Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ЛИТЕРАТУРА » Анри Труайя. "Свет праведных". Том 2.


Анри Труайя. "Свет праведных". Том 2.

Сообщений 31 страница 33 из 33

31

– Чего надо?
– Я вернулся, – ответил Вавассер.
– Вы кто?
– Вавассер, Огюстен-Жан-Мари.
– Погодите минутку.
Сторож удалился. Должно быть, пошел сверяться со своим журналом.
– Еще немного, и он откажется меня впустить! – возмутился Вавассер.
Прошло минуты две. В доме напротив, на втором этаже, открылось окно, кто-то выплеснул на мостовую помои. Сторож вернулся.
– Входите, – объявил он.
Дверь повернулась, заскрипели петли. Вавассер, с гордо поднятой головой, перешагнул порог.
6
Причуды российской почты были необъяснимы: после нескольких месяцев молчания Софи внезапно получила письмо от Васи Волкова. Он просил прощения за то, что отвечает вместо матери, которая слегла в постель с желтухой.
«…Вам, должно быть, хочется узнать, что делается в Каштановке, – писал Вася. – Ну что ж! Ваш племянник ведет себя теперь совсем уже странно: больше и разговоров нет о его женитьбе на дочке губернатора. Барышня отделалась легким испугом! Впрочем, у меня сложилось впечатление, что он никогда и ни на ком не женится. Жену ему заменяет поместье. Мысль о собственной власти над землей и теми, кто живет на ней, кружит Сергею голову, и это уже перерастает в манию величия. Поверите ли, если расскажу, что он велел выкрасить все крестьянские дома белой краской, поставив на каждом сбоку черной краской номер, что крестьяне в каждой деревне носят рубахи одного и того же цвета (в Шаткове – синие, в Болотном – зеленые и так далее), что на работу они идут под барабанный бой, а ведут их несколько „погонял“, надсмотрщиков, вооруженных дубинками, словом, что все имение теперь выглядит полем для военных учений, деревушки превратились в казармы, мужики – в солдат? Все это было бы попросту смешно, если бы так много несчастных не сделались жертвами этой блажи! Однако заметьте, сами крестьяне не жалуются: их сытно кормят, у них крепкие дома, будущее их обеспечено, они твердо знают, что ни в чем не будут иметь нужды… Только вчера я говорил матушке о том, как я рад, что вы не присутствовали при этом сведении в полк ваших крепостных: вы были бы бессильны противостоять и, пожалуй, еще заболели бы от огорчения… В мечтах я представляю себе вашу жизнь в Париже, столице остроумия и утонченности. У вас, должно быть, и минуты свободной нет, дух перевести некогда… Здесь-то жизнь течет однообразно, подобно одной из наших так хорошо вам знакомых широких русских рек. Мое существование – одна сплошная, бесконечная зевота, даже читать уже прискучило. За весь день, с утра до вечера, много если четырьмя избитыми, затасканными фразами обменяюсь с матушкой, ем слишком много, пью не от жажды… Позавчера была сильная гроза… Наша черная кобыла жеребилась, не смогла разродиться и пала… Картошка в прошлом году очень хорошо уродилась…»
Читая, Софи словно переселялась в совершенно другой мир. Мало-помалу она втянулась в прежние заботы: участь мужиков, жатвы, град… Она чувствовала себя так, словно почти уже прижилась во Франции, и вдруг на нее пахнуло русским воздухом. Внезапно она рассердилась на эту далекую страну за то, что не дает о себе забыть. Какое ей теперь дело до всех этих каштановских жителей! Сергей, Антип, кучер Давыд, горничная Зоя, Дарья Филипповна, Вася… Тени! Отложив лорнет, Софи тщательно свернула письмо. Смятение ее все возрастало, радость, охватившая поначалу, медленно сменялась бесплодной печалью. Вместо того чтобы, как собиралась, отправиться на прогулку, Софи осталась дома: перебирала воспоминания, открывая один ящик за другим, складывая пожелтевшие листки. Какой странный осадок, состоящий из счетов, деловых бумаг, свидетельств и удостоверений, паспортов, театральных программок, забытых писем оставляет после себя человеческая жизнь! Сергей ни разу не написал ей с тех пор, как она покинула Россию, но деньги присылал с неукоснительной аккуратностью. Из Сибири тоже больше писем не приходило. Допустим, письма декабристов перехватывала цензура, но это не должно было помешать переписке с Машей Францевой, защищенной высокой должностью своего отца, уж ее-то письма во Францию должны были доходить! Как-то там поживает Фердинанд Богданович? Софи представила себе, как он принимает больных в маленькой комнатке, разговаривает с ними, выписывает рецепты, и душу ее захлестнуло счастье. Она почувствовала себя любимой, любимой на расстоянии, но навсегда. Софи просидела так до вечера, разбирая ненужные бумаги. В девять часов, устав ворошить прошлое, она поужинала, зябко пристроившись поближе к горящему камину.
