знаю. Должно быть, очень важные господа, – округлила глаза горничная. – Они прибудут к обеду. Велено накрыть на шесть персон. Ой, барыня, в кухне такая суматоха! Хотите, расскажу, что им будут подавать?
Софи не ответила, погрузившись в размышления, которые отгородили ее от остального мира. Совершенно не в привычках Сережи было приглашать к столу посторонних людей – почему же он внезапно решился на такое исключение из правил?
Зоя тем временем щебетала у нее над головой:
– А потом будут пельмени с укропом, а потом копченая семга и копченый сиг, а потом… потом будет фаршированный гусь… Вам хотелось бы всего этого отведать, барыня?
– Да… – рассеянно ответила Софи, продолжая думать о другом.
– Вот хорошо-то! Значит, здоровье-то к вам возвращается! Конечно, все сразу съесть вам было бы неразумно, но я принесу немного десерта с их стола. Там такой большой пирог из сладкого теста, с начинкой из…
Но Софи перебила девушку:
– Барин спрашивал у тебя обо мне, пока я болела?
– Нет, барыня, – прошептала горничная, низко опустив голову. – Но я все-таки сказала ему позавчера, что вы выздоровели.
– И что он на это ответил?
– Ничего…
Наступила тишина. Зоя на цыпочках вышла из комнаты. Софи продолжала смотреть в окно. К полудню суета в парке улеглась, подметальщики разбежались, словно рабочие в театре, спешно покидающие сцену перед тем, как поднимется занавес. Весь дом, похоже, замер в настороженном ожидании. И ждать пришлось достаточно долго… Наконец в дальнем конце аллеи показались две коляски, они обогнули лужайку и остановились у крыльца. Лакеи поспешно распахнули дверцы и опустили подножки. Из колясок поочередно показались двое мужчин в военных шинелях, толстая дама в ротонде лилового бархата, другая дама, меньше ростом и стройнее, на ней была желтая шляпка, и, последним, старик в мундире и треугольной шляпе с плюмажем. У Софи забилось сердце: она узнала псковского губернатора. Когда она снова посмотрела в окно, гости уже поднялись на крыльцо и скрылись за колоннами. Пустые коляски отъехали.
Откинувшись на спинку кресла, Софи силилась понять, зачем они приехали. С какой стати Сереже вздумалось устраивать этот прием? Совершенно ясно – пригласив губернатора, племянник хотел ей показать, что, даже выздоровев окончательно, она ничего не сможет сделать против него, что он сильнее, что тетушке волей-неволей рано или поздно придется отсюда уехать… Но как же такой важный человек согласился приехать в Каштановку после всего, что она ему рассказала? Даже если губернатор вполне убежден в невиновности Сережи, он должен был хотя бы из уважения к ней, Софи, отклонить приглашение. Полуприкрыв глаза, она прислушивалась к тому, что происходит в доме, где тем временем нарастало оживление: слышались то высокий женский голос, то мужской смех, то звон посуды, то торопливые шаги прислуги, бегавшей из столовой в буфетную и обратно.
Зоя подала Софи обед, какой полагался выздоравливающей: бульон, жареного цыпленка и бланманже, а «на добавку» принесла кусок торта с кремом. И у Софи мгновенно выплыло из памяти воспоминание: в родительском доме, когда ей, маленькой, случалось провиниться и ее наказывали, служанка тайком доставляла ей в детскую лакомства.
– Сейчас они едят копченую семгу, – прошептала горничная. – Я спросила у лакея Савелия, как там дела, говорит, вроде бы гостям все нравится, довольны… Они все болтают и болтают, да так громко, что в коридоре слышно, только ни словечка не понять, потому что все по-французски да по-французски. Наш барин от других не отстает, что-то, видать, смешное им рассказывает, потому что они все время хохочут…
Горничная ушла, оставив Софи в задумчивости над полной тарелкой: она была настолько поглощена мыслями о том, что в это время происходило внизу, что и думать не могла о еде. Там, у нее под ногами, Сережа устроил нечто вроде сборища заговорщиков. Конечно, речь шла не о настоящем сообщничестве между Сережей и губернатором, скорее, о том молчаливом уговоре, который заключают между собой счастливые, преуспевшие, хорошо устроенные люди против тех, кто пытается нарушить их устоявшуюся, налаженную жизнь. Перед ней снова выросла глыба несправедливости и предрассудков, которая так часто преграждала ей путь здесь, в России. Неужели ей, подобно Сизифу, придется всю жизнь толкать перед собой этот непосильный камень?
Зоя вернулась, разрумянившаяся, принесла ворох новостей:
– Теперь господа принялись за фаршированного гуся! Ой, барыня, а губернатор, губернатор-то как пьет! Вот только что уже девятую рюмку водки опрокинул! Многовато, пожалуй, будет для человека его лет! Ах, Господи Боже мой, барыня, миленькая, да вы же ничего так и не покушали!..
– Я не голодна, – ответила Софи. – А кто там остальные гости, кроме губернатора?
Зоя напустила на себя значительный вид:
– Его превосходительство господин почтмейстер, его превосходительство окружной судья…
Софи улыбнулась с горькой насмешкой и пробормотала:
– Понятно-понятно! А кто эти две женщины?
– Жена губернатора и его дочка.
– Дочка? – переспросила удивленная Софи.
– Да, барыня.
Софи отослала Зою. Что ж, теперь ей все стало ясно. Если у губернатора дочка на выданье, разумеется, он должен всячески обхаживать Сережу, который считается одним из самых завидных женихов во всей губернии. А племянник, хотя и не имеет никаких матримониальных намерений, притворно любезничает ради того, чтобы как можно дольше сохранить могущественного покровителя. До чего все это смехотворно и до чего, вместе с тем, омерзительно! Нескладные, хотя разряженные и довольные, мамаша с дочкой, достойный и умиленно взирающий на них папаша, Сережа в роли нерешительного жениха, судья, почтмейстер… Прямо-таки комедия Гоголя!.. Интересно, подумала Софи, заходила ли обо мне речь во время обеда. Наверное, заходила, почему бы и нет? Сережа, несомненно, объяснил с сокрушенным видом, что тетушка только-только начинает оправляться после тяжелой болезни и пока не может спуститься в столовую. Но он надеется на то, что она скоро поправится! Софи словно бы слышала его слова – кровь у нее так и кипела…
К четырем часам послышался топот ног, да такой, как будто в доме находилась целая толпа гостей. Хлопнула входная дверь – значит, они вышли из дома и теперь, кажется, остановились у колясок. Интересно поглядеть, хороша ли собой девица? Софи приблизилась к окну и приподняла самый краешек кисейной занавески – так, чтобы, увидев все, самой остаться незамеченной. Сережа, нарядный и красноречивый, разглагольствовал, стараясь еще хоть ненадолго удержать гостей. Напротив него, ловя каждое слово, слетавшее с его губ, стояли крупная, мужеподобная дама, супруга губернатора, рядом с ней – тощенькая, сутулая барышня с острыми торчащими локотками и длинным лошадиным лицом под желтой бархатной шляпкой, его дочка. До чего некрасивая девушка! Теперь Софи еще лучше понимала, почему Черкасов так благосклонен к ее племяннику. Обменявшись напоследок любезностями с хозяином, гости расселись по коляскам. Сережа долго смотрел им вслед, несколько раз махнул рукой, потом внезапно поднял глаза на окно комнаты Софи. Та поспешно отпрянула от окна, но было поздно. Он успел ее заметить!
* * *
Теперь Софи еще больше не терпелось поскорее выздороветь. Ей казалось, что все ее будущее в Каштановке зависит от того, как скоро вернутся к ней силы. Каждое утро она прогуливалась по парку, и каждый раз уходила чуть дальше от дома. После трех недель таких упражнений она почувствовала себя достаточно окрепшей для того, чтобы пешком дойти до Шаткова – туда от Каштановки не больше семи верст. За два часа она дойдет. Вот неожиданность будет для мужиков, когда они ее увидят! Ей же сейчас просто необходимо с ними поговорить, чтобы вновь обрести веру в себя!
Ясным июльским утром, предупредив Зою, что не вернется к обеду, Софи тронулась в путь.
Она шла медленно, размеренным шагом, останавливалась, как только начинала задыхаться, и усаживалась отдохнуть на откосе, прижимая левую руку к спине в том месте, где плевра еще оставалась чувствительной. Пока Софи шла через парк, в тени деревьев, жара не слишком донимала ее, однако стоило оказаться в чистом поле, как солнце стало нещадно палить. Она попыталась ускорить шаг, но почти сразу же пришлось от этого отказаться: сначала начали уставать ноги, потом заныла поясница. Солнце слепило глаза, но Софи продолжала всматриваться в раскинувшиеся перед ней немые, истомившиеся от засухи поля, в золото колосьев, в мягкие очертания невысоких холмов, в бархатно-зеленые рощицы. Вокруг ее пылающего лица, звеня, вились тучи комаров. В нестерпимо синем небе неподвижно стояли три белых облачка, дожидавшихся, наверное, чтобы подул ветерок, который поможет им отправиться странствовать дальше. Она сказала себе, что, пожалуй, переоценила свои возможности, сил у нее все-таки пока маловато для такого дальнего путешествия. Однако стоило ей отдохнуть десять минут в тени тополей, и у нее снова появилась решимость двигаться дальше. Последние две версты она проделала, шагая, словно заводной автомат – сжав челюсти, с остановившимся взглядом. Когда перед ней наконец появилась табличка с надписью: «Шатково: 67 дворов; мужчин по переписи 215; женщин 261», ее охватила немыслимая радость. Однако Софи тут же осознала, что время для визита к крестьянам выбрала неудачное. Ей следовало подумать о том, что в этот час все работники будут далеко отсюда. И теперь, глядя на вымершую деревню, она чувствовала разочарование. С того самого дня, когда она, едва встав с постели, принялась мечтать о том, как снова встретится с крепостными, Софи бессознательно настраивалась на то, что ее примут радостно, а теперь шла по единственной в Шаткове улице, ожидая, что отовсюду, как бывало раньше, выползут ей навстречу хотя бы старики и увечные. Однако дома стояли под палящим солнцем наглухо закрытые. Две бабы, сидевшие на порогах изб, поспешили уйти, пока она с ними не поравнялась; староста, вытесывавший топором коромысло, повернулся спиной, чтобы ее не видеть; девочка лет десяти, которая гнала гусей к прудику, поглядела на нее испуганно и даже не ответила, когда Софи с ней поздоровалась… Софи казалось, будто она перенеслась на год назад – тогда она только-только вернулась из Сибири. Точно такая же атмосфера тревожной враждебности, какая окружала ее в день первого появления в деревне: все недоверчиво относились к «французской барыне», остерегались ее… И вот, после того, как она так медленно и терпеливо завоевывала – и завоевала! – любовь и уважение этих людей, как же трудно поверить, что за время ее болезни они от своей барыни отвыкли! Но что же произошло за то время, пока они не виделись? Единственным существом в Шаткове, на кого она могла рассчитывать, оставался Антип. И Софи направилась прямо к нему.
Она застала старика дремлющим на печке и решительно тряхнула его за плечо. Тот спросонок вскинул перед лицом руку, словно защищаясь, затем, узнав Софи, спрыгнул на пол и пробормотал:
– А, это вы, барыня!.. Но… я думал… думал, вы теперь не имеете права к нам приходить!..
– Кто мог тебе такое сказать! – возмутилась Софи.
– Погонщики.
– Ну что ж! Они ошиблись, только и всего! – ответила Софи, опустившись на скамью, поскольку от усталости едва держалась на ногах.
Она прислонилась к стене и закрыла глаза. По светящейся алым изнанке век плыли светящиеся цветы.
– Как же вы сюда добрались, барыня, голубушка? – спросил Антип.
– Пешком.
Он, казалось, нимало не удивился этому подвигу (для мужика семь верст, как говорится, не околица!), только спросил:
– А барин знает об этом?
– Нет.
У Антипа глаза от страха едва не выскочили из орбит, челюсть отвисла.
– Ай-я-яй! Тогда уходите скорее, барыня! Если погонщики вас здесь застанут, пропала моя головушка!
– Ты с ума сошел, что ли? – удивилась Софи. – Что еще за глупости! Ты же не каштановский слуга, тебе-то чего бояться! Я тебе ничего не приказываю!..
– Да это все едино, барыня!.. Молодой барин всех предупредил, всех!.. Слуга или мужик, любой, кто станет вас слушать, любой, кто станет с вами говорить, – тому розги!.. Вы ведь не можете пожелать такой напасти вашему старому Антипу, барыня!.. Вы ведь слишком добрая для этого!..
Поскольку Софи, совершенно подавленная, молчала, старик продолжал, кривя рот, затерявшийся в дебрях бороды:
– Мы узнали, что вы хвораете… Мы молились, чтобы скорее выздоровели… Но вот оно как: пока вы в постельке лежали, нам было спокойно… А теперь опять начнем трястись… Вы ничего не можете для нас сделать, барыня, голубушка… Оставьте нас, прошу вас, оставьте нас в нашем убожестве и нашей покорности…
– Да как же ты можешь говорить такое, ведь ты столько раз жаловался мне на то, что с вами плохо обращаются! – воскликнула она.
– Пожаловаться-то оно неплохо, сразу легче становится!.. Но я же не думал, что из-за такой малости вы тут все вверх дном перевернете!..
– И что же – теперь тебе хочется, чтобы я от всего отказалась?
– Да, барыня… От того, что вы сюда приходите, худа больше, чем добра… Уходите… Христом Богом молю, уходите!..
Софи встала и неживым голосом произнесла:
– Хорошо. Сейчас уйду. Но я слишком устала и не смогу пешком дойти до Каштановки. Попроси старосту, пусть даст лошадь и какую-нибудь телегу, чтобы меня отвезти…
Антип покачал головой.
– Староста не захочет, барыня.
– Почему?
– А вдруг узнают?
Она подтолкнула старика к двери:
– Иди-иди! Спроси у него!.. Я тебе приказываю, слышишь!..
Антип убежал. Оставшись одна в избе, Софи погрузилась в такую бездну разочарования, какой, ей чудилось, прежде никогда в жизни даже себе и не представляла. Отказывая в помощи, Антип отнял у нее последнее, что привязывало ее к жизни. Она внезапно показалась себе смехотворной – с дурацким своим душевным участием, в котором никто здесь не нуждался. Еще немного – и те, к кому она проявляла интерес, начнут ее же и корить за старания. Впрочем, разве она может упрекнуть мужиков, отталкивающих ее сейчас вместе со всеми ее прекрасными чувствами, в неблагодарности? Она ведь ничего не могла для них сделать, она только суетилась, фантазировала, воздух сотрясала… Их участь все равно решали другие, и мужики это понимали. Вот и все! На что она надеялась, когда шла сюда? Собрать армию друзей и поднять рабов против злого хозяина? Когда-то она выговаривала Николаю за склонность принимать мечты за действительность, а теперь сама оказалась куда более безрассудной, и это в ее-то возрасте, с ее опытом! Ей захотелось сжаться в комок, забиться в какую-нибудь щель, спрятать там свое отчаяние. Антип вернулся, качая головой:
– Так я и знал, барыня… Староста отказывается… не хочет… Никто не хочет…
Но Софи уже ни на чем не настаивала, хотя чувствовала, что, несмотря на всю свою волю, второй раз за день этот долгий путь ей не одолеть.
– Какая деревня, по-твоему, отсюда ближе всего? – спросила она. – Черняково?
– Нет, Кустарное поближе будет, – ответил Антип. – Только это ведь не наша деревня – Волковых…
– Тем лучше! Если мне отказываются помочь собственные мужики, может быть, хотя бы волковские согласятся это сделать…
Антип съежился, услышав упрек, но не произнес ни слова. Софи вышла. После царившего в избе полумрака яркий солнечный свет пригвоздил ее к месту. Вся усталость разом навалилась снова.
– Если пойдете в Кустарное, – сказал, приоткрыв дверь, Антип, – то короче будет свернуть на тропинку – там, слева, сразу как выйдете за околицу. Полчаса – и вы уже на месте… Господь вас храни, барыня, голубушка!.. До свиданья!..
– До свиданья, Антип! – выговорила она с трудом, потому что перехватило горло, и тронулась в путь, испытывая странное чувство: будто сотни людей, прячась за окнами, за изгородями, за поленницами, за навозными кучами, следят за ее позорным отступлением.
Полчаса спустя она, с пустой головой, дрожащими коленями, вконец обессилевшая, добрела до Кустарного и попросила первого попавшегося мужика отвезти ее на телеге в Славянку, к его господам.
Всю дорогу, несмотря на то что солнце палило нещадно, а телегу немилосердно трясло, несмотря на облака пыли и тучи назойливых мошек, она ничего не видела, ничего не чувствовала. Из головы не шли слова Антипа: «От того, что вы сюда приходите, худа больше, чем добра… Уходите… Христом Богом молю, уходите!..» Софи подумала: «Почему я так упорствую в своем желании остаться в этой стране? Ради того, чтобы защищать мужиков? Они меня больше знать не хотят! Хочу доказать, что Сережа – убийца? Я теперь и сама в этом не уверена. Я сражаюсь с тенями. Я понапрасну теряю время. И на самом деле чувствую себя здесь все более чужой…» А еще она подумала, что связь с Россией у нее прервалась давно, почти сразу после смерти Николая. Пока муж был жив, он помогал ей понять душу его родины; через него она узнавала эту непостижимую страну, где повсюду могла считать, что она у себя дома. Теперь же она с куда большим трудом переносила разочарования, которые доставляли ей жители этой огромной, быстро превратившейся в чужую страны. Она потеряла разом и мужа, и заступника, посредника между ней и русской действительностью.
К тому времени как Софи добралась до Славянки, Дарья Филипповна и Вася уже отобедали. Они пили кофе в тени больших лип, но, увидев, как нежданная гостья слезает с крестьянской телеги, разом вскочили и с встревоженными лицами бросились к ней.
– Боже мой!.. Софи! Госпожа Озарёва! Что с вами стряслось?.. Ваша коляска сломалась?..
– Нет-нет, – успокоила их Софи, пытаясь улыбнуться. – Просто я теперь предпочитаю путешествовать вот таким способом!
Она отряхнула от пыли платье, хозяева подвели ее, отупевшую от усталости, к плетеному креслу, в которое Софи просто рухнула, и Дарья Филипповна предложила ей выпить чашку очень крепкого и очень сладкого кофе.
– Это вам быстро поможет. Ну, придите же в себя, голубка моя! – шептала она, склонившись над ней и жарко дыша. – Вы так бледны! Но какая же радость видеть вас у себя! Столько времени, целых несколько месяцев не было никаких вестей, мы уж думали, вы больше не хотите с нами знаться!
– Матушка трижды писала к вам, – пояснил Вася. – И мой посыльный носил ее письма в Каштановку.
– Мне ни одного не отдали, – ответила Софи.
– Как?.. Да как же такое возможно?.. Неужели ваш племянник посмел…
– Вас это удивляет?
Наступило молчание, полное бессильной ярости. Видно было, что Вася места себе не находит.
– И вы ни разу даже не задумались о том, почему мы перестали подавать признаки жизни? – прошептала Дарья Филипповна.
– Я была очень больна, – сказала Софи.
– Господи! Что с вами было? Кто вас выхаживал?
После всех разочарований, какие ее постигли, дружеские расспросы Волковых тронули Софи до слез. Ей так хотелось выговориться, так необходимо было хоть кому-то довериться, что она рассказала все, начиная от последнего объяснения с Сережей и заканчивая визитом губернатора. Во время ее рассказа Дарья Филипповна дышала с трудом, прижимая руку к груди, глаза у нее увлажнились, губы мелко тряслись; толстое кроткое лицо сына, сидевшего рядом с ней, окаменело в неестественном для него свирепом выражении. Но когда Софи умолкла, он только вздохнул:
– Самое страшное, что мы ничего не можем поделать с этим чудовищем!
Софи удивленно взглянула на Васю. И это все, что он мог сказать, он, мятежный духом, он, читатель Сен-Симона и Ламенне? Его фраза прозвучала далеким эхом слов Антипа. Все, будь то невежественные мужики или либеральные помещики – все мирились с действительностью, чтобы не осложнять себе существования! Правда, Дарью Филипповну охватило сильное возбуждение, когда она слушала рассказ о губернаторской дочке:
– Слухи из Пскова, конечно, до меня доносились, будто там что-то такое есть, но я не хотела в это верить! Бедняжка так некрасива! А Сергей-то Владимирович в городе ведет себя совсем по-холостяцки!..
– Оставьте, матушка! Досужие сплетни! Что в них интересного! – проворчал Вася.
– Нет уж, я с тобой не согласна! – отозвалась Дарья Филипповна. – От того, что замыслил Сергей Владимирович, может измениться вся дальнейшая жизнь нашей милой подруги!..
Толстуха положила руку на колено Софи и ласково продолжала:
– Вам, наверное, очень хочется отдохнуть. Сейчас уложу вас в комнате моей старшей дочери, вы немного вздремнете, а вечером наш кучер отвезет вас в Каштановку.
Софи захотелось сказать «да»: задернутые занавески, мягкая постель, несколько часов забвения в тишине гостеприимного дома… Затем ее озарила мысль такая яркая, что все остальные планы перед ней померкли.
– Благодарю вас, дорогая моя, – проговорила она, – но я, к сожалению, не смогу остаться у вас. Мне надо немедленно ехать в Псков.
– В Псков? – вскричала Дарья Филипповна. – В таком состоянии – в город?
– Да. Это очень важно. Если бы ваш кучер мог меня туда отвезти…
– Я сам вас отвезу! – с жаром воскликнул Вася. – А оттуда, если захотите, отвезу домой!
Дарья Филипповна встревоженно поглядела на сына. Должно быть, опасалась, что он встретится с Сережей.
– Хорошо, – сказала Софи. – Согласна, но при условии, что вы оставите меня в каштановском парке.
Вася поклонился, испытывая явное облегчение: и страхи его рассеялись, и честь не пострадала. Дарья Филипповна благодарно улыбнулась Софи, сумевшей понять ее материнские чувства.
* * *
– Интересно, откуда это вы явились? – грубо спросил Сережа.
Услышав шаги Софи в прихожей, он вышел из кабинета и теперь стоял перед ней белый от ярости, со стиснутыми зубами, грозно выкатив глаза. Она мысленно похвалила себя: вот умница, настояла на том, чтобы Вася вместе с ней в дом не входил! Зачем было рисковать, провоцировать ненужное и нелепое столкновение между двумя мужчинами?
– Ну, так что? – поторопил ее Сережа. – Отвечайте! Откуда явились?
– Из Пскова, – ответила Софи.
Схватив со столика лампу, он поднял ее повыше, словно ему необходимо было для того, чтобы поверить словам Софи, увидеть лицо тетушки при ярком свете. В своем наглухо застегнутом черном сюртуке, с грозно сдвинутыми бровями, племянник сейчас ужасно походил на ревнивого мужа, каким его рисуют на карикатурах.
– Зачем вы ездили в Псков? – продолжил он допрос.
Софи была до того измучена, что едва слышала племянника.
– Зачем вы ездили в Псков? – еще громче выкрикнул Сережа.
Софи вздрогнула.
– Была у губернатора, – наконец ответила она.
– У губернатора? Это еще зачем? Ну, живо отвечайте – зачем к нему ходили?
– Чтобы подать прошение о перемене места жительства.
Сережа от удивления подался назад. Черты его лица мгновенно смягчились. На губах появилась улыбка.
– Неужели это правда?
Софи кивнула.
Молодой человек выпятил грудь.
– Вы об этом не пожалеете, – заверил он. – Я поддержу вашу просьбу. И все мои знакомые сделают то же самое. Куда вы хотите ехать? В Санкт-Петербург? В Москву?..
– Я хочу вернуться на родину.
– Во Францию? – с насмешливым удивлением переспросил он.
«Во Францию… Во Францию… Во Францию!..»
Это слово звучало в ушах Софи, словно бесконечно повторяющийся, подхваченный горным эхом зов. Она дошла до такой степени утомления, что уже толком не понимала, что с ней происходит. Свет лампы утвердился в ее радужной оболочке, начал расти, превратился в ослепительное солнце. Затем все погасло, и она стала падать в бездонную пропасть.
Часть III
1
Софи поборола смущение и попросила лысого толстяка, сидевшего у окна вагона, поменяться с ней местами. Попутчик насмешливо улыбнулся, явно ощущая собственное превосходство над незнакомкой – он-то давно привык в поездах раскатывать! – и с готовностью согласился.
– Должно быть, вы впервые путешествуете по железной дороге, мадам? – осведомился он, поднимаясь со скамьи.
– Да, мсье, – тихонько подтвердила она, в свою очередь встав.
– М-да, и впрямь с непривычки производит сильное впечатление…
Она молча кивнула. Ну, разве скажешь этому господину, что сильное впечатление на нее производит не то, что их везет паровая машина, но то, что видно, как за окном проплывают пейзажи Франции, покинутой тридцать семь лет тому назад? Остальные пассажиры с недовольными лицами потеснились и подобрали колени, чтобы позволить Софи поменяться местами с соседом. Толстый господин протиснулся перед ней, втягивая живот. Софи же, потеряв равновесие от тряски, неловко плюхнулась на скамью и улыбнулась сразу всем виноватой улыбкой. Паровоз громко зашипел. Поезд мчался вперед с устрашающей скоростью. Пол вибрировал, двери подрагивали, задвижка дребезжала в железных скобках. Поля в раме окна неслись мимо, словно река во время половодья. Иногда группа беленьких домиков с красными крышами подступала к вагону так близко, что Софи, инстинктивно отпрянув от окна, вжимала голову в плечи. Но стоило ей подумать о том, что всего-навсего через час и пять минут – Париж, начинало казаться, будто ее мечта летит вперед, обгоняя действительность. Несмотря на поддержку губернатора, госпоже Озарёвой потребовалось более полутора лет обивать пороги канцелярий, чтобы получить благоприятный ответ императора на свое прошение. Дело сдвинулось с мертвой точки только после того, как вмешался французский посол в Санкт-Петербурге. А первым проявлением монаршей милости по отношению к вдове декабриста было то, что ей позволили жить в Пскове. Полгода спустя ее переселили в Санкт-Петербург, где каждую субботу приходилось отмечаться в полицейском участке, подтверждая свое право на жительство. Но наконец седьмого марта генерал кавалерии граф Орлов, начальник Третьего отдела личной Его величества канцелярии, вызвал Софи, чтобы сообщить: ей позволено покинуть Россию.
Нескольких недель вполне хватило на то, чтобы уладить все свои дела, и, как только Нева вскрылась и освободилась ото льда, Софи отплыла в Гавр на русском торговом судне. Это был трехмачтовый парусник с железным корпусом, где пассажирам отводилось десять кают. Когда Софи увидела, как громада Кронштадтского порта начала уменьшаться и таять, ею овладела тоска, мучительное чувство, природу которого она и сама не могла толком себе объяснить. Она была одновременно и счастлива оттого, что бежит из страны, где знала лишь принуждение и горе, и несчастна оттого, что оставляла там все, что привязывало ее к жизни: воспоминания, друзей, могилу мужа. С Сережей она простилась вежливо и холодно. Что ж, племянник добился своего. Оставшись полновластным хозяином Каштановки, он будет по-прежнему высылать тетушке половину доходов с имения: соглашение было скреплено документом, подписанным в присутствии губернатора. Впрочем, с того самого дня, как Софи подала прошение о перемене места жительства, она вновь обрела нормальное существование в доме и покорных слуг – вот еще одно доказательство того, что все в Каштановке подчинялось власти молодого барина. Теперь Софи была совершенно убеждена в том, что ей больше нечего делать в этом уголке земли, где она имела слабость вообразить, что способна приносить пользу. Даже мысль о том, что Сережа виновен в совершении убийства, больше ее не терзала, времена тревоги и возмущения давно прошли.
Уже в Санкт-Петербурге ей казалось, что для нее начинается совершенно другая жизнь. Перед ней робко приоткрылись двери нескольких салонов, прежние знакомые Николая окружали ее дружеским участием. Однако Софи, охотно принимая знаки внимания, думала лишь об одном: как бы поскорее отсюда уехать, она была полностью поглощена приготовлениями к отъезду. Но что ее ждет там, во Франции? Судя по тому, что пишет семейный нотариус, мэтр Пеле, родители продали все имущество, чтобы расплатиться с долгами, образовавшимися у них в последние годы жизни. Оставался лишь особняк на улице Гренель, но у него крыша пришла в негодность, внутренняя отделка обветшала, да и половину обстановки успели продать… Софи перевела в парижский банк свои доходы с Каштановки, попросила мэтра Пеле произвести в доме самые неотложные ремонтные работы и нанять слуг. Она рассчитывала, что благодаря этому сможет худо-бедно устроиться сразу по возвращении. Да, конечно, она возвращается «к себе домой», но ведь там не будет никого из ее родных и никто из друзей ее не встретит! У нее теперь вообще знакомых во Франции куда меньше, чем в России. Естественно: она дольше прожила в России, чем во Франции. И тем не менее, стоило Софи Озарёвой ступить на землю родины, как она почувствовала себя глубоко, отчаянно, решительно и только француженкой!
Ах, насколько же все эти люди, сейчас ее окружавшие, не понимают, какое счастье выпало им на долю – быть гражданами свободной страны! Конечно, что правда, то правда: когда Софи в июле 1851 года подавала свое прошение, Франция все еще была республикой, теперь же, в мае 1853 года, вновь сделалась империей, но эта империя, похоже, вполне благодушна! Судя по тому, что рассказывали в Санкт-Петербурге, Наполеон III ничем не напоминает Николая I. Его любовь к народу кажется искренней, и если он и приказал после государственного переворота 2 декабря арестовать и отправить в ссылку нескольких человек, выступавших против его политики, то теперь вроде бы намеревается их помиловать – во всяком случае, такое желание ему приписывают. Насколько в России тирания представляется естественной, настолько невообразима она здесь, во Франции. Достаточно поглядеть на французов, чтобы убедиться в том, что никто их не угнетает…
Едва оказавшись на берегу в Гавре, Софи была до глубины души взволнована тем, насколько свободно здесь держатся даже самые простые люди. То же впечатление сложилось у нее и тогда, когда она стояла на перроне вокзала железной дороги и рассматривала пассажиров, собиравшихся сесть в парижский поезд. У всех тех, кто путешествовал третьим классом, в руках были корзины, откуда выглядывали аппетитные булочки и колбаса, торчали горлышки винных бутылок. Конечно, пассажиры первого класса выглядели более чопорными и были меньше озабочены пропитанием, но что показалось Софи удивительным: между буржуа и простолюдином вовсе не было такой пропасти, как в России – между помещиком и крепостным. Здесь бедные и богатые, хотя и различались одеждой, манерами, языком, принадлежали к одной и той же нации, в то время как там можно было говорить едва ли не о разных породах людей. И внезапно Софи осознала, что именно так смущало ее с той самой минуты, как она высадилась на берег во Франции: это было отсутствие мужиков. В окружавшем ее теперь мире недоставало их славных, простодушных, бородатых, выдубленных солнцем лиц. При мысли о том, что ей больше никогда в жизни не увидеть ни одного такого лица, счастье затянулось облачком странной грусти. Но это ощущение промелькнуло так быстро, что Софи едва успела его осознать. Не додумав эту мысль до конца, она вернулась к прежнему занятию и принялась жадно всматриваться в летевшие мимо пейзажи ее страны. Каким все кажется маленьким здесь, во Франции, после бескрайних российских просторов! Крохотные вычищенные, приглаженные поля; изгороди, разделяющие земельные владения размером с носовой платок; деревеньки, послушно выстроившиеся вокруг колоколен, чьи острые шпили поражают взор, привыкший к синим, зеленым и золотым луковкам на макушках православных колоколен… Но что это показалось там, вдали, окутанное дрожащим сиреневым туманом, что там за меловые нагромождения, что там за отблески тысяч оконных стекол – неужели парижские предместья? Путешественники оживились, засуетились, одна из дам, смочив платочек водой из склянки, обтерла выпачканное сажей лицо, толстяк одернул жилетку и сказал:
– Сейчас мы проедем по Аньерскому мосту. Пока здесь стоит деревянный мост, но чуть выше уже строят другой, металлический, и вскоре по нему пустят поезда. Это будет великолепное инженерное сооружение!..

0

28

Софи прильнула лицом к стеклу. Поезд с пугающей медлительностью въехал на трясущийся деревянный мостик. Все затаили дыхание. Внизу поблескивала река с ее отлогими берегами, прачками, полощущими белье, скользящими по воде рыбачьими лодками. Как только последний вагон оказался на твердой земле, локомотив испустил облегченный вздох и ускорил ход. По обе стороны железной дороги теснились низкие, грязные, убогие домишки. Вскоре перед поездом вырос крепостной вал с бастионами, высившийся на крутом откосе. Это были недавно выстроенные укрепления: Софи слышала о них в России, но не представляла себе их истинных размеров. Состав прошел между двумя равелинами и нырнул в тоннель. Купе заполнил адский запах дыма, все закашлялись. Наконец, вагон вышел из тьмы на свет, пассажиры встряхнулись, немного отдышались, принялись поправлять одежду. Вдоль рельсов теперь тянулись ряды мастерских и товарных складов. Еще несколько оборотов колес – и перрон медленно двинулся навстречу поезду. Затем солнечные лучи померкли, путь им преградила грязная стеклянная крыша. Наконец, локомотив остановился, вагон сильно тряхнуло, пассажиры повалились друг на друга.
Со всех сторон к поезду устремились носильщики, наперебой предлагая свои услуги. Софи доверила свой багаж одному из них – толстощекому, с закрученными усами и нахальным взглядом. Следом за ним она вошла в таможенный зал. Носильщик уже успел взгромоздиться на сундук и теперь громко звал ее, размахивая руками наподобие семафора. Софи внезапно оказалась стиснутой толпой хлынувших в зал пассажиров. Мужчины в цилиндрах и картузах, женщины в капорах, чепцах, косынках, одуревшие от шума и суеты дети, которых родители нетерпеливо тянули за руки, море лиц – и над всем этим легкий гул французской речи. Служащий таможни велел Софи открыть чемодан, затем саквояж, после чего объявил, что все в порядке, и отпустил ее. Носильщик потащил багаж к выходу. На улице Сен-Лазар ждала вереница фиакров. Софи села в кабриолет с безбородым кучером – в России она глазам бы своим не поверила, увидев такого, – распорядилась укладкой своих вещей, дала носильщику слишком щедрые чаевые и, наконец, самым естественным тоном, на какой оказалась способна, произнесла:
– Улица Гренель, к дому 81.
И кабриолет тронулся с места, влившись в поток других экипажей, которые спускались к площади Мадлен. Возвышаясь над путаницей запряженных четверками лошадей колясок, двухместных карет и кебов, тащился грузный омнибус, с высоты которого угрюмо глядел вниз кучер, закутанный в широкий плащ и с нахлобученной шляпой на голове. Тротуары были заполнены прохожими, одни с озабоченным видом куда-то спешили, другие на каждом шагу замирали перед витринами лавок, в которых, казалось, были собраны все чудеса света. Фиакр свернул на площадь Согласия, и Софи увидела прямо перед собой сияющие светом и белизной величественные строения. Что-то здесь изменилось, вот только она никак не могла понять, что именно… Ах, да! Вот же он, этот безобразный обелиск, торчит посреди площади, словно ось, вокруг которой вращаются экипажи. До чего безвкусное сооружение! А вот что они сделали хорошо – засыпали ямы! И вот этих двух чудесных искрящихся фонтанов раньше здесь не было! И высоких фонарей тоже! И вот этих статуй на зданиях Габриэля![25] Часть экипажей сворачивала вправо, на Елисейские Поля, где за чинно выстроившимися деревьями виднелась Триумфальная арка. За рекой возвышалась ложногреческая колоннада дворца Бурбонов. Фиакр проехал по мосту, поднялся по улице Бургундии, свернул на улицу Гренель, въехал в крытый проход, остановился посреди мощеного двора – и Софи, взволнованная до того, что перехватило дыхание, увидела перед собой дом, где она выросла, где прошло ее детство…
Фасад облупился, на окнах не было гардин, между плитками крыльца пробивалась трава, но от старого дома по-прежнему веяло спокойствием и благородством. Навстречу Софи вышел незнакомый слуга – молодой, краснощекий, лопоухий. Коричневая ливрея была ему тесна и спереди не застегивалась. За ним по пятам следовала бледненькая горничная. Слуги представились: Жюстен и Валентина. Нотариус нанял их на прошлой неделе. «Основную работу» они уже сделали и теперь ждали, чтобы хозяйка соблаговолила распорядиться насчет остального. Она велела им для начала выгрузить и внести ее багаж и одна вошла в дом.
Вестибюль был пуст, в гостиной почти не осталось мебели, отчего комната стала казаться слишком просторной, и на выцветшей от солнечных лучей зеленовато-голубой обивке стен виднелись более темные прямоугольники – след пропавших картин. Обводя глазами обстановку, уцелевшую после бедствия, Софи с благодарностью узнавала то кресло, то столик, то комод с инкрустациями, то драпировку, за которой скрывалась дверь. Даже самый воздух дома чудом сохранился в этом давным-давно необитаемом жилище, тонкий, едва уловимый аромат, к которому примешивались запахи отсыревших, истлевших тканей, воска, сухой краски, трухлявого, источенного червями дерева. Софи, раздувая ноздри, напрягая ум, двигалась вспять сквозь годы. Вернувшись в Каштановку, она погрузилась в воспоминания о своей жизни с Николаем, а здесь она оказалась среди родных, вновь стала такой, какой была до того, как познакомилась с Николя. При мысли о том, что мать и отец умерли, когда она была от них так далеко, Софи почувствовала, как ее душу заполняет нестерпимая горечь. Не загубила ли она и их жизнь, когда загубила свою? Они мало ее любили, и она отвечала им тем же. Все это было так плохо и так грустно!