Сентябрь выдался сырой и холодный. Многие парижане уже возвращались в город. Дельфина, ожившая на водах в Виши, едва появившись, захотела немедленно окунуться в светскую жизнь. Софи отправилась вместе с ней на костюмированный бал, устроенный богатым судовладельцем в театре Порт-Сен-Мартен после представления. Гости танцевали на сцене под звуки оркестра, музыканты которого были одеты пожарными. Среди расписанных красками полотнищ с изображением французского сада мелькали мушкетеры, миньоны,[32] наполеоновские солдаты, сильфиды, коломбины, маркизы и гладиаторы. Софи забавлялась, глядя из ложи на всю эту суету. Многие из приглашенных дам казались ей красивыми – легконогие, с блестящими в прорезях маски глазами, с дерзко выставленной круглой грудью. С возрастом она становилась все более чувствительной к женской красоте. Свежее личико, изящество движений сами по себе внушали ей расположение. Всякое едва вступившее в жизнь существо было для нее неодолимо привлекательным и пробуждало желание помочь. До самого рассвета она не чувствовала усталости. Когда она вместе с Дельфиной вышла из бального зала на улицу, лавочники уже открывали деревянные ставни на окнах своих лавок, хозяйки в папильотках выходили на улицу, у дверей ресторанов мусорщики нагружали в двухколесные тележки устричные раковины, в небе занималась заря, обливая крыши розовым светом, сиявшим между черными зубцами труб. Коляска резво катила по сонному, недомытому Парижу. Софи мечтала о постели, заранее предвкушая, как блаженно в ней вытянется.
Она-то думала, что целую неделю теперь будет отдыхать, что у нее ни на что не осталось сил, однако назавтра же отправилась в «Жимназ» смотреть пьесу Жорж Санд из сельской жизни, еще через день – в Комеди Франсез, где шла комедия-балет Мольера «Брак поневоле», и ее пленили легкость текста и естественность актерской игры. В фойе завзятые театралы горестно обсуждали недавний отъезд мадемуазель Рашель в Санкт-Петербург по приглашению царя: ей предстояло дать сотню представлений. Шушукались, будто она получит за это четыреста тысяч франков из личной императорской казны. Их всех этих слухов Софи сделала только один вывод: если царь приглашает в Россию мадемуазель Рашель, стало быть, война сегодня-завтра не начнется. Однако после недолгого затишья газетные страницы вновь заполнились тревожными известиями. Турция ужесточает свои позиции. Встреча царя в Ольмюце с прусскими и австрийскими союзниками ничего не дала, и теперь только чудо могло предотвратить грозу. Однако граф Киселев,[33] русский посланник в Париже, с которым Софи в один из вечеров встретилась у княгини Ливен, придерживался другого мнения и лучился простодушным оптимизмом. Выслушав заверения высокопоставленной особы, Софи немного успокоилась, а вскоре – прочла в газете о начале военных действий между турками и русскими.