Софи задумчиво глядела в пространство между окном и дверью, и перед ней словно наяву выросла девушка, которая так часто там стояла, прижавшись лбом к стеклу, – стройная, в голубом платье, с книгой в руке. В ее жизни еще никто не появился. Она торопится жить, действовать, самоотверженно трудиться, жертвовать собой, восхищаться, любить без памяти. Дело было только за тем, чтобы найти мужчину, достойного ее уважения. Она читала Плутарха. Ей хотелось совершить что-нибудь героическое. Стать второй мадам Ролан.[26] Отец и мать обменивались у нее за спиной напрочь лишенными для нее интереса замечаниями о знакомых или слугах. В саду вечерело. Этот сумеречный час всегда производил на Софи тягостное впечатление. Поглядевшись в зеркало над камином, она увидела себя загримированной под старую даму. На голове седой парик, вокруг подбородка неумело проведенные морщины, под глазами свинцовые тени, взгляд застывший… Зачем она себя в такое превратила? Внезапно возвратившись к действительности, она с нежностью признала в этом усталом лице все, что свидетельствовало о поражениях, утратах, обо всех постигших в жизни разочарованиях. Софи поежилась, ее знобило. В доме было сыро и холодно, несмотря на то что за окном стояла майская теплынь.
– Затопите камин, – через плечо бросила Софи вошедшему в комнату Жюстену.
– Слушаюсь, мадам. Мэтр Пеле сказал, что зайдет поговорить с вами вечером. Мы с Валентиной не знали, какую комнату вы выберете для своей спальни, и пока приготовили для вас ту, что показалась нам лучшей, на первом этаже…
– Вы правильно поступили, – ответила Софи.
«Лучшей, на первом этаже» показалась слугам комната, которая прежде служила маленькой гостиной и где ее мать проводила зимние вечера. Теперь сюда поставили кровать, которой Софи раньше не видела, туалетный столик, два разрозненных кресла, трельяж, платяной шкаф, пол застелили ковром, багаж сложили в углу… Надо разбирать сундуки… Вот докука! Ни малейшего желания заниматься этим у Софи не было, и она, поручив Валентине пока хоть как-нибудь разложить и развесить одежду и белье, решила продолжить осмотр дома.
Приоткрывая двери, Софи с любопытством заглядывала в помещения, ощущая себя так, словно прогуливалась по чужому жилищу. От спальни ее родителей остались одни только голые стены; от всей обстановки комнаты, где спал Николай, пока жил в Париже, сохранилась лишь продавленная кровать с обрывками желтого балдахина. Софи вошла в библиотеку: тут она когда-то впервые увидела своего будущего мужа: молодого, высокого, белокурого, в великолепном мундире офицера гвардейского полка. Как же она тогда ненавидела его – за то, что был русским, за то, что был победителем! Из прорехи диванной обшивки лез конский волос. На пыльных полках кое-где уцелели ряды книг. Самые ценные пропали. Софи наугад прочитала несколько имен на корешках оставшихся: Жан-Жак Руссо, Монтескье, Вольтер… Чуть подальше – Шамплитт. Ее первый муж. Он так мало на нее повлиял, что Софи едва могла его вспомнить. Нет, она жена Николя, и больше ничья. Машинально сняла с полки маленький томик, переплетенный в шагреневую кожу, полистала. «Письма о непрестанном развитии человеческого духа», сочинение маркиза де Шамплитта – изумилась наивности заглавия. Как только она могла этим восхищаться? Поставив книгу на место, Софи спустилась по лестнице и вышла в сад. Давно заброшенный, он превратился в заросли сорняков и колючего кустарника. Из одичавшей зелени выглядывала грациозная и жеманная статуя Купидона. Кончик носа у него был отбит, часть лука отломана. В ветвях деревьев, уже одевшихся пышной листвой, пели птицы. Издали доносился городской шум. Софи и сама не могла понять, радостно ей или грустно. Счастье от встречи с Парижем омрачалось мыслями о том, что это паломничество ей пришлось совершить в одиночестве. Она вернулась одинокой и постаревшей в те места, где когда-то начиналась ее жизнь! «Мы суетимся, любим, ненавидим, надеемся, увлекаемся разными вещами, которые назавтра кажутся нам ничтожными, и с пустыми руками возвращаемся к тому, с чего начали! – подумала она. – Неужели есть хоть какой-то смысл в судьбе, подобной моей?»
Вечерняя прохлада и темнота прогнали ее из сада. Жюстен затопил камин в гостиной. Софи приказала, чтобы ужин ей накрыли здесь же, в гостиной, на маленьком столике. Валентину наняли служить одновременно горничной и кухаркой, за что она получала жалованье в двадцать пять франков в месяц плюс вино. Софи переоделась в домашнее платье, свободно уложила волосы под кружевной косынкой и принялась за молодую уточку с оливками. Нотариус – преемник того, какого она знала в прошлой жизни, – появился, когда она заканчивала ужинать. На вид лет сорока, кругленький, напомаженный, цветущий… Мэтр Пеле в нескольких словах обрисовал хозяйке дома ее материальное положение, как выяснилось, далеко не блестящее. Но для Софи не имело ни малейшего значения то, что она лишена каких-либо источников дохода во Франции, поскольку ей должны были регулярно присылать деньги из России. Лишь на те средства, которые она перед отъездом сама перевела сюда, можно было прожить два, если не три года. А если понадобится, она станет играть на бирже (говорят, это приносит немалый доход!). Однако от этого мэтр Пеле ее отговорил. Нотариус показался ей уравновешенным, здравомыслящим и щепетильно честным, она пообещала следовать его советам и подписала бумаги, которые он принес. Перед уходом он наилучшим образом отрекомендовал нанятых им слуг и спросил, не требуется ли прислать кого-то еще. Софи отказалась: этих двоих было вполне достаточно, она не собиралась вести светскую жизнь, впрочем, у нее и друзей-то во Франции совсем не осталось.
– Друзья у вас очень быстро заведутся, – пообещал мэтр Пеле. – И их окажется куда больше, чем вам хотелось бы!
Сломленная усталостью, Софи легла в постель и мгновенно уснула крепким сном. Проснулась едва ли не на рассвете, с чувством, что надо немедленно предпринять что-то очень важное. Но, раздав указания Жюстену и Валентине, поняла, что заняться решительно нечем. Было еще довольно рано, погода стояла прекрасная, и Софи вышла из дома. Уличная суета ее развлекла. Консьержки и привратники зевали, стоя у дверей, бродячие торговцы катили по Бургундской улице свои тележки и, надсаживаясь, хриплыми голосами выкрикивали свой товар, затем ее обогнал водонос, согнувшийся под тяжестью деревянного круга, к которому были подвешены полные ведра. Поддавшись воспоминаниям, Софи позволила им увлечь себя на улицу Жакоб и направилась к книжной лавке давнего своего друга, Огюстена Вавассера, но лавка оказалась закрыта, ставни заперты, вывеска «У верного пастуха» наполовину стерлась. Софи решила расспросить консьержа – толстощекого субъекта с подозрительным взглядом, с комком жевательного табака за щекой, с животом, перетянутым грязным передником. Над каморкой висела табличка: «Обращаться к привратнику».
– Вавассер? А он уехал, – проворчал толстяк.
– Куда?
– Вот уж чего не знаю.
– И давно ли уехал?..
– Да уж несколько месяцев прошло.
– Но… а он должен вернуться?
– Не так скоро! А кому он требуется-то?
– Простите?
– Звать, говорю, вас как?
«Что это он меня допрашивает, точно полицейский?» – подумала Софи и в ответ пробормотала:
– Мое имя вам ничего не скажет.
Однако уходить не спешила: вспомнилось, что другие ее друзья, Пуатвены, жили когда-то в этом же доме. Хотя… хотя они были такими старыми в те времена, когда она с ними зналась, что, наверное, умерли задолго до ее возвращения… И все же ради очистки совести она спросила:
– А господин и госпожа Пуатвен?
Консьерж сдвинул брови:
– Таких не знаю!
И вдруг звонко хлопнул себя по лбу:
– Да как же не знаю-то! Знаю! Знал, вернее. Ну, конечно же, это они: двое старичков! Муж, по-моему, был парализован… Ох, оба они померли, мадам, сперва он, потом она. Я тогда только-только поступил на службу. Это было лет двадцать пять, а может, двадцать шесть тому назад!..
Софи повернулась и ушла. На сердце было тяжело. Она понимала, что Пуатвены не могли к этому времени оставаться в живых. Но Вавассер? Да уж, этот человек неисправим! Должно быть, не чувствуя себя в безопасности, он перетащил куда-нибудь в другое место свою не слишком процветающую торговлю и свой мятежный дух, и ей теперь никогда не отыскать его следов.
Покинув улицу Жакоб, она отправилась на каретный двор и, выбрав красивый четырехколесный кабриолет, запряженный двумя крепкими лошадками, наняла его вместе с кучером в ливрее. Ей предложили взять в придачу и грума, но Софи отказалась: подобная роскошь ни к чему. Кучера звали Базилем, на голове он носил цилиндр, надутые от важности щеки были украшены рыжими бакенбардами. Базилю явно хотелось выглядеть кучером при хозяине, и, чтобы создать иллюзию, он еле заметно написал свой номер красной краской по черному фону, так что издалека было и не разглядеть.
Для начала Софи попросила отвезти ее на Елисейские Поля. Проспект показался ей еще более красивым и оживленным, чем во времена ее молодости. Ни в одном городе мира нет столько деревьев, сколько в Париже! Чисто французская дружба между старыми камнями и молодой листвой… Въезд на проспект такой широкий и величественный – словно устье реки. Облачка пыли приглушают сверкание окон, лаковое сияние карет и блеск серебряных украшений на конской сбруе.
Здесь толпились всевозможные средства передвижения: от благородных двухместных карет с гербами на дверцах до удобных буржуазных экипажей; открытые кареты куртизанок и щеголей катили навстречу друг другу, задевали друг друга бортами, сидевшие в них обменивались взглядами, полными жгучего любопытства. Иногда всадники, возвращавшиеся из Булонского леса, окружали какую-нибудь широкополую соломенную шляпу с разноцветными лентами, видневшуюся над открытыми бортами экипажа, и почтительно раскланивались. Софи, с жадным интересом рассматривая туалеты дам, не могла не признать, что французская мода этого сезона прелестна, и внезапно ощутила себя одетой, словно провинциалка. Платье непомерной тяжестью легло на плечи, шляпа сдавила лоб. Надо как можно скорее заняться своим гардеробом! Стук копыт сопровождал ее размышления отрывистой мелодией. Мельком глянув на – наконец-то достроенную! – Триумфальную арку, она велела отвезти себя в Мариньи, выбралась из кареты и отправилась прогуляться по саду. И здесь большие перемены! Под деревьями раскинулся целый городок танцевальных залов, ресторанов, тут же купол цирка и ярмарочные балаганы, и все эти хрупкие пестрые полотняные сооружения окружены толпой праздношатающихся, околдованных звуками оркестра и привлеченных ароматами сидра, вафель и сосисок. Когда Софи подошла к своему экипажу, ее кучер, сдвинув шляпу на ухо, напевал: «О Помаре, царица нежных сердец!..»
Домой она вернулась совершенно очарованная всем увиденным. Жюстен приготовил хозяйке свежие газеты, и Софи с усмешкой их перелистала. Просто-таки записки из жизни блаженного края: император в начале года женился; его супруга прекрасна, умна и элегантна; весь народ без памяти любит своих государей; в городе ведутся большие работы, в театрах идут новые спектакли, в Тюильри состоится бал…
Пропустив политические новости, Софи буквально накинулась на иллюстрированные странички моды. Воздух Парижа пробудил в ней желание нравиться. Если в Каштановке она носила простые платья и не испытывала ни малейшей потребности сменить их на какие-нибудь другие наряды, то здесь ее взгляд с вожделением ласкал рисунки с изображением удивительных бальных туалетов. «Платье с кринолином, из нежно-розового муара, с тремя оборками и гирляндой листьев из розового крепа с серебряной отделкой…» Она читала, представляла себе, как это будет выглядеть, ей это страшно нравилось, и она удивлялась тому, как сильно ее привлекают столь легкомысленные предметы. Серьезное отношение к развлечениям, несомненно, было признаком исцеления, на какое она уже и не надеялась, чудесным возвращением к истокам. Газета соскользнула с ее колен. Софи перевела взгляд на свое отражение в большом наклонном зеркале. Она не понимала, что произошло, – может быть, дело в ином освещении, а может быть, в том, что иная здесь вся атмосфера, – но она показалась себе более молодой, стройной и легкой, чем была даже в Тобольске. И пожалела о том, что Фердинанд Вольф не может ее увидеть здесь, у нее дома, увидеть вот такой – настоящей парижанкой. Подумать только, с тех пор, как они расстались, она не прочла ни единого слова, написанного его рукой! Ни в Петербурге, ни в Каштановке писем от него она не получала! Но может быть, почта лучше доходила из России в Сибирь, чем в обратном направлении? Вполне возможно, он получил от нее несколько писем, и только у нее от него нет по-прежнему никаких вестей. Мысль была нелепая, но утешительная в ее одиночестве: Софи нашла для себя оправдание, чтобы не впасть в уныние в окружавшей ее пустоте. Полная нежности, она подняла крышку секретера, обмакнула перо в чернила и принялась писать своему лучшему другу, без всякой надежды на ответ, словно бросала листки на ветер.
2
Все следующие дни Софи была поглощена заботами о собственном обустройстве. Надо было привести в порядок комнаты первого этажа, где она намеревалась жить, предоставив второй этаж запустению, заказать столовое белье, посуду и кухонную утварь, потеребить обивщика, который все никак не мог управиться с креслами, обежать модные лавки и портних – ей казалось, что и целого года не хватит на то, чтобы понять, что делается в Париже, и устроить свою новую жизнь. Она боялась, что разочаруется, приехав во Францию, но пока ей все здесь нравилось: люди и камни, вкус хлеба и цвет небес. Да что говорить – всего лишь одно: она слышит на улицах французскую речь – казалось ей чудом, которое никогда не сможет прискучить. Нередко во время прогулки или оставшись одна в своей комнате, она испытывала прилив пронзительного беспричинного счастья, какое знавала только совсем юной девушкой. Блаженство ощущения, что всей своей душой она существует в согласии с первозданной истиной, не передать было никакими словами. В этом состоянии эйфории Софи купила для гостиной угловой эбеновый шкаф, а следом за ним – маленький книжный из выкрашенного в черный цвет грушевого дерева, украшенный цветными эмалями. Удовольствие, которое она испытывала, глядя на новую, современную мебель, помогало забыть о том, что такие расходы ей не по средствам.
Как-то вечером, когда Софи отдыхала у себя в спальне, Жюстен доложил о приходе гостьи: это оказалась баронесса де Шарлаз. Софи от удивления на несколько секунд замешкалась: «И как только Дельфина узнала о моем возвращении?» – но на самом деле была тронута тем, что о ней вспомнили. Конечно, после тесной дружбы в детстве они с Дельфиной постепенно стали испытывать все меньше и меньше влечения друг другу, и в последние годы, проведенные ею в Париже, Софи редко встречалась с давней подругой по пансиону, однако все еще хранила веселые воспоминания об этой легкомысленной, жизнерадостной и не слишком добродетельной особе, чья репутация попросту возмущала порядочных людей. Николай, не всегда отличавшийся хорошим вкусом, когда-то говорил ей, что Дельфина красивая. А может быть, он даже за ней и приволокнулся в свое время? Не было в Париже ни одного мужчины, которого она не попыталась бы соблазнить!
Софи с особенным тщанием оправила перед зеркалом свой туалет, привела в порядок прическу, сделала любезное лицо и перешла в гостиную, чтобы встретиться с той, кого когда-то ее близкие прозвали «чаровницей».
Когда хозяйка дома показалась в дверях, с кресла вскочила маленькая высохшая дамочка в темно-фиолетовом наряде. Сморщенная кожа так тесно обтягивала кости лица, что казалось, будто из-под шляпки с перьями смотрит череп. Но из этой смеси пудры и морщин смотрели прелестные, живые голубые глаза. Из всего прочего единственным, что еще оставалось у Дельфины привлекательного, была ее улыбка. У Софи сжалось сердце, когда эта хрупкая и надушенная развалина бросилась в ее объятия.
– Ах, Софи! – воскликнула гостья. – Неужели это возможно? Вы? Вы? После стольких лет?..
Они уселись рядышком на диване, держась за руки, как когда-то в монастырском пансионе. Смешно, но Софи не могла высвободиться, не обидев Дельфину. Не так давно встреча с Дарьей Филипповной по тем же причинам точно так же на нее подействовала. «Как ужасно снова увидеть женщину из своей молодости такой увядшей, потрепанной! – думала она. – Но, наверное, Дельфина, глядя на меня, испытывает то же удивление, смешанное с огорчением, только не смеет об этом сказать… И мы молча жалеем одна другую… Потому что видим на лице друг у друга следы разрушений, причиненных временем…» Слишком взволнованная для того, чтобы найти хоть какие-то слова, она опустила голову. Наступило молчание, полное сдерживаемых слез. Наконец Дельфина прошептала:
– Сколько же горя вам пришлось вытерпеть, бедная моя подружка!
– Откуда вы узнали?.. – изумилась Софи.
– Прежде всего, от сестры княгини Трубецкой, мадам Ванды Косаковской, – она живет в Париже. Затем, от мсье Николая Тургенева, который был очень близок к декабристам; однако ему повезло оказаться за пределами России, когда они совершали свой государственный переворот. Наконец, из газет, из книг… Я прочла «Учителя фехтования» Александра Дюма!
– Одна сплошная ложь!
– Может быть! Но ложью подобного рода не следует пренебрегать! Она пробуждает интерес и сочувствие к вам и вашим друзьям. Широкой публике известно, кто вы…
– Я не гонюсь за славой, Дельфина. Больше того, признаюсь вам, что никогда мне так сильно не хотелось оставаться незамеченной!
– Как я вас понимаю! – вздохнула Дельфина. – Свет, шум, все это было хорошо когда-то! Знаете ли вы, дорогая моя, что и мне пришлось пройти через то же испытание, что и вам? Я ведь тоже пятнадцать лет тому назад потеряла мужа!..
Софи пришлось сделать над собой усилие, чтобы изобразить огорчение. Да как она может сравнивать столь разные утраты! Барон де Шарлаз был вдвое старше Дельфины, и в том, что он скончался намного раньше, не было ничего удивительного, тогда как Николай погиб в расцвете лет, в расцвете сил… Но, может быть, после того, как всю жизнь изменяла мужу, Дельфина теперь искренне преклонялась перед ним посмертно? Нередко воспоминание о мужчине приносит женщине куда больше пользы, чем сам этот мужчина. Именно в такие сумеречные часы сплетаются венки, рождаются легенды… «Сохрани меня Господь от этой болезни запоздалого почитания!» – подумала Софи.
В течение нескольких минут подруги перебирали общих знакомых, многие из которых уже умерли, вспоминали Николая, которого Дельфина, по ее словам, почти не знала, родителей Софи… они поговорили и о политических волнениях, пронесшихся над Францией в последние годы… Дельфина, которая прежде была легитимисткой, теперь признавалась, что всей душой поддерживает Наполеона III.
– Республике так и так пришел конец, она была бессильной и прогнившей насквозь, – уверяла баронесса. – Когда Луи Бонапарт взял бразды правления в свои руки, мы катились к анархии! И все это осознавали! Сокрушительные результаты плебисцита служат тому подтверждением! Нация проголосовала за Наполеона, как правые, так и левые, за исключением нескольких безумцев! Я знаю, что вы всегда разделяли взгляды… скажем, отчасти социалистические!.. Ну, так вот! Как ни странно вам это покажется, но это может быть еще одной причиной, по которой вы должны восхищаться императором! Он любит народ, народ его избрал, и он будет управлять страной для народа! При этом нисколько не ущемляя буржуазию! С тех пор, как он с нами, мы свободнее дышим, мы снова поверили в мир, в братство, в справедливость…
– Не помню, чтобы вы когда-нибудь так увлекались государственным мужем! – с улыбкой промолвила Софи.
– Дело в том, что к этому человеку я имела счастье приблизиться. Стало быть, могу говорить о нем с достаточными основаниями. Да-да, меня не раз приглашали в Тюильри…
Эти слова Дельфина произнесла с нарочитой скромностью, но было заметно, что она гордится своим возвышением, вхождением в сферы власти.
– Удивительный человек, существо высшего порядка! – продолжала между тем гостья. – Благородный, умный, полный решимости и вместе с тем чувствительный. А императрица! Что за грация, что за прелесть, что за красота! Знаете, она, несомненно, захочет с вами познакомиться!
– Хотела бы я знать почему?
– Потому что неравнодушна к любым проявлениям человеческих страданий! Впрочем, мы с ней занимаемся одними и теми же благотворительными делами. Поверите ли, если я скажу вам, что почти все свое время отдаю Обществу Материнского Милосердия!
Софи во все глаза смотрела на это создание: похоже, начав с того, что переходила от одного мужчины к другому, Дельфина закончила тем, что полюбила всех людей без разбора. Вместе с морщинами былая вертихвостка обрела добродетель. Разве можно разглядеть прежнюю молоденькую женщину, легкомысленную и довольно-таки заурядную, в этой старой даме, держащейся с достоинством и благожелательно настроенной?
– Только от вас зависит, будет ли и ваша жизнь так же наполнена, как моя, – снова заговорила Дельфина. – Придумайте себе какое-нибудь занятие, которое окажется вам по душе. До сих пор ведь не придумано лучшего средства от одиночества, чем общество! Кстати, поскольку мы об этом заговорили, хочу сообщить вам, что в Париже сейчас очень много русских и все они совершенно очаровательные люди. Собственно, я и о вашем приезде узнала от господина Николя Киселева, русского посла во Франции. Вам, наверное, надо бы нанести ему визит…
– Если бы вы знали, сколько визитов мне пришлось нанести в России губернаторам, генералам и директорам министерских департаментов, вы бы поняли, что у меня нет ни малейшего желания продолжать заниматься тем же и здесь!
– Хорошо, хорошо! – смеясь, унимала ее Дельфина. – Оставим в стороне официальных особ. Как бы там ни было, есть один салон, в котором вы непременно должны побывать, вы не можете не появиться у княгини Ливен. Вся маленькая русская парижская колония собирается там по воскресеньям, чтобы встретиться с величайшими умами нашего времени. Никто во Франции не достиг равного величия! Княгиня сказала, что намерена вас пригласить. Вот я и предупреждаю об этом, чтобы вы не слишком удивлялись…
– Очень любезно с ее стороны, – сказала Софи. – Если не ошибаюсь, она – урожденная Бенкендорф?
– Совершенно верно; ее муж, князь Ливен, отличился, будучи послом в Лондоне. Сама она была фрейлиной русской императрицы…
– Так что же она делает в Париже?
– Лет двадцать назад она пережила огромное горе. Двое из ее сыновей умерли от скарлатины. После этого она покинула двор. Больше того, рассталась с мужем, с которым и до того не слишком ладила. И вот, ссылаясь на то, что санкт-петербургский климат для нее неблагоприятен, княгиня из любви к Франции обосновалась здесь, на улице Сен-Флорантен. Говорят, что она была подругой Меттерниха и что, хотя ей уже семьдесят лет, Гизо безумно в нее влюблен. Граф де Морни – завсегдатай ее салона. Лорд Абердин пишет ей каждую неделю. Кроме того, княгиня состоит в постоянной переписке с императрицей Александрой Федоровной, которая по-прежнему питает к ней большую нежность. Одним словом, она как здесь, так и там особа весьма влиятельная. Что-то вроде неофициального посла России во Франции. Ее даже прозвали Европейской Сивиллой. Нет, в самом деле, вам обязательно надо с ней познакомиться!..
Софи подумала о том, какие надежды на нее возлагают оставшиеся в Сибири друзья, – так разве может она упустить возможность походатайствовать за них перед особой, столь близкой ко двору!
– Досадно, что мне совершенно нечего надеть, – непритворно огорчилась она.
– Вот уж на этот счет можете совершенно не беспокоиться, – утешила ее Дельфина, – у княгини Ливен куда больше внимания уделяют уму, чем туалетам! Впрочем, я нисколько не сомневаюсь в том, что вы на себя клевещете. Насколько я вас знаю, вы должны были непременно уже заказать себе несколько прелестных нарядов! А если вам нужны адреса модных магазинов…
И разговор увяз в тряпках. Софи уже не замечала морщин на лице Дельфины. Заговорив прежним языком, женщины помолодели в глазах друг у дружки. Только для них двоих, и всего на какой-нибудь час, им стало по восемнадцать.
Дельфина поднялась и прошлась по гостиной, разглядывая мебель через лорнет.
– Вы с таким изысканным вкусом обставили свой дом! – певуче восхитилась она. – Этот угловой шкафчик – истинный шедевр! А вот этот книжный шкаф из черненой груши, должно быть, работы Фурдинуа?
– В самом деле, его, – отозвалась Софи, довольная тем, что ее покупки так высоко оценила женщина, несомненно знавшая толк в красивых вещах.
Затем баронесса принялась восторгаться предметами, которые Софи вывезла из России: малахитовой чернильницей с бронзовыми накладками, несколькими фарфоровыми статуэтками, изображавшими пляшущих русских мужиков, набором гравюр под общим названием: «Виды Санкт-Петербурга в 1812 году».
– Как называется эта площадь? – то и дело спрашивала гостья. – А это что за мост?
И Софи со странной гордостью давала пояснения. Ей вспомнилось время, когда она в сибирской избе собирала по крохам напоминания о Париже. Неужели эти душевные метания между той и другой страной никогда не прекратятся? Внезапно ее охватило веселье при мысли о том, что у нее нашлась подруга, что теперь она во Франции не одна и отныне может делиться впечатлениями с женщиной той же национальности, одного с ней круга, одних лет. И старые подруги тут же условились встретиться на следующий день.
* * *
Софи настолько отвыкла бывать в свете, что, войдя в большую белую с золотом гостиную княгини Ливен, удивилась тому, сколько людей там собралось. Перед ней в свете люстр теснились богато украшенные платья, оставлявшие плечи открытыми и, расширяясь тяжелыми складками, ниспадавшие книзу, от чего облаченные в них дамы напоминали перевернутые чаши. На фоне волнующихся шелков, мерцающей парчи и переливающегося муара-антик мужские фраки резко выделялись своим унылым цветом и строгим покроем, навеянным очертаниями стручка фасоли. Над головами плыли запахи горячей пудры и румян, а ровный гул разговоров казался благовоспитанным, медоточивым и нескончаемым. Слуга у двери выкрикивал имена гостей. Лакеи в париках и белых чулках подавали разноцветные напитки. Рассеянно скользя взглядом по лицам, Софи тревожно спрашивала себя, достаточно ли хорошо она одета, достаточно ли нарядно ее платье из кружев цвета сливы с многоярусными юбками, которое только накануне доставили от портнихи, «мадам Луизы Пьерсон». Головной убор из лакированных листьев был от Александрин, длинные перчатки – от Майера, веер – от Дювеллеруа. Давно у нее не было от себя самой впечатления подобной гармонии. Да и Дельфина, увидев подругу, вскрикнула от непритворного восторга.
– И у вас тоже совершенно прелестный наряд, – сказала Софи, разглядывая зеленое тафтяное платье баронессы, оживленное искусственными цветами из бледно-желтого газа.
– Платье-то и правда неплохое, – согласилась Дельфина, – вот только юбки из конского волоса слишком громоздкие, торчат и мешают мне ходить! Хорошо-хорошо, пойдемте же скорее! Вас ждут! Всем так не терпится вас увидеть!
Схватив Софи за руку, баронесса потащила ее в глубину гостиной, где на софе полулежала старая, высохшая, суровая с виду дама с живыми глазами и белоснежными волосами, прикрытыми кружевным чепчиком. От шеи до щиколоток хозяйка дома была затянута в черное бархатное платье. На груди у нее сверкал бриллиантовый шифр, напоминая о том, что она была фрейлиной императрицы Александры Федоровны. Окружал княгиню небольшой кружок степенных немолодых господ. Дельфина представила ей Софи и упорхнула, изобразив перед тем некое подобие реверанса. Старая дама с царственным спокойствием оглядела новоприбывшую с головы до ног, указала ей на стул рядом с собой и произнесла по-французски, надтреснутым голосом:
– Очень рада видеть вас у себя, сударыня. Надеюсь, вы расскажете, что делается в моей стране.
– Думаю, вы, княгиня, знаете о том, что происходит в России, лучше моего, – с улыбкой возразила Софи.
– Да, конечно, я знаю о том, что делается в Санкт-Петербурге, однако истинная Россия не там, а совсем в другом месте. Некоторые уверяют даже, будто в наши дни следует искать ее по ту сторону Урала!
В группе мужчин послышались смешки. Довольная произведенным ею впечатлением, княгиня продолжала:
– Дорогие моему сердцу люди по-прежнему находятся там: Трубецкие, Волконские. Что вам о них известно?
Софи не знала, что с ними стало с тех пор, как сама покинула Сибирь, но рассказала, просто и без прикрас, о прежней их совместной жизни в Чите и Петровске. Рассказ гостьи глубоко тронул княгиню.
– Это чудовищно! Какая низость! – повторяла она. – Как бы сильно ни провинились эти мальчики, император давным-давно должен был их помиловать! Упрямство его величества нелепо, несправедливо, это не христианское поведение!
Окружавшие княгиню Ливен мужчины принялись ей вторить. Софи, удивленная тем, что особа, столь близкая к императорской семье, прилюдно и так сурово судит царя, опасаясь ловушки, не присоединилась к возмущенному хору. Княгиня же, словно бы услышав ее мысли и задетая недоверием, наклонилась к ней и прибавила вполголоса:
– Знаете, сударыня, я ведь и сама, в некотором роде, принадлежу к гонимым. Царь в бешенстве от того, что я отказываюсь вернуться в Россию. Он сделал все, чтобы принудить моего мужа привезти меня туда, ничего не вышло. И, поскольку я настояла на своем, император потребовал от мужа разрыва со мной. Смирился Николай Павлович только теперь: он предоставил мне находиться там, где я нахожусь, но читает письма, которые я пишу императрице, извлекает из этого выгоду и в душе меня ненавидит!
– Как трудно в это поверить, княгиня… – задумчиво сказала Софи.
– Да-да, поверьте, он в самом деле меня ненавидит! Это необыкновенный человек, он умнее и сильнее, чем о нем думают, но его душит злоба. Он не умеет прощать! Ваши друзья-декабристы подтвердили бы мои слова!
– Значит, вы полагаете, им не на что рассчитывать?
– Я сто раз говорила о них в своих письмах к императрице. Обещаю вам, что сделаю так еще не раз. Но, к сожалению, это был и будет напрасный труд!
На этом месте их разговор прервали другие гости, подошедшие засвидетельствовать свое почтение хозяйке дома. Некоторых из новоприбывших княгиня представила Софи. Прославленные французские имена чередовались с не менее прославленными русскими. Долгоруков, Тургенев, Ермолов, Шувалов, Демидов – слыша все эти фамилии, Софи удивлялась тому, как много подданных русского царя обосновалось в Париже. Все гости кн. Ливен были одеты по последней моде и с наслаждением, упоенно говорили по-французски, раскатывая «р». Все они изо всех сил старались выглядеть истинными парижанами, но тем не менее зрелище оставляло довольно-таки тягостное впечатление плохой комедии…
К Софи, наваливаясь всем своим весом на трость с золотым набалдашником, приблизился согбенный старец с гладко выбритым лицом и задумчивым взглядом. Это был Николай Тургенев, которого пятью минутами раньше представила ей княгиня. Воспользовавшись передышкой в беседе хозяйки дома с прибывшей из России гостьей, он отвел ее в сторонку, чтобы поговорить о друзьях, отбывавших сибирскую ссылку. Софи показалось, будто он хочет оправдаться перед ней за то, что в момент восстания находился за границей. Слушая Тургенева, Софи вспоминала путаные, жалкие объяснения Васи Волкова. Обоих настигла одна и та же болезнь: избегнув в свое время наказания, выпавшего на долю заговорщиков, после они стали терзаться муками совести из-за того, что им повезло больше, чем товарищам. Однако Николай Тургенев был человеком совсем другого полета, чем несчастный Вася: во взгляде старца светился ум, от него исходило ощущение спокойствия, честности и решимости. В нескольких словах он рассказал о том, как бежал в Эдинбург, как получил царский приказ предстать перед комиссией по расследованию в качестве сообщника декабристов, как отказался покинуть Великобританию и как был заочно приговорен сначала к смертной казни, затем к каторжным работам. Позже Тургенев перебрался во Францию, где с тех пор и живет на вилле вблизи Буживаля. Его навязчивой идеей была отмена крепостного права в России, и он надеялся поспособствовать проведению этой реформы своими сочинениями.
– Шесть лет назад я издал на французском языке труд, наделавший немало шума, его название – «Россия и русские», – объяснил старик. – Я пришлю его вам. В этой работе я подверг анализу все, что неладно в нашей стране. И это позволило мне мимоходом воздать дань уважения моим друзьям декабристам…
Услышав последние слова, белокурая и розовощекая мадам Грибова молитвенно сложила руки и воскликнула:
– Ах, непременно, непременно надо прочесть эту восхитительную книгу! Только человек, глубоко и сильно любящий свою родину, может так ее критиковать! – И, повернувшись к Софи, прибавила: – А знаете, я ведь тоже была в очень близкой дружбе с некоторыми декабристами! Вы, несомненно, знавали в Сибири Юрия Алмазова? Так вот: я – его племянница. Разумеется, я была слишком мала, когда его арестовали, и совсем его не помню, но матушка много мне о нем говорила. Разрешите попросить вас о величайшей милости: доставьте мне удовольствие, придите к нам на ужин 18 июня.
Софи от души приняла приглашение – ради воспоминаний о Юрии Алмазове. Едва Грибова, довольная тем, как легко добилась своего, отошла от них, Николай Тургенев тотчас шепнул, наклонившись к уху Софи:
– Она католичка!
– Да что вы? – пробормотала Софи, не проявив ни малейшего удивления.
– Я хочу сказать, она была православной, а потом заново крестилась в католическую веру. И она сама, и ее муж, и сын… и не они одни! Князь Гагарин, граф Шувалов, Николай… Во Франции образовался целый небольшой клан русских, бог весть почему переменивших веру. Ими руководит добродетельнейшая мадам Свечина. Вы, несомненно, слышали о ней!
– Да, – согласилась Софи, – ее слава достигла и России. Говорят, она едва ли не святая…
– Весьма предприимчивая святая: постоянно вербует новообращенных. Стоит к ней приблизиться, и она тотчас начинает расспрашивать, как поживает ваша душа, и таким тоном, будто интересуется, прошел ли у вас насморк!
Софи почудилось, будто она уловила язвительную нотку в высказываниях Николая Тургенева насчет русских, перешедших в католичество. Но как не понять такие настроения у человека, который хоть и эмигрировал во Францию, однако считал себя более русским, чем те, кто остался на родине… Несомненно, в этой блестящей и праздной маленькой колонии существуют и соперничество, и зависть, и ревность, и разногласия, кое-как прикрытые лоском французской любезности… Все эти бояре, одетые как денди, все эти владельцы земель и крепостных искали в Париже более утонченной культуры, более легкой и приятной жизни, большей свободы, однако они плутовали с самими собой: основа их характера все равно была русской, и, покинув родину, они усваивали манеры космополитического общества, однако не могли расстаться с предрассудками, свойственными далекому отечеству… Софи внезапно остановилась посреди своих рассуждений, удивленная собственной непоследовательностью и суровостью вынесенного ею же самой приговора. Глядя на этих более или менее добровольных изгнанников, она чувствовала себя то непримиримой, как истинная русская, не желающая прощать соотечественников, отдавших предпочтение радостям Запада перед тем, что они находили в родной стране, то француженкой-ксенофобкой, которой больно видеть, что на ее земле обосновались чужестранцы.
К ней подошел какой-то в высшей степени благовоспитанный престарелый господин и стал расспрашивать о последнем театральном сезоне в Санкт-Петербурге. Софи машинально отвечала, считая, что беседует с русским, и растерялась, узнав, что перед ней граф де Сент-Олер. Зато экспансивная, говорливая и разряженная в пух и прах немолодая дама, которую она приняла за француженку, живо обернулась, когда кто-то окликнул Настасью Константиновну. Франция и Россия обменивались масками. Своего рода салонная игра, в которой Софи выпало водить.
Внезапно в гостиной поднялся шум, все засуетились: прошел слух, будто приехал граф де Морни. Однако слуга, докладывавший о гостях, обманул их ожидания, выкрикнув безвестное и даже не аристократическое имя.
– Но граф ведь обещал приехать! – жалобно твердила Дельфина. – Я хотела спросить у него, верно ли, что императрица намерена дать сто тысяч франков Обществу Материнского Милосердия.
– Если он и не придет, так Гизо-то появится наверняка, – заметил Николай Тургенев.
– Да на что мне Гизо? Гизо – это прошлое…
– Прошлое, которое вполне может возродиться из пепла!
– Тише, тише! Что, если кто-нибудь услышит…
– А разве возможно, чтобы господин Гизо встретился здесь с графом де Морни? – удивилась Софи.
– Ну конечно! Вполне возможно, сударыня, – заверил ее Николай Тургенев. – Это чудо, которое сотворила наша княгиня. Все ее прежние друзья, с Гизо во главе, оказались после государственного переворота 2 декабря[27] в числе побежденных. С провозглашением империи княгиня Ливен вполне могла бы закрыть дверь перед победителями, однако она слишком жаждет информации, она жить не может, не вдыхая душок государственных дел. Вот и приглашает к себе новых правителей, не отрекаясь от прежних. И знаете, для того, чтобы заставить их всех собраться вокруг ее дивана, требовался такт, требовалась дипломатичность, какие лишь очень немногие женщины способны проявить!..
Говоря, старец приблизился к софе, на которой по-прежнему полулежала княгиня, обмахивая впалую грудь черным веером.
– Расскажите, месье, какой же вы теперь измышляете заговор? – спросила она, вытянув тощую шею, на которой покачивалась змеиная головка.
– Я знакомил мадам Озарёву с нашим русским парижским обществом, – ответил Тургенев.
– Тут гордиться особенно нечем! – заметила княгиня. – Недостатки каждого из нас за границей становятся заметнее. Мне кое-что известно на этот счет, я три четверти жизни провела за пределами своей страны. Но что поделаешь? Мне хорошо только во Франции. Разве моя вина, что я не родилась здесь?
Она вздохнула, накрыла руку Софи своей холодной лягушачьей лапкой и продолжала:
– Ах, как жаль, что наша милая Ванда Коссаковская не смогла сегодня прийти! Вы рассказали бы ей о сестре, княгине Трубецкой!..
– А где сейчас Ванда? – поинтересовался граф де Сент-Олер.
– Думаю, в Ницце.
– В это время года?
– Да, странная затея! Она вернется к нам поджаренной, как сухарик. А знаете ли, сударыня, что именно Ванда побудила господина Альфреда де Виньи написать поэму о декабристах?