В начале ноября в газетах появилось воззвание Николая I, таким образом откликнувшегося на объявление Турцией войны России: он просил Всевышнего благословить его войско, сражающееся за «святое и праведное дело», которое всегда защищали его царские благочестивые предки. Казалось бы, все ясно, но, несмотря на это заявление, русские парижане цеплялись за надежду на то, что ничто не омрачит отношений между их родиной и Францией. «Повод к войне был слишком смехотворным для того, чтобы ее поддержали цивилизованные страны! – уверяла княгиня Ливен. – Собственно говоря, о чем идет речь? О том, большее или меньшее покровительство окажет царь нескольким священникам, исповедующим веру, которая не имеет ни малейшего отношения ни к религии французов, ни к религии англичан! И из-за этой мелочи, которая никоим образом их не касается, Франция и Англия станут проливать кровь?..» Более серьезные толкователи замечали, что если Францию эта история непосредственно и не затрагивает, то Англия завидует успехам московской торговли и весьма обеспокоена все более глубоким проникновением русских в придунайские области, в Центральную Азию и на Дальний Восток. Софи, которая прежде газет почти не читала, теперь скупала их все и не на шутку волновалась из-за противоречивых известий. Во время битвы при Олтенице, на Дунае, русские войска князя Горчакова были наголову, как говорили, разбиты турками Омер-паши, зато адмирал Нахимов 30 ноября во главе шести линкоров ворвался на рейд в Синопской бухте и за какой-нибудь час уничтожил мощную оттоманскую эскадру. Эти первые сражения, в которых и та и другая сторона бились яростно, позволяли предположить, что война будет долгой и жестокой. Общественное мнение в Париже уже понемногу менялось, отношение к русским неприметно делалось враждебным. В благонадежных кругах считалось, что поведение Франции в истории со Святой Землей было продиктовано высшими религиозными соображениями. Виктор Гюго в сборнике политических стихотворений «Возмездие», только что тайно переправленном через границу, называл Николая I «тираном» и «вампиром» и жалел русский народ, покорный его воле.
Было очень холодно, и Софи с трудом переносила пасмурную парижскую зиму. Впервые за тридцать лет она не увидит снега на Рождество и под Новый год! Ей казалось, что это лишит праздники их поэзии. Она настолько привыкла к северному обычаю[34] украшать елку игрушками и свечками, что сожалела о равнодушии к нему парижан. Здесь привычными были полночная месса, праздничные подарки и балы. Витрины лавок в богатых кварталах соперничали в роскоши. Люди обращались друг к другу приветливо, с радостными лицами. Но где же эта маленькая тайна – наполовину христианская, наполовину языческая, – сотканная из мороза, легенд и семейного уюта тамошнего, русского Рождества? Нередко, прогуливаясь по городу, Софи поднимала глаза к окнам, и ей становилось грустно оттого, что она не видит сквозь занавески темного островерхого силуэта дерева, о котором весь год до Рождества мечтали русские дети. А в Каштановке, думала она, Рождество Христово отпразднуют на двенадцать дней позже, из-за расхождения между григорианским и юлианским календарями. В эти дни во всех православных городах и селах хозяйки готовят постную еду, идет последняя неделя рождественского поста… Софи вместе с Дельфиной отправилась на полночную мессу, но от праздничного ужина отказалась, и в самое Рождество она решила остаться дома и сидела одна, обложившись книгами.
Назавтра она еще лежала в постели, когда Валентина принесла – на подносе вместе с завтраком – несколько писем. Одно было со штампом Тобольска, и Софи торопливо, дрожащими руками распечатала его первым. Она и мечтать не могла о таком подарке к празднику!