– Поэму о декабристах? – переспросила Софи. – Но я вообще ничего об этом не слышала…
Ее неведение привело в восторг хозяйку. Княгиня Ливен буквально возликовала, большой подвижный рот растянулся в улыбке, глаза загорелись.
– Вы ничего не знаете?.. Вы, кого это касается в первую очередь?.. Вот это мило! Поэма ведь написана пять или шесть лет тому назад!.. Правда, господин де Виньи до сих пор нигде ее не печатал!.. У меня есть рукорись. Хотите прочитать?
Не дожидаясь ответа Софи, она насильно усадила ее рядом с собой и приказала какой-то молоденькой девушке, должно быть, своей компаньонке:
– Немедленно идите в мой рабочий кабинет, откройте левый ящик письменного стола, сверху вы увидите большие листы бумаги…
Девушка вернулась с рукописью, и княгиня попросила Николая Тургенева прочесть поэму. Тот опустился в кресло и уложил больную ногу на табурет. Несколько человек из числа гостей окружили его. Откашлявшись, чтобы прочистить горло, Тургенев с пафосом начал читать. Поэма была написана в форме диалога, который ведут между собой во время бала французский поэт и молодая русская девушка по имени Ванда. В ответ на расспросы поэта Ванда рассказывает ему о том, как ее сестра, княгиня, решила отправиться вслед за мужем в Сибирь, чтобы там каждое утро «пить слезы долга». Страдания узника были изображены живописно: его «раздавленную грудь» согнула усталость, ноги вспухли от холода на дурных российских дорогах, где снег «сыпал потоками» на его обритую голову, где он колол лед на болотах…
По мере того, как развертывалось действие поэмы, Софи чувствовала все большую неловкость от выспренности стиля и фальши образа. Разделив изгнание декабристов, она сделалась болезненно чувствительной ко всякому искажению действительности и прекрасно понимала, что это сочинение было написано ради того, чтобы прославить ее друзей, однако лирическое преувеличение здесь коробило ее сильнее, чем задело бы безразличие. Когда она слушала рассказы о «могиле рудокопа», о том, как жена поддерживает руку мужа, орудующего «рогатиной», о сотканном все той же женой полотне для «погребального савана», в ее памяти вставали еще не остывшие воспоминания о Чите, и воспоминания эти отнюдь не желали мириться с услышанным! Она снова видела перед собой, как декабристы отправляются на работу со своим снаряжением для пикника, как Николай с Юрием Алмазовым играют в шахматы, разложив доску на большом камне, как генерал Лепарский пьет чай вместе с заключенными, вспомнила прогулки в коляске с Полиной Анненковой, Марией Волконской, Натальей Фонвизиной, заново ощутила сложную смесь дружеских чувств, ностальгии, надежды и зависимости – одним словом, то счастье в несчастье, какие, наверное, доступны пониманию лишь того, кто был там и все это пережил…
Тем временем Николай Тургенев, насупив брови и возвысив голос, принялся читать ответ негодующего поэта на откровения Ванды. Оказалось, что, пока он слушал девушку, в его жилах «глухо вскипали» проклятия; он восхищался «римскими женами», которые, в отличие от него, «не проклинали», но «молча влачили свое ярмо» и «поддерживали раба в глубине катакомб»…
Все взгляды обратились к Софи. Каждый старался угадать, какое впечатление произвела на нее поэма. Она сознавала это, и ей было мучительно от того, что ее чувства оказались таким образом выставлены напоказ. Это их всех, жен декабристов, это ее саму в образе сестры Ванды автор сравнивал с героинями Древнего Рима! Нет, она чувствует себя недостойной таких почестей. Что такого необыкновенного совершает женщина, последовав за мужем к месту его ссылки? Зачем надо превращать Каташу Трубецкую и ее подруг в статуи долга, если они – создания из плоти и крови, наделенные не только стойкостью и мужеством, но и слабостями?
Внезапно Софи захотелось выкрикнуть: «Это все неправда! Мы вовсе не такие великие, такие благородные, такие бескорыстные! Наша жизнь была далеко не так трагична! Она была менее трагична, но куда более печальна в своей простоте, в своей заурядности, в низменной зависти и повседневной скуке, в ослаблении чувств и угасании темпераментов! Зачем он лезет в нашу святая святых, этот господин Альфред де Виньи, со своим напыщенным вдохновением? Пусть оставит нас в покое! Пусть замолчит!» Но она не имела права разрушать пусть даже сильно раздражавшую ее легенду. Не она одна к этому причастна, речь не только о ней. Ее друзья, оставшиеся там, нуждаются в ореоле мучеников. Может быть, когда-нибудь выпавшим на их долю прощением, своим возвращением в Россию они будут обязаны поэтической шумихе, поднявшейся вокруг их несчастья. И с этой точки зрения все, что могло пробудить сочувствие и жалость к ним, сделать их привлекательными и вместе с тем возвысить, заслуживало лишь поощрения. «Тем хуже для истины, – подумала Софи, – если их счастье должно быть оплачено ценой лжи!» И снова, как когда-то в Тобольске, из солидарности с ними она отреклась от самой себя. Ей, пленнице мифа, предстояло испить до дна чашу стыда за то, что заслуги ее переоценили.
Поэт же, в припадке мстительного красноречия, теперь обрушился на Николая I, который, несмотря на то что со времен восстания прошло много времени, отказывал мятежникам в помиловании. Описанием безмолвного царя перед безмолвствующим же войском поэма и завершилась.
Вот и все. Чтец умолк. Дамы вздыхали, прикрываясь веерами. Дельфина с чувством высморкалась. Затем раздались восклицания:
– Гениально! Всю душу переворачивает!
– Мне непременно надо переписать себе этот текст!
– Виньи – великий поэт!
– А я предпочитаю Гюго!
– Потому что он оказался в изгнании?
– Ну, а вы-то что об этом думаете? – обратилась к Софи княгиня Ливен. – Есть в этой картине сходство? Верна ли она?
Софи, обуздав себя, попыталась улыбнуться и пробормотала:
– Прекрасная поэма… Может быть, она даже слишком прекрасна… Словом, я хочу сказать… мы не заслуживаем такой чести… В конце концов, каждая из нас всего лишь исполнила свой долг женщины, жены…
– Будет вам! – вскричала княгиня Ливен. – Вы достойны восхищения, но сами не можете об этом судить. Что касается рассказа, думаю, вы все же делаете поправку на поэтическое преображение действительности? Господин Альфред де Виньи внес в свое сочинение немалую долю романтизма. Он, несомненно, был бы очень тронут, если бы узнал, что вы, спасшаяся из сибирских застенков узница, оценили его творение. Хотите, устрою вам встречу с ним?
– Нет-нет, благодарю вас, – в испуге пролепетала Софи.
– Почему же?
– Не знаю… Меня это, скорее, смутило бы, я чувствовала бы себя неловко…
Она была в ярости оттого, что не нашла лучшего оправдания для своего отказа. Все эти люди, все эти незнакомые ей мужчины и женщины, которые с такой жадностью разглядывают «диковинку», внезапно лишили ее всякой уверенности. К счастью, княгиня Ливен, сжалившись над вконец растерявшейся гостьей, перевела разговор на другое, и вскоре все принялись обсуждать недавние разногласия царя с Блистательной Портой из-за царского протектората над греками-православными Оттоманской империи. Несмотря на то что князь Меншиков предъявил султану по этому поводу ультиматум и что ультиматум был отвергнут, оснований для того, чтобы опасаться возможной войны, вроде бы не было.
– Турки ничего не предпримут, если Франция их не поддержит, – уверяла княгиня Ливен. – А Франция ничего делать не станет, потому что никогда такого не бывало, чтобы только что установившийся режим, не успевший еще укрепить свои основы, пустился в военную авантюру, когда границам страны нет никакой угрозы.
Это рассуждение было таким ясным, что, казалось, убедило всех. Один только граф де Сент-Олер осмелился заметить:
– Вы говорите о Франции, княгиня, но забываете об Англии. У Англии нет тех внутренних проблем, какие существуют у нас. Лорд Стратфорд де Редклифф, по-моему, твердо намерен расстроить в Константинополе планы России. Поступая так, он действует не только в соответствии с главным направлением британской дипломатии, но и повинуясь личной ненависти, которую питает к Николаю I с тех пор, как тот, если память мне не изменяет, отказался дать согласие на назначение его послом в Санкт-Петербурге…
– Я бы точно так же поступила, будь я на месте царя! – воскликнула княгиня Ливен. – Этот Редклифф – поистине зловещий персонаж. Когда он проездом был в Париже, меня от одного его вида бросало в дрожь! Не говорю уже о том, что он явился в воскресенье в мой салон в черно-зеленом галстуке, тогда как у вас у всех, господа, достает вкуса на то, чтобы надеть белый галстук!

0

29

Смех распространялся по комнате, постепенно заражая всех присутствующих; переждав немного, княгиня заговорила вновь:
– Нет-нет, вооруженного столкновения не произойдет. Все закончится просто-напросто сделкой дипломатов между собой: поторгуются и столкуются в конце концов. Лорд Абердин в своем последнем письме заверил меня в том, что иного исхода не будет.
Несколько жадных до политических новостей мужчин из числа гостей, зная, что княгиня состоит в постоянной переписке с английским премьер-министром, столпились вокруг нее тесным кружком – так, словно стремились припасть к живительному источнику. Софи воспользовалась этими перемещениями для того, чтобы незаметно отойти. Поверх барьера из черных фраков до нее долетали имена, все время одни и те же: Меншиков, Редклифф, Нессельроде, Абдул-Меджид… О декабристах все уже позабыли. Они так мало значили теперь, когда всколыхнулись целые народы!
Дельфину она отыскала посреди дамского кружка, обсуждавшего моды и театральные новости. Но и здесь Софи чувствовала себя скованно, ей было не по себе, и она решила, что слишком недавно вернулась во Францию и еще не освоилась, потому и чувствует себя потерянной в этой новой, непривычной для нее обстановке. И в точности так же, как задаешь себе урок, дабы воспитать волю, она принудила себя остаться еще на полчаса, болтая то с одними, то с другими, улыбаясь, внимательно присматриваясь и рассеянно блуждая умом. Наконец, она позволила себе распрощаться с княгиней Ливен, которая осыпала ее неумеренными комплиментами и просила приходить еще – так часто, как ей только захочется. Софи уже стояла у дверей, когда слуга выкрикнул долгожданное имя:
– Его превосходительство господин граф де Морни.
По залу пробежала зыбь, приглашенные раздвинулись по сторонам, и Софи увидела человека в черном фраке, с узким бледным лицом, высоким лбом с залысинами. Человек этот шел по гостиной, выставив грудь вперед, словно военный. Мужчины, когда сводный брат императора проходил мимо них, слегка кланялись, дамы обольстительно улыбались. Граф направился прямо к княгине Ливен и поцеловал ей руку. Затем толпа скрыла его от глаз Софи. Вечер был в самом разгаре. Дамы собирались группками, располагаясь на низких стульях, казалось, не по взаимному влечению, но по цвету платьев; стоявшие мужчины – во фраках, с крахмальной грудью, увешанной орденами, – приосанивались и безудержно разглагольствовали. На всех лицах, даже у самых пожилых из гостей, было одно и то же напряженное, перевозбужденное выражение, будто у актеров на сцене. Софи, проскользнув между группками, вынырнула на верхнюю площадку парадной лестницы, обрамленной цветочными корзинами и растениями в горшках. Шум разговоров постепенно угасал у нее за спиной. Ее охватила приятная прохлада. Две только что прибывшие пары поднимались по ступенькам ей навстречу. Софи залюбовалась молодой женщиной в платье с глубоким декольте, с шелковистым шлейфом, шуршавшим при каждом шаге, затем отвернулась, проходя мимо зеркала, и попросила слугу подозвать ее карету.
3
После недельного ожидания Софи уверилась в том, что Николай Тургенев позабыл о своем обещании, и решила, что сама купит ту книгу о России и русских, о которой он ей говорил. Не зная, к какому книготорговцу обратиться, без всякой надежды снова отправилась на улицу Жакоб, но здесь, к величайшему ее удивлению, лавка оказалась открытой. За пыльным стеклом витрины выстроились, как прежде, ряды томов в истрепанных переплетах. Разглядеть, что происходит внутри, было невозможно. Толкнув дверь, Софи услышала – словно вода закапала на голову – звон колокольчика и увидела перед собой молодую женщину с болезненным лицом, небрежно одетую, в окружении четверых детей: самому младшему на вид было года два, старшему – не больше двенадцати.
– Здесь ли господин Вавассер? – спросила Софи.
– Нет, сударыня, – ответила незнакомка, сделав несколько шагов ей навстречу.
– Мы с ним давние друзья. Я хотела бы что-нибудь о нем узнать. Может быть, вы могли бы…
Молодая женщина отрицательно покачала головой, испуганно глядя на гостью. Двое детей помладше крепко ухватились за юбки матери. Поскольку она больше ни слова не произнесла, Софи тщетно пыталась догадаться, кто она такая: родственница? соседка, которую попросили присмотреть за лавкой?
– Но ведь господин Вавассер, несомненно, должен был сказать вам, где его можно найти! – продолжала допытываться она. – Вы его родственница?
– Я его жена.
Софи растерялась. Как это может быть? Ее собеседнице было, наверное, лет двадцать восемь, тогда как Вавассеру теперь должно было быть уже под шестьдесят. Да и вообще удивительно уже то, что такой закоренелый холостяк решился связать себя узами брака!
– Боже! Мадам Вавассер! Как же я рада с вами познакомиться! – воскликнула Софи. – Может быть, муж рассказывал вам обо мне? Я – Софи Озарёва… Софи де Шамплитт, если угодно…
На усталом лице госпожи Вавассер появилась улыбка, черты его разгладились.
– О да! – с жаром отозвалась она. – Конечно же, он говорил мне о вас! Вот он обрадуется, когда узнает, что вы вернулись! Но как же вам удалось выбраться из России?
– Слишком долго было бы объяснять в подробностях. Главное – что мне это удалось. И теперь я во Франции, я навсегда свободна! Но где же ваш муж?
– В тюрьме, – коротко ответила госпожа Вавассер.
Софи не слишком-то удивилась, но все же вскрикнула:
– Ах, Господи! Да что же он такого сделал?
Госпожа Вавассер возвела глаза к потолку и вздохнула:
– Вы еще спрашиваете? Всегда одно и то же, ничего нового: вступил в заговор против правительства!
– Против какого же правительства?
– Против всех. Но посадило его под замок последнее правительство! Начиная с того дня, как Луи-Наполеон был избран президентом республики, Огюстен объявил ему войну. И принялся печатать памфлеты, революционные прокламации, всякие подпольные листки! Нисколько не сомневаюсь, что донес на него наш привратник!
– Он и впрямь смахивает на доносчика, – согласилась с ней Софи. – Теперь понятно, почему ваш привратник меня так неласково встретил, когда я пришла сюда в первый раз!
– Вы уже приходили сюда? И магазин был закрыт? Ох, до чего нескладно получилось… Но я ведь теперь открываю лавку всего два-три раза в неделю! Сюда так редко кто-нибудь заглядывает, и я делаю это скорее для того, чтобы проветрить, чем для того, чтобы что-нибудь продать. Когда мой муж вернется, ему придется снова заманивать сюда покупателей.
– Надеюсь, господина Вавассера посадили ненадолго?
– Толком неизвестно. В первый раз он был арестован вместе со своими друзьями после государственного переворота 2 декабря, через полгода его отпустили на свободу, но он немедленно снова принялся за свое. И пишет, и пишет, и что-то там затевает, и строит заговоры!.. Вот в октябре прошлого года они снова его и уволокли. На этот раз посадили на один год и один день. Только я подала прошение и думаю, его выпустят досрочно. Меня бы это очень устроило! Все-таки отец семейства, человек в летах, почтенный коммерсант, выплачивающий налоги!..
– Куда же его отправили?
– В Сент-Пелажи. Я постоянно его там навещаю.
– А нельзя ли и мне тоже к нему пойти?
– Нет ничего проще! Конечно, вам потребуется особое разрешение, поскольку вы ему не родственница. Но я знакома с одним человеком в префектуре полиции, и он устраивает мне любые пропуска, какие только попрошу, в двадцать четыре часа. Послезавтра вам подходит?
– Замечательно! Если бы только я могла что-то для него сделать!..
– О да! – молитвенно сложив руки, отозвалась госпожа Вавассер. – У вас ведь, несомненно, есть связи в высших кругах!
Она казалась такой трогательной простушкой в окружении своих чумазых малышей! Похоже, молодая женщина ровным счетом ничего не смыслила в политике, просто замирала в восхищении перед ученостью своего мужа и дрожала от страха, как бы все это не закончилось плохо, как бы она не осталась в нищете со своим выводком.
– Стало быть, я зайду за вами завтра, в два часа пополудни, – снова заговорила госпожа Вавассер. – Вы где живете?
– В доме восемьдесят один по улице Гренель, – ответила Софи.
И, внезапно вспомнив о цели своего прихода, спросила:
– Чуть было не забыла… нет ли у вас книги Николая Тургенева «Россия и русские»?
– Может быть, и есть. Я, конечно, заменяю мужа в лавке, но совсем ничего там не знаю. Все книги о России вот в этом углу. Посмотрите лучше сами…
Софи направилась в глубину лавки, в тот угол, который указала ей хозяйка. Тем временем младший сын Вавассера, ползавший по полу, стукнулся лбом об угол прилавка и громко разревелся. Софи, как раз с ним поравнявшаяся, подхватила малыша, приласкала и передала с рук на руки матери. Мальчик был одутловатый и грустный. Госпожа Вавассер утерла ему нос и тотчас, рассердившись, шлепнула мальчика постарше, который принялся связывать стулья между собой веревочкой.
– Какие милые у вас детки! – сказала Софи. – Как их зовут?
– Младшенького – Максимилиан-Франсуа-Изидор…
Софи не удержалась от улыбки: надо же, до чего забавно.
– Да-да, – подтвердила ее догадку госпожа Вавассер, – его назвали в честь Робеспьера; среднего зовут Пьер-Жозеф, в честь Прудона, а старшего – Клод-Анри, в честь Сен-Симона…
Софи с умилением разглядывала этих великих мужей, благодаря неким чарам вернувшихся в детство.
– А девочку? – поинтересовалась она.
– Анн-Жозеф. Как Теруань де Мерикур!
– Нелегкое им досталось наследие!
– Мне-то все эти имена не так уж и нравятся! Говорила я мужу, что это смешно и нелепо! Но попробуйте-ка ему что-нибудь втемяшить в голову!..
Трехтомный труд Николая Тургенева Софи увидела на одной из верхних полок, прямо перед собой. Отложив книги в сторону, она продолжала рыться в пыльных изданиях, оставлявших на пальцах бархатистый след. Чуть дальше выстроились несколько экземпляров небольшой книжечки в голубой обложке под названием «Русский народ и социализм, письмо господину Ж. Мишле, профессору Французского Коллежа». Вытащив одну из книжечек, она бегло ее перелистала.
– Мой муж знаком с автором, – пояснила госпожа Вавассер, – вот и взял побольше таких книжечек на продажу. Только никто их не покупает! – вздохнула она.
Софи прочла на обложке имя автора: Искандер.