Письмо оказалось от Маши Францевой. Софи пробежала начало, затем ее взгляд, словно провалившись в выбоину на дороге, упал на строку посередине страницы: «Наш дорогой доктор Вольф…» И чуть дальше – слово «умер». Софи словно обухом по голове ударили. Между этими двумя обрывками фразы не могло быть ничего общего! С тревогой в сердце она вернулась к началу фразы и прочла: «Наш дорогой доктор Вольф, который сделал столько добра окружавшим его людям, умер четырнадцатого мая. Воспаление мозга сломило его подточенный усталостью организм. Он слишком много работал, не давал себе за день и часа передышки; для нас для всех это тяжелая утрата…» Софи уронила голову на подушку; на несколько мгновений она словно погрузилась в беспредельное торжественное и скорбное пространство. Все ее тело ныло, словно разбитое, сломленное этой бедой, во рту появился горький привкус, глаза щипало от непролитых слез. Она задыхалась, дрожала, до крови кусала губы. Внезапно она откинула одеяло, вскочила с постели, ринулась к секретеру, лихорадочно дернула ящик, выхватила оттуда письмо Фердинанда Богдановича и устремила на него растерянный взгляд через лорнет. Когда она в июне месяце получила это письмо, доктора уже не было в живых! Она отвечала на письмо мертвому – отвечала весело, с надеждой и даже слегка заигрывая с ним! Мертвому полунамеками признавалась в любви! Мертвому совсем недавно писала снова, рассказывая о том, с кем виделась, и о том, что намерена делать! «Бедный! Бедный! – твердила она. – До чего глупо, до чего нелепо все вышло! Может быть, если бы я осталась с ним, если бы заботилась о его здоровье, он и сейчас еще был бы жив?» Она представляла себе, как он лежит, совсем один, стонет в забытьи на своей узкой железной кровати в плохо освещенной комнате. Звал ли он ее в бреду? Как ей хотелось бы знать, о чем он думал в последнюю минуту! Вскоре она смирилась, затихла: к чему теперь суетиться? В памяти всплывали несвязные воспоминания: привычная поза Фердинанда Богдановича, голова наклонена к плечу, бархатная ермолка сдвинута на затылок… его насмешливая улыбка… тонкие руки, обожженные кислотами… Потом лицо врача стало медленно расплываться, меняться, молодеть, превращаясь в лицо Николая. Это превращение нимало не удивило Софи. «Фердинанд Богданович – это Николя», – подумала она, чувствуя, что мысли ее несутся с непривычной быстротой и что она не вполне собой владеет. От одного горя к другому чувствительная поверхность ее души съеживалась. Вскоре у нее и сознания-то не будет достаточно, чтобы страдать…
Все утро Софи, оглушенная и словно одеревеневшая, провела в постели. В полдень Валентина помогла ей одеться. Софи машинально, не чувствуя вкуса, поела за маленьким столиком в гостиной. По оконным стеклам струился дождь. Снега не было, снега теперь никогда уже не будет. Выпила подряд три чашки горького, крепчайшего черного кофе. Взгляд притягивали плясавшие в камине языки пламени: там разыгрывались удивительные рыцарские истории, героями которых были искры, декорациями – золотые и пурпурные замки и дымящиеся развалины угольков. Жюстен прервал грезы хозяйки, внезапно явившись перед ней и сообщив:
– Господин Вавассер спрашивает, примете ли вы его.
Софи невольно поморщилась. Ей хотелось бы остаться одной, побыть наедине со своим горем. Но Огюстена, должно быть, по случаю праздника отпустили на несколько часов, нельзя же ему отказать!
– Пусть войдет, – ответила с досадой.
И постаралась сделать приветливое лицо.
Уже с порога Вавассер закричал:
– Дело сделано! Я свободен! Подарок императора к Новому году самым достойным узникам!
Его морщинистое лицо сияло радостью под взлохмаченными седыми патлами.
– Чудесно! – с притворным оживлением воскликнула Софи. – Значит, не зря мы все старались. Когда же вас выпустили?
– Сегодня утром. Как видите, первым делом явился к вам!
– Я очень тронута… Представляю, каким счастьем для вас было вернуться к жене и детям! А теперь вы должны сидеть тихо, чтобы о вас позабыли.
Вавассер нахмурил брови и, скривив губы, проговорил:
– Прежде всего, надо готовить будущее. Я пришел для того, чтобы поговорить с вами о делах. Вы ведь знаете, что наши друзья готовы перейти к действию!
– Что за друзья? К какому действию? – резко спросила она.
Вавассер уселся у камина и протянул руки к огню. Кончик его носа, подбородок и верхняя губа, освещенные снизу, отливали медным блеском. Он тихонько шевелил пальцами, наслаждаясь теплом очага.
– Настало время скинуть этого карнавального Цезаря! – провозгласил он. – Сейчас создается организация, которая объединит искренних республиканцев. Я первым делом подумал о вас, вы должны в нее вступить…
Софи вздохнула.
– Я устала, месье Вавассер. Разве вы не слышали, что сказал Прудон? Лучше предоставить событиям идти своим чередом, и пусть все само собой распадается…
Вавассер вскочил и забегал по комнате, резко, точно цапля, вздергивая ноги. Взгляд его полыхал такой яростью, что казалось – еще немного, и он спалит все вокруг.
– Представления Прудона устарели! – закричал он. – Он апостол, а не практик! Предоставленный сам себе, он топтался бы на месте в круге непогрешимых аксиом. Истинные работники революции – не те, кто мечтает, но те, кто рискует собственной шкурой в предприятиях, настолько далеких от идеала, насколько возможно. Ваши декабристы не побоялись взяться за оружие – почему же и нам не быть такими же смелыми, как русские? Вот только мы не повторим ту же ошибку, не станем начинать с военного мятежа. Прежде чем нападать на империю, надо устранить императора. Это легко. Его можно убить на ипподроме, бросить в него бомбу в опере, взорвать его вагон во время официальной поездки. Среди моих друзей есть химики, вполне способные смастерить адскую машину!..
Поначалу Софи слушала нежданного гостя с удивлением, но вскоре ее обуял гнев: до какой же степени может доходить фанатизм! Убивать, только и делать, что убивать, возбуждать ослепленные толпы, свергать власть ради того, чтобы заменить ее другой, и та на деле окажется ничем не лучше прежней… Да просто осточертела уже эта бессмысленная и кровавая игра, в которой лучшие люди истощают свои умственные способности! И вообще, какого черта он ей тут толкует о политике, когда она только что узнала о кончине единственного друга? И смерть Фердинанда напомнила о других потерях, от которых ей никогда не оправиться… С высоты своей печали она воспринимала Вавассера как отвратительного, нелепого и зловредного паяца. Все, что он говорил, выглядело мелким, пошлым и тупым рядом с горем, то и дело ее настигавшим. Ну когда же этот фанатик наконец поймет, что, если в жизни есть нечто важное, это вовсе не Наполеон III и не Николай I, а люди, чьих имен не сохранит история, простые, честные, прекрасные люди, которых звали Фердинанд Вольф, Николай Озарёв, Никита?.. И неожиданно для самой себя Софи спокойно и размеренно произнесла:
– Вавассер, мне совершенно безразличны все эти ваши истории.
Он отшатнулся и строго взглянул на нее:
– Простите?.. О чем это вы?.. Что хотите этим сказать?..
– Что я вышла из возраста заговоров и сражений!..
– Ну уж нет! – закричал он. – Вы не имеете права отказываться! Только не вы! Все те, кто в России погиб за то же дело, подталкивают вас в спину. Нам необходим знаменосец. Вы, с вашим прошлым, просто предназначены для этой роли! Хотите вы того или нет, вы будете с нами, нет, что я говорю: вы уже с нами!
– Если я и приду к вам, то лишь для того, чтобы призывать к терпимости, – спокойно возразила Софи.
Вавассер усмехнулся.
– Уж не ваше ли пребывание в Сибири внушило вам такое почтение к установившемуся порядку?
– Может быть и так. Столько людей на моих глазах понапрасну страдало, столько людей умерло, что теперь я и слышать не хочу о политике!
– Такими речами вы льете воду на мельницу самодержавия! А может быть, вы на стороне Наполеона III, против народа?
– После того как жизнь пропала даром, я хочу только покоя и забвения!
Он опустил голову:
– Вы меня просто убили!
Софи стало жаль этого фанатика: сама того не желая, она стала причиной жестокого разочарования.