– Он подписывается Искандером, но настоящая его фамилия – Герцен, – продолжала госпожа Вавассер. – Александр Герцен… Этот господин – русский… Он часто приходил в нашу лавку. Очень приятный, образованный человек, которому пришлось покинуть родину из-за своих политических взглядов. Вам доводилось о нем слышать там, в России?
– Да, в самом деле, – ответила Софи. – Я слышала о нем, когда была в Тобольске, в Сибири. Но не читала никаких его сочинений.
Перед ней, словно живые, встали молодые и пылкие участники заговора, петрашевцы, спорящие о Бакунине, Прудоне, Герцене в гостиной тюремного надзирателя. Все связано между собой. Одна и та же нить связывает из страны в страну, из года в год тех, кто сражается за переменчивую и неуловимую свободу.
– Герцен все еще живет во Франции? – спросила Софи.
– Теперь уже нет, – ответила госпожа Вавассер. – Года два тому назад выслали, потому что он печатал сочинения, в которых высказывался против правительства. А вы знаете, что он потерял мать и сына во время кораблекрушения? Это случилось поблизости от Йера. А потом и жена его умерла. Между нами говоря, она наставляла ему рога! Но все равно после ее смерти он совершенно обезумел от горя. Живет теперь в Лондоне. Возьмете его книжку?
– Да, – ответила Софи.
Пришлось настоять, чтобы госпожа Вавассер согласилась взять с нее деньги. Покончив с делами, молодая женщина упросила гостью остаться еще ненадолго и выпить немного мадеры. Анн-Жозеф отчаянно спорила с Пьером-Жозефом, дети вырывали друг у друга куклу, каждый тянул ее к себе, изо всех сил ухватив за ногу. Максимилиан-Франсуа-Изидор нашел на полу, в трещинке паркета, булавку, которую надо было у него отнять, не обращая внимания на отчаянные вопли малыша. Клод-Анри, устроившись в стороне, подальше от всей этой толкотни, сосредоточенно раскрашивал картинки в книжке, положив ее на колени, и громко пел. Теперь, когда дети попривыкли к гостье, они вели себя естественно, и несчастной госпоже Вавассер, которой приходилось одновременно приглядывать за всем квартетом, довольно трудно было поддерживать разговор.
– Этим крошкам необходим отец! – в конце концов, не выдержав, простонала она. – Они меня с ума сведут!
А когда Софи уже собралась уходить, перед тем как с ней распрощаться, госпожа Вавассер попросила впредь называть ее попросту Луизой.
* * *
Сразу, как вернулась домой, Софи набросилась на сочинение Николая Тургенева. Бегло просмотрев книгу, она решила, что вещь серьезная, беспристрастная, основанная на документах. Страницы, посвященные их с автором общим друзьям-декабристам, дышали искренней дружбой. План освобождения крепостных выглядел разумным и последовательным. Однако Софи показалось, будто все это она знала и раньше, до того, как прочла. Зато книжечка Герцена ее потрясла, показалась ей откровением. Отвечая Мишле, назвавшему Россию варварским государством, публицист заявлял, что вполне согласен со всеми обвинениями автора в адрес правительства, но яростно вставал на защиту народа. Для него единственной силой, которая могла противостоять безудержному царскому самодержавию, были крестьяне. Дело в том, считал он, что крепостные не знали частной собственности и жили общинами, коммунами на чужих землях. Таким образом, понятие «коммунизма», который рано или поздно изменит облик мира, было у них в крови. «Жизнь русского народа до сих пор ограничивалась общиною; только в отношении к общине и ее членам признает он за собою права и обязанности. Вне общины все ему кажется основанным на насилии, – писал Герцен. – У русского крестьянина нет нравственности, кроме вытекающей инстинктивно, естественно из его коммунизма; эта нравственность глубоко народная; немногое, что известно ему из Евангелия, поддерживает ее; явная несправедливость помещиков привязывает его еще более к его правам и к общинному устройству… Община спасла русский народ от монгольского варварства и от императорской цивилизации, от выкрашенных по-европейски помещиков и от немецкой бюрократии. Общинная организация, хоть и сильно потрясенная, устояла против вмешательства власти, она благополучно дожила до развития социализма в Европе… Из всего этого вы видите, какое счастие для России, что сельская община не погибла, что личная собственность не раздробила собственности общинной; какое это счастие для русского народа, что он остался вне всех политических движений, вне европейской цивилизации, которая, без сомнения, подкопала бы общину и которая ныне сама дошла в социализме до самоотрицания… Европа на первом шагу к социальной революции встречается с этим народом, который представляет ей осуществление полудикое, неустроенное, – но все-таки осуществление – постоянного дележа земель между земледельцами. И заметьте, что этот великий пример дает нам не образованная Россия, но сам народ, его жизненный процесс. Мы, русские, прошедшие через западную цивилизацию, мы – не больше, как средство, как кваска, как посредники между русским народом и революционной Европой. Человек будущего в России – мужик, точно так же как во Франции работник».[28]
В конечном счете, призывая к свержению нынешнего режима, Герцен не объяснял, чем его заменить, и единственную свою надежду возлагал на сельскохозяйственную общину. Не было ли это утопической затеей интеллектуала? Софи отложила книгу. Покой уютного парижского жилища показался ей странным после той бури чувств, которая только что ее всколыхнула.
Она сидела в пятне света, падавшего от лампы под абажуром. Через приоткрытое окно из сумеречного сада доносилось щебетание птиц, круживших над своими гнездами. Вот-вот Жюстен придет объявить хозяйке, что кушать подано. Софи провела рукой по усталым глазам. «Как странно, – подумала она, – я приехала во Францию, радуясь тому, что покинула Россию, и первые же книги, которые я здесь читаю, написаны русскими, написаны – о России!..»
* * *
Госпожа Вавассер пришла в назначенный час, с ней были Анн-Жозеф и Клод-Анри. Софи удивилась, что Луиза явилась не одна, но та объяснила:
– Дети привыкли. Я всегда беру их туда с собой, по очереди, чтобы отец мог с ними повидаться…
В руках у молодой женщины было по пакету. Ее соломенная шляпка с прорезями, в которые были продернуты вишневые ленты, казалась великоватой для исхудавшего лица. Клода-Анри нарядили в длинную синюю блузу навыпуск поверх коротких штанишек, на голове у него была бархатная каскетка с лакированным козырьком; Анн-Жозеф, в своей широкой розовой юбке, из-под которой выглядывали панталончики с фестонами, держалась весьма чопорно. Все трое явно приоделись ради визита в тюрьму. Софи прихватила две бутылки шампанского, Жюстен уже заранее принес их из подвала.
– Ах, зачем, зачем вы… – прошелестела Луиза. – Вы его слишком балуете!..
Вчетвером они кое-как уместились в коляске. Когда Софи велела Базилю везти всю компанию в Сент-Пелажи, тот возмущенно округлил глаза и потребовал повторить адрес. Пока коляска катила по залитым солнцем улицам, дети весело щебетали, ни дать ни взять – птички: можно было подумать, семейство выехало на воскресную прогулку. Но вот они въехали на улицу с таинственным названием «улица Колодца Отшельника», и тюрьма накрыла их своей тенью. Здание было серым, тяжеловесным, фасад, казалось, мог в любую минуту рухнуть, несмотря на грубые подпоры, нарушавшие однообразие стен. Кое-где виднелись узкие, забранные частыми решетками окна.
Коляска остановилась, дамы с детьми сошли на землю. Прохожие оборачивались им вслед, перешептываясь. Луиза постучала в дверь тяжелым железным молотком.
– В Сент-Пелажи можно встретить кого угодно, – сказала она. – Здесь сидят даже уголовные преступники. Но содержат всех отдельно, политические размещены в Корпусе Принцев! – Последние слова она произнесла с оттенком гордости.
За дверью послышались приближающиеся шаги. Открылось окошко, в нем показался большой блестящий глаз. Луиза предъявила разрешение на свидание, и створка со скрипом повернулась на петлях, открыв темный провал, готовый поглотить гостей. В прихожей добродушный служащий еще раз изучил бумаги, потрепал по щечке детей, с которыми, похоже, был хорошо знаком, смерил Софи взглядом с головы до ног и, наконец, велел сторожу проводить «семейство» к господину Вавассеру.
Они вступили в прохладный темный коридор с сырыми стенами. По обе стороны тянулись ряды огромных дверей, у которых не меньше четверти поверхности занимали засовы. Софи, еще не осознав этого, с первого мгновения принялась жадно вдыхать тюремный запах. Ей почудилось, будто она снова в Сибири, в какой-нибудь пересыльной тюрьме. Человеческое убожество повсюду пахнет дурно. Однако общий для всех дух зловония, не знающий национальных границ, разнообразили мелкие отличия. Так, например, явно отличались кухонные запахи. Если в России тянуло, как правило, кислой капустой и квасом, то здесь – тушеной говядиной с овощами и плохим вином. За глухими стенами слышались ворчание, покашливание; муравейник был плотно заселен, ни одна его ниша не пустовала.
– Вот этой дорогой и идут в Корпус Принцев, – пояснила Луиза. – Поначалу мой муж спал в камере с двумя десятками других заключенных, потом его перевели в Великую Сибирь…
– Великая Сибирь? – перебила рассказчицу Софи, заинтересовавшись странным названием. – Это еще что такое?
– Большое помещение на пятом этаже, предназначенное для нескольких узников. Эту камеру так прозвали, потому что она самая холодная из всех. У моего мужа слабые бронхи, и он попросил перевести его куда-нибудь еще. Теперь у него отдельная камера, на четвертом этаже. Я смогла даже обставить ее кое-какими домашними вещами, чтобы он хоть немного почувствовал себя дома…
Софи вспомнились жены декабристов, обставляющие камеры мужей на Петровской каторге. Решительно, между пенитенциарными режимами самых далеких друг от друга стран существует удивительное сходство.
Теперь они поднимались по широкой каменной лестнице: перешли в отделение политических, и атмосфера заметно изменилась. Если на первом этаже, отведенном для администрации, было спокойно, то уже на втором Софи заметила немалое оживление. Все двери, ведущие в коридор, были распахнуты. Молодые бородачи покуривали трубки, собравшись вокруг чугунной печки, на которой булькал котелок. Несомненно, в этом заведении ели когда вздумается – стоит только почувствовать голод. Несколько заключенных любезно поздоровались с госпожой Вавассер.
– Мой муж наверху? – спросила она.
– Должно быть; мы с утра его не видели.
Где-то наверху раздался взрыв женского смеха. Две бесстыжие лоретки отчаянно заигрывали, стоя в дверном проеме, с невидимым узником. В том же коридоре старушка-мать во вдовьем капоре мелкими шажками семенила рядом с сыном, который брел, опустив голову. На третьем этаже ожесточенно спорила целая компания. Софи разобрала обрывки фраз:
– Задушенная свобода… личность тирана… До тех пор, пока народ… говорю тебе, до тех пор, пока народ… Нет-нет, надо все разрушить и строить заново!..
Затем шум утих. Запела женщина. У нее был красивый печальный голос. Софи, запыхавшись, остановилась и прислушалась. Невольно прижала руку к груди: недомогание напомнило ей о возрасте…
– Еще всего один этаж, – подбодрила спутницу Луиза.
Они снова стали подниматься. Навстречу по лестнице шла какая-то ярко накрашенная и сильно надушенная особа. Дети поглядели на особу с таким изумлением, как будто мимо них пролетел над ступеньками воздушный змей.
– Это недопустимо! – прошипела Луиза.
Сторож, шедший впереди, только вздохнул:
– Ну да! А что поделаешь? В этом заведении утратили всякое понятие о нравственности! Люди должны приходить сюда семьями, а тут только что не пристают к арестантам – хуже, чем на улице Фоссе-дю-Тампль! Что ж, вот и пришли. Я с вами прощаюсь…
Луиза поправила шляпку, одернула блузу на сыне, разгладила юбочку дочки и, сияя супружеской радостью, легонько постучала согнутым пальцем в дверь одной из камер.
– Войдите! – надменно произнес голос из-за двери.
Молодая женщина распахнула дверь, подтолкнула детей вперед себя, подождала, пока они поцелуют отца, и только тогда объявила:
– Огюстен, не представляешь, какой я припасла для тебя сюрприз! Погляди-ка сюда!..
Переступив порог, Софи увидела сидящего в кресле иссохшего старика с тощей шеей в распахнутом вороте рубашки, с всклокоченными седыми волосами, с глазами, блестящими, словно бутылочные осколки. Поспешно встав, он долго разглядывал Софи. Его морщины подрагивали, разглаживались, он на глазах молодел. Наконец, вдоволь наглядевшись, Вавассер проворчал:
– Я знал, что вы вернулись в Париж!
– Да как же это может быть? – удивилась она.
– В Сент-Пелажи люди осведомлены лучше, чем где-либо еще: новости из внешнего мира быстро доходят в тюрьму. Ах, дорогая Софи! Наперсница и союзница в первых моих битвах, какое же счастье снова увидеть вас! Мне известна ваша трагическая история! Известно, что вы и в России остались верны вашему революционному призванию, как я остался верен своему здесь, во Франции! Но вы на свободе, а я все еще в темнице! Сейчас вы все мне расскажете! Мне просто необходимо знать подробности!..
Схватив гостью за обе руки, старик требовательно заглядывал ей в глаза. Но Софи устала повторяться, ей прискучило что ни день рассказывать одно и то же, и с каждым днем изложение событий собственной жизни казалось ей все менее и менее искренним: словно она произносила монолог из пьесы, заранее зная, какое действие он произведет на публику. Больше того, пришли раздумья о том, не впадает ли она из-за того, что постоянно рассказывает о себе и своих друзьях, в ту самую фальшивую литературность, в которой упрекала льстецов, неустанно воспевающих подвиг декабристов. Нехотя заговорила о восстании 14 декабря, о годах, проведенных на каторге и в ссылке, о братстве, соединившем узников между собой, о смерти Николая… Вавассер слушал старую знакомую, затаив дыхание. Лицо его временами подергивалось. Наконец, он со страстью воскликнул:
– Ваши жертвы были ненапрасны!
– Именно эти слова всегда говорят, когда хотят утешить кого-нибудь, кто потерпел поражение! – пробормотала она.
– В подобном деле поражения не бывает, есть только отсрочка на некоторое время, и за это время прежних бойцов сменяют новые!
– Может быть, вы правы, но я вижу, что проходят годы, сменяются поколения, а у власти всегда стоит одна и та же порода людей, и все той же породы люди сидят за решеткой.
– Наберитесь терпения! Мы движемся вперед!
– Кружа по своим камерам?
– Да хватит уже политики! – с неожиданной решительностью воскликнула Луиза.
Она заставила мужа и Софи сесть и развернула принесенные свертки, в одном из которых оказались книги, в другом – пирог. Анн-Жозеф отправилась за тарелками и стаканами к буфету, который явно был предоставлен не тюремным начальством. Кроме него, обстановка камеры состояла из нескольких разрозненных стульев, письменного стола, походной складной кровати, лохани и кувшина с водой. В одном из углов, прямо на полу, высились кипы бумаг. На стенах красовались гравюры 1848 года с изображением боев на баррикадах и карикатура на Наполеона III. Свет проникал сюда через квадратное окно, забранное решеткой из толстых железных прутьев. Размером камера была приблизительно пять на шесть шагов.
– Как это вам позволили развесить такие картинки по стенам? – удивилась Софи.
– Я здесь у себя дома, – с гордостью ответил Вавассер. – Они имеют право заключить меня под стражу, но не имеют ни малейшего права лишать меня моих убеждений!
– Решительно, французская империя куда более терпима, чем российская! На каторге в Петровском Заводе мы могли обставлять свои камеры, как нам вздумается, но хотела бы я посмотреть на того из нас, который посмел бы развесить по стенам картинки опасного содержания!.. Скажите, а вас заставляют заниматься уборкой?
– Только этого еще недоставало! По своему статусу мы приравнены к военнопленным! Что касается хозяйства, этим занимаются помощники, заключенные из уголовных, за пятнадцать франков в месяц.
– А как вас кормят?
– Вполне прилично. Если мы не хотим есть то, что дают, можно поесть в столовой или заказать еду из ресторана.
– А переписку вашу читают?
– Думаю, да. Но в любом случае нам позволено писать все, что захотим, и письма доходят по назначению.
– У нас камеры запирали только на ночь.
– У нас тоже. В остальное время мы можем разгуливать по всей тюрьме, ходить из камеры в камеру, во всякое время спускаться во двор, устраивать собрания, принимать друзей, устраивать в своей камере ужины на несколько персон…
– Одним словом, вам не разрешено только выходить отсюда!
– Даже это мы можем делать время от времени, при условии что вернемся к полуночи.
Софи с понимающим видом покивала головой: генерал Лепарский ничего нового не выдумал.
– А когда же вас в следующий раз отпустят? – спросила она.
– Чуть больше чем через месяц, – поспешно вмешалась Луиза. – И тогда мы устроим дома маленький праздник!
Ее глаза сияли робким счастьем. Софи с Вавассером долго обсуждали свой тюремный опыт, сравнивали русские тюрьмы с французскими, одно одобряли, другое критиковали, и все это очень серьезно, с видом знатоков. Затем, пока Анн-Жозеф расставляла на столе стаканы и тарелки, Софи поднялась, чтобы прочитать выцарапанные на каменных стенах надписи. Среди путаницы имен и дат разобрала несколько дышащих местью высказываний: «Преследуют и тиранят почти всегда именем закона. – Ламенне». «Умри, если надо, но скажи правду! – Марат». «Говорить, бездействуя, – самый низкий вид предательства. – Вавассер».
Софи села на прежнее место, подумав: «Он не меняется». И почувствовала неловкость, смутилась, как будто замедлила шаг, чтобы перевести дыхание, идя рядом с человеком моложе себя.
– Как вам показалась Франция? – внезапно спросил Вавассер.
– Чудесная! – не подумав, ляпнула застигнутая врасплох Софи первое, что пришло в голову.
Вавассер нахмурился.
– Ну вот, ты опять за свое! – вмешалась Луиза. – Лучше посмотри, что мадам Озарёва тебе принесла!
А Софи-то совсем позабыла про шампанское. Надо было срочно исправить положение, и, вытащив обе бутылки, она поставила их на стол. Вавассер схватил одну и принялся откупоривать, приговаривая:
– Но как же это мило… как мило…
Потом вернулся к прежней теме:
– Так, значит, Франция вам показалась чудесной?
– В сравнении с Россией – да, – ответила Софи.
– И этот режим чудесен, по-вашему?..
– Пока что я не могу о нем судить. Но вынуждена признать, что, попробовав жить при республике, большинство французов проголосовало за возвращение к автократии. Человеку, который ставит волю народа превыше всего, трудно поспорить с таким фактом!
Пробка стрельнула в потолок, из горлышка полезла пена, дети захлопали в ладоши, и Вавассер принялся разливать шампанское.
– Не знаю, с кем вы встречались с тех пор, как приехали сюда, но позвольте вам сказать, что вы плохо осведомлены! – бурчал он при этом. – Народ был обманут авантюристом, который, объявив себя верным принципу всеобщего избирательного права, никогда не имел других намерений, кроме того, чтобы править единолично. Если Наполеону удался государственный переворот 2 декабря, то лишь потому, что он предварительно усыпил обещаниями бдительность рабочих масс. И потом, на его стороне была армия. В мгновение ока все предводители оппозиции были арестованы или изгнаны из страны… Эдгар Кине, Виктор Гюго, Дюссу, и это далеко не все… Людей сотнями высылали в Кайенн, в Алжир… Газеты закрывали, тайные общества разгоняли, полиция везде совала свой нос! Покой благодаря пустоте, послушание благодаря угрозам!..