– Не надо, месье Вавассер, – прошептала она. – Вы слишком высоко меня вознесли – это смешно и нелепо! Дайте мне прожить последние оставшиеся годы не так, как вам хочется, а так, как смогу.
В наступившей тишине было слышно, как с треском рассыпалось полено. Вавассер, неподвижно стоя у камина, задумчиво глядел в огонь. Внезапно он метнул на Софи яростный взгляд и проговорил, будто выплюнул:
– Этого и следовало ожидать! Вы ведь всего-навсего женщина!
И вышел, изо всех сил хлопнув дверью. Софи потянулась за письмом Маши Францевой и медленно перечитала те строки, в которых говорилось о смерти Фердинанда Богдановича.
7
Корабли, выстроившиеся на рейде, открыли огонь – все одновременно. С бортов вспухали облака белого дыма. Вдали, в городе, карабкающемся в гору, слабо отзывались береговые батареи. На одном из складов начался пожар. Слева только что взорвался пороховой погреб, и в небо среди огромных клубов пара взлетели пылающие обломки. Эта картинка, помещенная в газете «Иллюстрация», буквально заворожила Софи. Она в десятый раз перечитала подпись: «Обстрел Одесского порта», ей никак не удавалось заставить себя смириться с такой чудовищной ситуацией, как война между Францией и Россией. После двухмесячных переговоров дипломаты умолкли, предоставив высказываться военным, и то, что представлялось невозможным, произошло самым естественным образом: 7 февраля 1854 года граф Николай Киселев и все служащие российского посольства сложили вещи и сели в поезд…
Если их отъезд совершился предельно тихо и незаметно, то совсем по-другому обстояло дело с членами обитавшей в Париже маленькой русской колонии. Внезапно оказавшись представителями враждебного государства, они также вынуждены были покинуть пределы Франции. Их прощание с французским обществом было душераздирающим. Большинство предпочло не возвращаться на родину, а вместо того поселиться как можно ближе к французским границам и ждать возможности вернуться. И теперь, найдя приют в Бельгии, Германии или Швейцарии, подданные Николая I продолжали переписываться со своими парижскими друзьями и в письмах жаловаться на жестокость войны, которой ни те, ни другие вовсе не хотели. Даже княгиня Ливен, попытавшаяся было добиться через графа де Морни разрешения остаться в своей квартире на улице Сен-Флорантен, вынуждена была перебраться в Брюссель. Говорили, что она и оттуда пыталась воздействовать на ход событий и для этого каждый день писала в Париж, Санкт-Петербург и Лондон.
Софи, несколько сбитая с толку исчезновением всех этих русских, чувствовала себя потерянной. Конечно, с некоторых пор она совсем перестала у них бывать, но одна только мысль о том, что можно в любой день встретить кого-то из них в салоне и услышать французскую речь со славянским акцентом, приносила ей душевное спокойствие. Она машинально прочла рассказ о блестящем нападении английского и французского флота на Одесский порт, пропустила парижскую хронику и литературную болтовню и погрузилась в статью, в которой подробно рассказывалось о том, каким образом было объявлено о начале войны соединенным эскадрам в Черном море. «Пробило полдень, и на мачтах судов появился сигнал „Война с Россией“. Флаги стран-союзниц взвились на трех мачтах всех кораблей. Трижды повторенный возглас французского флота „Да здравствует император!“ смешался с оглушительным криком „Ура!“, доносившимся с английских судов; трудно сказать, кто с большим энтузиазмом приветствовал это, столь желанное событие». На губах Софи появилась печальная улыбка. Ей противна была патриотическая ложь газетчиков: «столь желанное событие»! Господи, да кто же мог его желать, подумала она. Маловероятно, чтобы оно было желанным для славных французских моряков, которым со дня на день придется рисковать жизнью, защищая права Блистательной Порты! Она стала разглядывать на рисунке, сопровождавшем текст, крохотные фигурки матросов, выстроившихся на реях, чтобы приветствовать объявление грядущих боев. Французский, английский и турецкий флаги дружно развевались на ветру. С низкого серого неба на неспокойное море