– Какой ужас! – воскликнула Софи. – Но я же этого не знала…
– Потому что, приехав в Париж, вы постучались не в ту дверь!
– Если все обстоит таким образом, у императорской власти больше не осталось противников!
– Нельзя одним ударом снести все головы, которые высовываются из ряда. Республика в течение четырех лет представляла собой законное правление в стране. Благодаря ей в толпе распространились некоторые теории, зародились кое-какие надежды, и деспотизму, каким бы жестоким он ни был, уже не удастся их задушить. Полиция нас преследует, повсюду кишат доносчики, но уже намечается движение среди молодежи Латинского квартала, в мастерских, на заводах и даже в некоторых салонах!..
Вавассер поднял свой стакан.
– За республику! – провозгласил он.
– Ты слишком много налил детям, – забеспокоилась Луиза.
– Ничего, капелька шампанского, да еще и в такой день, не может им повредить!
Зазвенели бокалами, выпили, Вавассер вытер усы. Его глаза сверкали злобной радостью.
– Вот увидите, не сегодня завтра все это взлетит на воздух! – сказал он.
Луиза разрезала пирог. Софи думала о том, что Франция выглядит совершенно по-разному, в зависимости от того, смотришь ли ты на нее из салона княгини Ливен или из камеры в тюрьме Сент-Пелажи. Тогда – где же истина? Должно быть, где-то посередине между двумя крайностями… Настроение в стране не было ни таким безмятежным, как его изображали приверженцы императора, ни таким безрадостным, как утверждали сторонники республики. И все же ей неудержимо хотелось признать правоту последних. Она с интересом слушала Вавассера, который рассказывал о том, как некоторые преподаватели университета отказывались принести присягу, как некоторые студенты носили подпольные брошюры, изданные за границей, как молодые адвокаты устраивали в своем кружке еженедельные политические собрания…
Время от времени какой-нибудь арестант стучал в дверь, заглядывал в щелку, произносил: «Ой, прости, ты занят!» – и уходил восвояси. Анн-Жозеф, расправившись со своим куском пирога, взялась пришивать пуговицы к отцовским сорочкам. Клод-Анри изо всех сил раскачивался на стуле, рискуя его сломать. Луиза шлепнула сынишку, и тот разревелся. Тогда мать пригрозила, что, если он не будет слушаться, отдаст его сторожу.
– Ну и пусть, мне все равно! – ответил мальчик.
Вавассер отправил его в угол за такую дерзость, затем снова наполнил стаканы. От шампанского он раскис, разнежился. Обвив рукой плечи молодой жены, старик прочувствованно сказал:
– Ах, Луиза, деточка! Нелегко тебе со мной приходится! Но ничего, и трех лет не пройдет, клянусь, наше дело победит!..
– Ты уже так давно мне это обещаешь… – прошептала она.
– Да, пока не забыл, мне тут в голову пришло: когда я следующий раз приду на побывку, то приглашу к нам в гости Прудона! Я хочу, чтобы наша подруга с ним познакомилась. Вот это человек! Гений! Провидец! Я преклоняюсь перед ним!..
Опустошив свой стакан, арестант прищелкнул языком и уточнил:
– Я перед Прудоном преклоняюсь, но далеко не всегда согласен с его взглядами. А вам известно, что и он провел немало времени здесь, в Сент-Пелажи? Даже здесь и женился! Его выпустили в прошлом году. И с тех пор он затаился, сидит тихо.

0

30

В окно влетел теплый ветерок и принес с собой такой пьянящий аромат, что Софи спросила:
– Чем это так чудесно пахнет?
– Да ведь мы же в двух шагах от Ботанического сада, – объяснила Луиза. – Как только пригреет солнышко, все начинает благоухать!
– Еще одно утонченное проявление заботы о нас! – воскликнул Вавассер. – И, несмотря на это, я все равно недоволен!..
– Можно мне выйти из угла? – подал голос Клод-Анри.
– Нет, – сурово отрезал отец.
На лестнице послышались торопливые шаги. Хор громких голосов затянул «Марсельезу». Вдали другие голоса, менее многочисленные, откликнулись: «О Ричард, о мой король!» Два враждебных гимна смешались в чудовищный рев, из которого вырывались отдельные возгласы. Вавассер расхохотался.
– Слышите, как вопят? Это сделалось традицией! В Сент-Пелажи еще осталось несколько орлеанистов. Каждый вечер, в один и тот же час, республиканцы устраивают вот такой кошачий концерт, а те им отвечают. В остальном все прекрасно друг к другу относятся и друг друга уважают, поскольку все мы здесь – жертвы этого коронованного Робера Макера![29]
– А чем вы занимаетесь целый день? – спросила Софи.
– Пишу, пишу и пишу, доводя до совершенства мою теорию государства, – ответил тот. – Великое дело! Между нами говоря, никогда и нигде мне так хорошо не работалось, как в тюрьме!
– Тем не менее тебе давно пора выйти отсюда! – воскликнула Луиза. – Мадам Озарёва пообещала, что подумает, сможет ли со своей стороны что-нибудь для тебя сделать…
– У меня не так много связей! – призналась Софи. – Может быть, через княгиню Ливен…
– Эта-то? – усмехнулся Вавассер. – Да, забавная гражданка! Она хочет угодить и нашим и вашим, чтобы и волки были сыты, и овцы целы. Одну улыбочку империи, другую – республике, там подмигнет Франции, здесь – России… Все эти богатые, обаятельные, образованные русские кажутся мне слишком любезными для того, чтобы быть честными. Они приезжают в Париж из любви к демократии или к искусству, но глядишь – один коммерческий советник внимательно изучает наши заводы, другой отставной артиллерийский офицер, из личного любопытства осмотрев наше литейное производство, отправляется отсюда в Льеж и Серен продолжать свои исследования, а еще какая-нибудь светская дама устраивает приемы, чтобы заставить разговориться наших министров…
– Лучше сразу так и скажите, что всех парижских русских считаете шпионами!
– Не случайно же царь позволяет им жить за границей!
Софи овладела собой. Она уже и сама не понимала, отчего так вспылила. Разве не раздражали ее саму некоторые слишком уж офранцузившиеся русские, с которыми она встретилась у княгини Ливен? Но получается странно: если она сама и склонна критиковать этих эмигрантов, ведущих роскошную жизнь, то потерпеть, чтобы вместо нее это делал кто-то другой, не может! Словно между ними и ею самой существуют некие родственные связи, позволяющие ей строго их судить, сохраняя свое расположение к ним, в то время как какой-нибудь Вавассер, смотрящий на них с чисто французской точки зрения, способен высказать на их счет лишь мнение, исполненное невежества, глупости и злости. Луиза расстроилась.
– Посмотри, Огюстен, – сказала она, – ты огорчил мадам Озарёву! А ведь княгиня могла бы тебе помочь…
– Да я только о том и мечтаю! – смеясь, ответил ей муж. – Даже если бы Арсен Уссе предложил мне свои услуги, чтобы вытащить из Сент-Пелажи, я и то протянул бы ему обе руки!
Софи тоже засмеялась.
– Меня удивляет, – заметила она, – что вы нападаете на русских, живущих во Франции, после того, как познакомились с Герценом.
– И то правда, – согласился Вавассер. – Это чистый человек, это – брат. Но назовите мне еще хоть кого-нибудь, кто походил бы на него.
Клода-Анри выпустили из угла. Прозвонил колокол. Пора было уходить. Супруги нежно распрощались.
– Тебе что-нибудь надо? – спрашивала Луиза. – Я оставила тебе кусок пирога… В следующий раз принесу заштопанные носки…
Вавассер сгреб в охапку сына и дочь одновременно, приподнял их, расцеловал, потом опустил на пол – могучий, усталый и нежный отец семейства и вместе с тем политический борец.
Выйдя из тюрьмы, Софи с удовольствием вернулась к свету и оживлению свободного мира. Сумерки еще не опустились на улицы. В окнах верхних этажей горели отблески красного вечернего солнца. Кучер болтал с часовым, небрежно прислонившимся к своей будке. Луиза предложила вернуться пешком, чтобы дети немного погуляли, предложение привело Софи в восторг, и она тотчас отослала Базиля, который уехал с оскорбленным видом, едва придерживая вожжи.
Женщины двинулись вдоль набережных Сены. Анн-Жозеф и Клод-Анри шли впереди, держась за руки. Проходя мимо собора Парижской Богоматери, Луиза вздохнула:
– Красота-то какая! Как жаль, что он этого не видит!
– А разве он это видел, когда был на свободе? – возразила Софи.
4
На конверте стоял прусский штемпель, адрес был надписан незнакомым почерком. Сорвав печать, Софи нашла внутри письмо от Фердинанда Вольфа. Удивление, радость, страх охватили ее с такой силой, что на мгновение помутился разум. Как он оказался в Германии? Его освободили? Он бежал? Да нет же, вот, на самом верху листа написано: «Тобольск, 23 марта 1853 года». Новости всего-навсего трехмесячной давности! Она и надеяться на такое не смела! И Софи, словно изголодавшаяся, набросилась на послание.
«Дорогая и милая подруга!
Я больше десяти раз писал к вам в Каштановку, но, вероятно, ни одно из моих писем не дошло до вас, как до ваших друзей не дошло ни одно из ваших. Нет, одно все-таки дошло: Мария Францева, которую как дочь губернатора цензура все-таки совсем или почти не трогает, получила записку, посланную вами, когда вы решили покинуть Россию. Вот так я и узнал ваш будущий адрес в Париже. Я совершенно уверен в том, что теперь вы уже там, а потому спешу воспользоваться исключительной возможностью: молодой немецкий дипломат, проезжавший через Тобольск, любезно согласился взять на себя труд „почтальона“, он и передаст вам эти несколько строк, которые я сейчас наспех пишу.
То обстоятельство, что вы теперь во Франции, облегчит переписку между нами. Вы можете писать мне на приведенный ниже адрес в Берлин – с просьбой передать письмо через доктора Готфрида Августа Кенига. Как же вы, должно быть, счастливы, дорогая Софи, оттого, что вернулись на родину! Вы так ее любите! Вы так чудесно о ней говорили! Я все еще помню, как вы рассказывали мне о ней, когда мы вместе ходили смотреть тот дом в Тобольске, который теперь, благодаря вам, превратился в лечебницу. Минуты, проведенные рядом с вами в этих обветшалых, насквозь промерзших комнатах, были едва ли не самыми прекрасными за всю мою жизнь. Я часто перебираю воспоминания, они возвращают мне мужество и вместе с тем печалят, и эгоистически сожалею о том, что вы еще сильнее от меня отдалились, поселившись в Париже. Боюсь, как бы расстояние, перемена образа жизни, блеск западной цивилизации не заставили вас позабыть о ваших сибирских друзьях. Расскажите мне, что с вами стало! Опишите мне ваш дом, вашу мебель, ваши платья, вашу прическу!.. Это все очень важно для старого медведя вроде меня! Я превращу эти подробности в восхитительные грезы для долгих сибирских зим! Расскажите мне и о ваших друзьях – ведь у вас, конечно же, есть друзья! И с ними, должно быть, куда веселее, чем со славными тобольскими увальнями? Видите, какой я ревнивый! Ах, все эти спектакли, балы, парижские салоны! Здесь все серо, однообразно, провинциально; наши друзья мирно старятся; молодые женятся и разъезжаются; я работаю по четырнадцать часов в день и собираюсь расширить лечебницу. И среди всего этого постоянно думаю о вас…»
Почерк в нижней части страницы сделался таким мелким, что Софи не смогла читать дальше. Ах да, ведь она на прошлой неделе купила себе лорнет! Поспешно выдернув ящик, Софи достала лорнет, приблизила к глазам…
«Ваш милый образ ни на минуту меня не покидает. Каждую ночь я тайно беседую с вами. Когда мне надо на что-то решиться, я спрашиваю ваше мнение, когда я радуюсь выздоровлению больного, я делюсь с вами своей радостью, когда я чувствую себя усталым (а такое случается нередко), я представляю себе, как вы меня браните, и это очень приятно…»
Глаза у Софи затуманились. Ее охватила молодая радость, с которой она не могла справиться, хоть и сочла ее нелепой. Теперь она снова была в жизни не одна! Сознание мужской приязни помогало ей нравиться самой себе. За тысячи верст от Фердинанда Вольфа она расцветала, согретая его восхищением.
Выучив письмо наизусть от первого до последнего слова, она, наконец, собралась ответить: излить все, чем было переполнено ее сердце. Она рассказала Фердинанду Богдановичу о своей парижской жизни, о своих покупках, о том, где побывала и с кем виделась, однако тут же заверила его в том, что все это вовсе не заставило ее забыть об оставшихся в Тобольске дорогих сердцу людях. «Когда-нибудь вы выйдете на свободу, – писала она, – и, может быть, приедете сюда. Я покажу вам город, который так люблю, познакомлю с друзьями…» Софи баюкала себя мечтой, отлично при этом зная, что ей не суждено сбыться…
Отогнав непрошеную печаль, после недолгих колебаний, она прибавила: «Вот видите, и я тоже постоянно думаю о вас среди всех занятий, которые требуют моего внимания, но ничуть не развлекают». Внезапно пробудившаяся стыдливость помешала Софи сказать больше. Она закончила обычной формулой вежливости и подписалась: «Софи Озарёва».
Шесть страниц! Софи перечла их, положила в конверт, на котором надписала имя доктора Вольфа, затем вложила все это в другой конверт, побольше, с адресом доктора Готфрида Августа Кенига, запечатала. Это послание было для нее так важно, что Софи решила сама отнести его на центральную почту на улице Жан-Жака Руссо, чтобы самой убедиться в том, что на конверт наклеены все марки, как полагается, и что послание в самый короткий срок доберется до Берлина.
С почты она вышла сияющая: наконец-то восстановилась связь между ней и ее сибирскими друзьями! Даже если будет получать всего-навсего по одному письму в год от Фердинанда Вольфа – и то будет довольна. Ее душе, привыкшей к созерцанию, ее чувствам не требовалось почти никакой материальной пищи для того, чтобы продолжать жить. Идя по улице, Софи чувствовала себя куда богаче любой молодой женщины, которая ей встречалась.
В тот день ее пригласила на ужин мадам Грибова. Выбирая платье, она думала о Фердинанде Богдановиче. За столом блистала как никогда. И тем не менее, когда она улыбалась, шутила или задумчиво смотрела в пустоту, то делала это вовсе не для присутствовавших за столом гостей… Если не считать старенького длинноволосого аббата и ее самой, здесь были одни только русские, но все эти русские перешли в католичество и образовали, по выражению хозяйки дома, «маленькую паству». Пока слуги в белых чулках разносили заливное из молодых куропаток, мадам Грибова излагала проект, зародившийся в ее голове: устроить в Париже пансионат для русских детей, где им прививали бы знание родного языка, уважение к далекой родине и приверженность к Римско-католической церкви.
– Потому что и речи быть не может о том, чтобы наши сыновья и дочери, сделавшись католиками, стали от этого менее русскими! – подчеркнула она.
Сотрапезники шумно поддержали высказывание хозяйки дома. Все они явно и нескрываемо опасались, как бы их не сочли людьми, отрекшимися от своего происхождения. Отделенные от соотечественников вероисповеданием, они благодаря этому с еще большей страстью цеплялись за то единственное, что у них еще оставалось общего: национальную гордость, надежду на славное будущее страны. Софи наклонилась к соседу слева, господину Крестову, бывшему секретарю посольства, который, завершив свою карьеру, остался в Париже, и вполголоса спросила:
– А как царь относится к тем из его подданных, которые отвернулись от православной веры?
Вокруг нее мгновенно воцарилась тишина. То, что предназначалось для ушей одного-единственного человека, услышали все. Лица окаменели. В эту парижскую столовую, где красная кожа обивки стульев резко выделялась на темно-зеленом фоне стен, только что вошла тень Николая I, затянутая в мундир и сапоги.
– К чему скрывать? – ответил господин Крестов. – Царь сильно разгневан, относится к нам едва ли не как к предателям и не желает понять того, что, поставленные перед выбором, повиноваться ли его приказаниям или приказаниям нашей совести, мы сделали свой выбор без колебаний!
Его ответ тронул Софи своей искренностью. Она смотрела на этих серьезных, спокойных, немного печальных людей, хорошо понимая, какую драму они переживают.
– Но ведь вам не запрещено вернуться в Россию? – спросила она.
– Прямо не запрещено, – ответил Крестов. – Однако, если мы туда приедем, нас, вероятнее всего, встретят сдержанно, а то и враждебно…
– А здесь, во Франции, нам так хорошо! – вздохнула молодая беременная женщина с небесно-голубыми глазами.
– Только бы эти проклятые турки не испортили отношений между двумя нашими странами! – воскликнул господин Грибов.
У него была остроконечная бородка, напоминавшая кисточку для акварели, и обширная плешь, которую пересекали восемь черных волосков.
Аббат, накануне беседовавший с одним важным сенатором, всех успокоил. Мир не нарушится из-за восточных проблем. Несмотря на то что английский флот с Мальты соединился с французским флотом вблизи Дарданелл, а русские оказались всего в нескольких верстах от молдавской границы на реке Прут, никогда еще страны не были так близки к полюбовному соглашению.
– Ход дипломатических качелей завораживает, но не следует этому поддаваться, – подхватил Крестов. – Падение на бирже ценных бумаг, выпускаемых государством, – всего лишь маневр, предназначенный задушить мелких вкладчиков. Говорят, уже есть такие, кто вконец разорился – за десять минут!
Софи похвалила себя за то, что послушалась совета мэтра Пеле, отговорившего ее играть на бирже. Уж она-то точно потеряла бы все!
После десерта перешли в гостиную, чтобы там, как принято во Франции, выпить кофе. В гостиной Софи увидела цветы в темно-красных вазах, фаянсовые вставки на полотке, простенки, расписанные неуклюжим соперником Ватто, горки, заполненные мелкими пыльными безделушками, шелковые камчатные занавеси, персидские ковры… все это заливал желтый свет десятка ламп. Мадам Грибова утащила приехавшую с родины гостью в сторонку, к окну, чтобы расспросить о Юрии Алмазове. Странно, что он так ее интересовал, ведь она едва его знала… Затем, взяв из рук Софи пустую чашку, хозяйка поставила ее на круглый одноногий столик и вздохнула:
– До чего же странно быть русской по сердцу, католичкой по вероисповеданию и жить во Франции, не имея сил отказаться от России! Некоторые из наших соотечественников судят нас очень сурово. Я надеюсь, что вы-то понимаете нас, сударыня…
– Разумеется, – сделав над собой некоторое усилие, заверила ее Софи. – Давно ли вы перешли в католическую веру?
– Девять лет назад. Для меня и для моего мужа это было очень тяжело – такие сомнения, такой душевный разлад… Мадам Свечина нам тогда так помогла. И аббат месье Гагарин тоже…
Пока она говорила, Софи краешком глаза наблюдала за стареньким аббатом, окруженным почтительно внимающей ему паствой. Перехватив ее взгляд, мадам Грибова внезапно спросила:
– Вы предпочли бы видеть у меня за столом православного священника?
Софи от неожиданности вздрогнула и растерянно пробормотала:
– Нет, что вы! Почему же!
Но подумала, что и в самом деле ей было бы уютнее, если бы среди всех этих русских в изгнании ее встретил бородатый православный священник.
5
С приближением лета парижан охватило лихорадочное стремление устраивать светские вечера. Казалось, будто перед тем, как отбыть в деревню, в родовой замок или на воды, хозяйка каждого дома спешила как можно скорее вернуть долг вежливости, пригласив к себе всех, чьи приглашения принимала в течение зимнего сезона. Дельфина де Шарлаз устроила у себя большой раут с пианистом, певицей, чтецом-декламатором и благотворительной лотереей. Софи тоже устроила прием. Она ждала, что будет человек пятьдесят, однако к ней явилось две сотни. Всех, несомненно, привело сюда любопытство: каждому хотелось посмотреть, где живет эта дама, спасшаяся с царской каторги, и как она принимает друзей.
С первой до последней минуты Софи не покидало ощущение, что она сдает экзамен. Она наняла слуг на этот вечер и теперь страдала, видя, какие поношенные у них ливреи. Гости столпились вокруг буфета, и она беспокоилась, хватит ли на всех пунша и мороженого. То и дело ей приходилось тормошить сонных лакеев, которые слишком медленно разносили бутерброды и печенье. Незаметно наблюдая за тем, как прислуживают гостям, Софи переходила от одной группы к другой, делала вид, будто ее занимает бессвязный разговор, – там дарила комплимент, здесь, наоборот, получала и все время улыбалась, да так, что челюсти сводило. Княгиня Ливен, не побоявшаяся себя побеспокоить и оказавшая ей честь своим присутствием, похвалила скромное обаяние жилища госпожи Озарёвой и засиделась едва ли не дольше всех, что служило признаком несомненного успеха вечера.
После ухода гостей Софи философски оглядела свою разоренную гостиную, где повсюду: на камине, на подоконниках, на инкрустированных столиках – теснились грязные тарелки и стаканы, затем ушла в спальню и принялась отвечать на письма. Дарья Филипповна, Мария Францева, Полина Анненкова… болтая со своими подругами, оставшимися в России, она словно сбрасывала чужое платье и становилась самой собой. Несмотря на то что от доктора Вольфа ни строчки в ответ на ее письмо не пришло, она снова написала ему, на тот же берлинский адрес. И на этот раз, заканчивая письмо, отважилась заверить Фердинанда Богдановича в том, что «с нежностью о нем вспоминает». В ту ночь она долго не могла уснуть и ворочалась в постели, взволнованная, тяжело дыша, неотступно думая о дерзости своего признания.
Назавтра Дельфина, явившись с утра пораньше, застала хозяйку за туалетом и с порога принялась уверять, что в городе только и говорят, что о приеме, устроенном «обворожительной мадам Озарёвой». Софи угадала лесть, но все же ей очень было приятно слушать. По мере того, как расширялся круг знакомых, она все больше удивлялась тому, как мало знают о России ее соотечественники. Наиболее осведомленные прочли путевые заметки маркиза де Кюстина и поверили, будто Москва девять месяцев из двенадцати погребена под снегом, а Пушкин им был известен лишь благодаря тому, что шестнадцатью годами раньше был убит на дуэли французом, бароном Жоржем де Геккереном-Дантесом. Последний, впрочем, жил теперь в Париже, и политическое его влияние все возрастало. Блестящий кавалергард, лишивший Россию величайшего из ее поэтов, сделался сенатором Империи. Софи спросили, хочет ли она с Дантесом познакомиться, но она категорически отказалась, инстинктивно встав в этом поединке на сторону русских. Зато сочла за честь встретиться с некоторыми выдающимися художниками, философами, литераторами, о которых только и говорили в ее окружении. У мадам д’Агу встретила Литтре, который оказался до того учен и до того безобразен, что она и двух слов сказать с ним не решилась. Когда была у мадам Свечиной, маленькой слащавой старушонки, одетой в темное и грубое одеяние наподобие монашеского, увенчанной кружевным чепцом и надушенной фиалкой, ей показалось, будто нравственное совершенство хозяйки дома побуждает всех ее близких делать ангельское выражение лица. У Жюля Симона она слушала Ипполита Карно, клявшегося, что его демократические убеждения непоколебимы… Нет, Вавассер не обманывал: республиканские надежды прочно укоренились в сердце некоторых людей, помнивших счастливые дни 1848 года. Вроде бы это обстоятельство должно было бы ее порадовать, ан нет – оставило Софи равнодушной. Ей казалось, будто у нее внутри сломалась какая-то пружина и она утратила способность отзываться на политические волнения. Тем не менее она снова побывала у княгини Ливен, правда, лишь для того, чтобы рассказать той историю Вавассера. Княгиня пообещала употребить свое влияние на графа де Морни, чтобы ускорить освобождение узника. К несчастью, всего через три дня, пятого июля, полиция открыла существование заговора с целью покушения на жизнь императора. Все газеты наперебой писали об аресте двенадцати членов тайного общества в Опера-Комик – прямо во время представления, на котором присутствовала императорская чета. Княгиня Ливен известила Софи о том, что теперь, к сожалению, не самый подходящий момент для того, чтобы пытаться улучшить судьбу ее подопечного.
Дельфина де Шарлаз собиралась ехать в Виши; многие другие знакомые Софи предпочитали Трувиль, Этрета, Биарриц. Можно было подумать, будто для них для всех оставаться в Париже летом означало нарушить правила хорошего тона. Богатые кварталы внезапно лишились своих обитателей, улицы заполнились провинциалами. Театральные афиши – несомненно, в угоду публике самого последнего разбора – запестрели незатейливыми комедиями и слезливыми мелодрамами. В самые жаркие часы мужчины выстраивались в очередь у окошечка кассы купален Делиньи на Сене. Танцевальные залы Мабий и Шато де Флер не могли вместить всех желающих. В Имперском театральном цирке[30] школьники и их родители просвещались на пышном и шумном представлении пьесы, посвященной победам Консульства и Империи. Пятнадцатого августа, в день именин императора, были устроены военный парад и фейерверк. Софи, закрывшись у себя в гостиной, долго прислушивалась к веселому гулу довольной толпы. Этот Париж, откуда сбежали все мало-мальски важные особы, стал для нее отдохновением от того, другого города.
В субботу, двадцатого августа, император и императрица специальным поездом выехали в Дьепп, и придавленная зноем столица окончательно впала в беспробудный сон. Софи собралась было поехать в Булонский лес подышать свежим воздухом, но тут внезапно объявилась госпожа Вавассер: после нескольких отсрочек, вызванных недоброжелательством тюремного начальства, ее муж наконец-то получил разрешение в воскресенье, то есть завтра, до полуночи отлучиться из тюрьмы. Его друзья устраивают небольшой импровизированный праздник в его честь в лавке на улице Жакоб. Софи пообещала быть и предложила, что принесет какую-нибудь готовую еду и напитки. Однако Луиза, с высоты своей хозяйственной гордости, заявила, что ничего не нужно.
И в самом деле, когда Софи на следующий день вошла в лавку Вавассера, она увидела перед собой прилавок, застеленный скатертью и уставленный тарелками с холодным мясом, разнообразными салатами, бутылками вина. В тесном помещении толпилось человек тридцать. Женщин оказалось немного, самое большее – четыре или пять, мужчины были по большей части бедно одетые, бородатые, громкоголосые. Среди всей этой сутолоки восседал Огюстен Вавассер – без сюртука, с лоснящимся от пота лицом, с безумным весельем в глазах. Едва завидев Софи, он тотчас в нее вцепился, ей же больше не удалось вставить ни слова. Возвысив голос, чтобы быть услышанным всеми, он для начала рассказал обо всем, что эта дама сделала для Республики во Франции, затем перешел к ее деяниям на той же ниве в России. Послушать его, так это именно она принесла мысль о свободе в Санкт-Петербург; и движение декабристов – исключительно ее рук дело; и даже на каторге она не переставала призывать к борьбе против царя! Окружавшая Софи молодежь взирала на нее так, словно она исторический персонаж, бабушка мировой революции. И как бы она ни протестовала против этих неумеренных похвал, легенда уже родилась. Если в салоне княгини Ливен восхищались ее супружеской преданностью и самоотверженностью, то здесь превозносили самоотверженность политическую. Как в том, так и в другом случае люди заблуждались, и эта незаслуженная репутация была для нее непереносима. Поначалу она смеялась над тем, как невольно узурпировала славу, теперь же ей хотелось забиться поглубже в нору. Но ее расспрашивали, малейшее ее замечание выслушивалось с нелепой почтительностью. Что она думает о будущем царизма? Верит ли в то, что Франция способна плавно, без перебоев двигаться в сторону демократического режима? Софи очень хотелось сказать, что она знает обо всем этом ничуть не больше, чем те, кто засыпает ее вопросами, что она вообще давным-давно устала от пустого шума политической говорильни. Но ей не хотелось обижать друзей Вавассера: все они были искренними социалистами, и на самом-то деле их убеждения были очень близки к тем, которые исповедовали молодые люди, причастные к заговору петрашевцев. Как для одних, так и для других великой идеей теперь стал уже не либерализм, порожденный французской революцией, но народное объединение с целью раздела даров природы. Их жажда равенства и справедливости, их презрение к различиям, происходящим не от заслуг, вели прямиком к мечте об однородном обществе, где никто ничем бы не обладал и где каждый пользовался бы трудом всех. Борьба против деспотизма, которую вели их предшественники, превратилась для них в борьбу против собственности. Они ссылались на Герцена, Фурье, Прудона и некоего Карла Маркса, о котором Софи до тех пор никогда не слышала. Поскольку спорщики разгорячились и уже не говорили, а кричали, Софи спросила Вавассера, не опасается ли он, что – несомненно, подслушивающий – консьерж на них донесет. А тот с гордостью ответил: что бы ни говорилось здесь, в его доме, это не может быть вменено ему в вину. И Софи пришла в восхищение от того, что, шельмуя режим, этот человек настолько доверяет полиции и считает себя защищенным одними только правилами игры.
Луиза ходила между гостями и просила их попробовать угощение. Поскольку стульев на всех не хватало, многие ели и пили стоя, прислонившись к тесно набитым книжным полкам. В удушливой атмосфере чадили и коптили керосиновые лампы. Слабенький сквознячок пробирался сквозь полукруглую фрамугу окна, выходившего на улицу. Софи, изнемогая от жары, села у стойки, развернула веер и принялась обмахивать лицо. Куда ни глянь, со всех сторон колоннадой обступают брюки… Внезапно среди шума голосов послышался стук в дверь: четыре отрывистых, резких удара.
– Это он! – радостно закричал Вавассер.
Поспешно отодвинув засов, он распахнул дверь и впустил крупного улыбающегося мужчину. Новоприбывший был одет в зеленый сюртук. Сняв шляпу, он принялся пожимать тянущиеся к нему со всех сторон руки. Под его высоким, гладким, словно выточенным из слоновой кости лбом притаились маленькие подслеповатые глазки, искаженные очками, вокруг подбородка клубилось плотное облако бороды, и всем своим обликом он напоминал неотесанного сельского учителя. Вавассер подвел гостя к Софи и величественно провозгласил:
– Хочу представить вам Прудона! Вам известно, кто он, и я хочу, чтобы ему стало известно, кто вы!
И он снова начал, обращаясь на этот раз к Прудону, свой панегирик в адрес той, что была, по его словам, музой и тайной советчицей декабристов. Вавассер настолько раздражал Софи своим пафосом, что ей пришлось попросить его умолкнуть. Тем временем около них успели собраться в кружок все прочие гости. Желая сменить тему, Софи спросила у Прудона, что он теперь пишет.
– Много разного! – ответил тот. – Историю демократии, заметки к очерку о Наполеоне…
Вид у него был скучающий и рассеянный. Какой-то молодой нечесаный нахал с некоторым вызовом поинтересовался его «новыми отношениями с властью», Прудон в ответ пробормотал:
– Не на что жаловаться… Меня оставили в покое…
– И не без оснований! Говорят, вы покорились режиму!
– Вы плохо осведомлены, молодой человек! – проворчал Прудон. – Вот именно потому, что я не испытываю ни малейшего уважения к Луи-Наполеону, я и не хочу выступать против него в открытую. Своей бездарностью он куда лучше посодействует осуществлению наших планов, чем могли бы послужить мы своими талантами. Пытаясь сбросить Луи-Наполеона раньше, чем общественное мнение его возненавидит, мы превратили бы его в мученика, и власть его преемника над страной лишь укрепилась бы. Предоставив же ему, напротив, путаться во лжи, плестись от одной ошибки к другой, мы, несомненно, выиграем!
– Значит, по-вашему выходит, что нелепо желать остаться в тюрьме или в изгнании из верности демократическому идеалу? – спросил другой распетушившийся подросток.
– Совершенно верно! Дураки все те, кто отказывается от амнистии! Я вот ни секунды не колебался и тотчас воспользовался предложенной мне свободой! На первый взгляд, я веду себя сейчас прилично и благонамеренно. Я печатаюсь с разрешения правительства. И жду часа, когда убогий манекен, которого вытолкнул на подмостки государственный переворот 2 декабря, рухнет сам собой…
– Весьма буржуазное понимание революции!
– Ну и что с того? Я и в самом деле хочу примирить буржуазию и пролетариат, заработную плату и капитал, согласовать их, объединить в социализме, не знающем ненависти. Я хочу, посредством экономической комбинации, вернуть обществу богатства, отнятые у него посредством другой экономической комбинации. Я хочу сжечь собственность на медленном огне, потому что, устроив Варфоломеевскую ночь для собственников, могу ненароком придать ей некую мистическую силу.
Весьма умеренные высказывания Прудона привели слушателей в уныние.
– Вы можете сколько угодно верить, что усталая и прогнившая империя рано или поздно завершит свое существование, – сказал Вавассер, – но я больше ждать не могу. Из поколения в поколение осторожные теоретики откладывают на все более поздний срок миг окончательного решения. Мне кажется, если несколько решительных людей объединятся ради того, чтобы свергнуть режим…
Прудон пожал массивными плечами.
– В этом предприятии я к вам не присоединюсь. Политическое насилие – понятие устаревшее. Социализму требуются экономисты, а не палачи!
– Стало быть, если завтра император призовет вас, чтобы посоветоваться, вы к нему пойдете?
– Разумеется! И, поскольку он провозглашает себя сторонником социального прогресса, стану побуждать его тысячами великодушных мер улучшать жизнь простых людей, сделаю так, чтобы он взял на себя ответственность за один из разделов нашей программы и таким образом отказался от прежних решений, короче, я воспользуюсь им для того, чтобы подготовить пришествие демократии.
– Я восхищаюсь вами, – сказал Вавассер. – Если бы ко мне завтра обратился за советом Наполеон III, я, может быть, и пошел бы к нему, но под полой сюртука припрятал бы бомбу!
Раздался дружный смех, который снял владевшее всеми болезненное напряжение. Затем кто-то заговорил об опасности войны, и Вавассер заявил:
– Это было бы в высшей степени желательно!
– Как вы можете так говорить! – в негодовании воскликнула Софи.
– А как мне говорить? Ну подумайте сами, дорогая моя! – ответил Вавассер. – Война станет роковым испытанием для Наполеона III. Если он отправит свои войска к черту на рога, куда-нибудь в Турцию, никого не останется, чтобы защитить его в случае народного восстания! Всякий истинный революционер должен надеяться на крепкую драку на Востоке! Но, к сожалению, дипломаты как раз сейчас все улаживают, Франция умеряет свои притязания, да и Россия тоже. Скорее всего, желая хоть чем-нибудь занять наших генералов, ограничатся тем, что продолжат усмирять Алжир.[31] Добрых кабилов будут по-прежнему убивать ради славы генерала Мак-Магона, а читатели, листая газеты, будут убеждать себя в непобедимой силе империи!
Горькая ирония Вавассера раздражала Софи. Были ли виной тому возраст? Как бы там ни было, ей казалось, что никакие политические убеждения не стоят того, чтобы ради них проливалась кровь. А ведь когда-то ее мало заботил выбор средств, если цель представлялась справедливой! Теперь же она испытывала мучительную нежность ко всему человеческому роду… Может быть, один только Прудон, с его основательным здравым смыслом, из всех присутствующих здесь мог бы ее понять. Но он молчал, сидел с задумчивым и недовольным видом, зарывшись в собственную бороду.
Вавассер и его друзья тем временем принялись обсуждать лондонских изгнанников, затем стали рассказывать друг другу забавные истории про тюрьму Сент-Пелажи.
Дверь, ведущая в комнату за лавкой, приоткрылась, в щель просунулись детские головки. Затаив дыхание, малыши во все глаза смотрели на взрослых, занятых непостижимыми играми. Луиза отослала детей в детскую, сунув каждому по куску сдобной булки. Вскоре Прудон объявил, что жена его больна и он обещал вернуться пораньше, после чего, ссутулившись, ушел.
Едва дверь за ним затворилась, голоса зазвучали громче – словно в классе после ухода надзирателя: этот сильный и умный человек явно сдерживал общий порыв к революционному безумию. Некоторые принялись обсуждать возможность покушения на Наполеона III. Софи наблюдала за Вавассером: тот ликовал, грозно сверкая глазами. Должно быть, он был из породы вечных мятежников, которым любой политический режим представляется непереносимым. Если бы завтра Франция стала такой, какой он желал видеть ее сегодня, – нашел бы предлог для того, чтобы снова перейти в оппозицию. Этот человек чувствовал себя счастливым лишь в своей стихии – стихии поношения, шельмования, заговоров, ненависти.
Луиза с улыбкой сновала взад и вперед, разносила сладкое. Софи, в свою очередь, тоже хотела откланяться: ей было душно. Луиза умолила потерпеть еще несколько минут: увольнение Огюстена заканчивается в полночь, сейчас они все вместе проводят его до ворот тюрьмы… Молодая женщина так трогательно старалась убедить ее, что Софи сдалась.
В лавке оставалось всего-навсего человек восемь, не больше, когда Вавассер, поглядев на часы, объявил:
– Мне пора, друзья мои! Я дал слово!
Луиза потушила лампы, и небольшая компания высыпала на улицу. Огюстен с женой устроились в коляске Софи, остальные гости расселись по двум фиакрам, и караван рысью тронулся с места. Конские копыта звонко стучали, пробуждая мостовые уснувшего города. Ни в одном окне не видно было огня, лишь кое-где тускло светились фонари. Тени повозок удлинялись, ломались, ложась на лунного цвета стены. Изредка можно было прочесть на какой-нибудь стене надпись углем: «Да здравствует Барбес!» или «Долой Бонапарта!» Остановились на углу. Опоздали всего на двадцать пять минут – ничего страшного. Часовой стоя дремал в своей будке. Вавассер поцеловал жену, сжал руки Софи, похлопал по плечу каждого из друзей и вздохнул:
– «Оставь надежду всяк сюда входящий!»
Его тотчас принялись подбадривать:
– Ну, держись! Смелее! Осталось-то всего ничего!
– Когда ты отсюда выберешься, мы совершим великие дела!
– Ты точно ничего не забыл? – спросила Луиза.
Он распрямился, стукнул молотком в дверь и скрестил руки на груди с видом человека, безмятежно ждущего прихода палача. Окошко в воротах приоткрылось. Недовольный голос спросил:

0


Вы здесь » Декабристы » ЛИТЕРАТУРА » Анри Труайя. "Свет праведных". Том 2.