сыпал снег. Софи сложила газету, убрала лорнет и повернулась к окну. Какая скучная, безрадостная весна. Дожди, дожди, дожди… Вот и опять в саду с черных, с едва проклюнувшимися почками веток стекают капли. Дельфина обещала зайти часов в пять. И снова они будут говорить о войне. Разумеется, с тех пор как были разорваны дипломатические отношения между Францией и Россией, Софи больше не получала денег от племянника. Конечно, он вполне мог бы присылать их ей через посредство третьего лица, проживающего в какой-нибудь нейтральной стране, но, должно быть, слишком рад был найти столь убедительное оправдание для того, чтобы перестать помогать «тетушке». Лишившись доходов, она подсчитала: того, что у нее есть, хватит, чтобы прожить год. А к тому времени война, вероятнее всего, кончится. По крайней мере, так говорили в салонах, в которых она по привычке продолжала бывать. Новости с театра военных действий нисколько не мешали тем, кто там собирался, интересоваться нарядами, столоверчением и скачками на Марсовом поле или в Шантильи. Больше того, правилами хорошего тона даже предписывалось избегать того, чтобы дурно говорить о русских: к ним было положено относиться как к достойным уважения врагам. Однако Софи предчувствовала, что рано или поздно и высшим светом овладеет патриотический восторг: она не могла забыть, как на следующий день после объявления войны парижане с пением на протяжении трех лье сопровождали полки, выступившие на соединение со своим армейским корпусом. Архиепископ Сибур в своем ерхипастырском послании объявил: «Война была необходима: из этого, несомненно, воспоследует какое-нибудь благо!» В театрах, воспользовавшись случаем, ставили пьесы, в которых высмеивали противника. Здесь на афише красовались «Русские», там – «Казаки», в одном театре играли «Встречу на Дунае», в другом нечто под названием «Русские, изображенные ими самими», оказавшееся, впрочем, не чем иным, как примитивной переделкой гоголевского «Ревизора». Что ни день, появлялись все новые злобные пасквили на «страну кнута» – карикатуристы буквально набросились на «кровожадного царя» и его «порочных бояр». Адриан Пеладан напечатал сочинение, озаглавленное «Россия, настроившая против себя весь мир и католицизм», а совсем недавно, проходя по Итальянскому бульвару, Софи заметила на прилавке «Нового книжного дела» изданную этим заведением книжицу под названием «Правда об императоре Николае». Вместо имени автор подписался «Русский». На вопросы Софи продавец с хитрой улыбкой, доверительно сообщил ей, что под этим псевдонимом скрывается Александр Герцен. Софи купила книжку, не отрываясь ее прочла, и от этого чтения у нее остался неприятный привкус горечи, как бывает, когда при тебе совершают дурной поступок. Полностью разделяя нелюбовь Герцена к царю и даже озлобление против него, она сожалела о том, что автор решился в разгар войны высказаться в поддержку тех, кто, находясь в Париже и Лондоне, клеветал на свою страну. Она воспринимала это как предательство, которое невозможно оправдать никакими политическими целями. По ее мнению, единственным достойным выбором для изгнанника оставалось молчание.
Внезапно Софи заметила, что довольно давно сидит с забытой на коленях газетой и, глядя перед собой широко раскрытыми глазами, мучается оттого, что по-настоящему не может быть ни на стороне русских, ни на стороне французов. Любая насмешка, любой выпад, направленный против России, ранили ее, задевали за живое, попадая в самое уязвимое место ее воспоминаний. Такая же ярость охватывала ее в прежние времена, когда покойный свекор принимался, поддразнивая ее, критиковать Францию, но тогда у нее был всего-навсего один противник в споре, а сейчас целый народ впал в помешательство шельмования. Эта война, повод к которой иные старались возвысить, в ее глазах была чудовищной и братоубийственной, как бы ни прославляли вокруг подвиги воинов. И ведь пока что речь шла лишь об отдаленных военных действиях на берегах Дуная! А что будет, если французский и английский флот, начав осуществление своих планов, нападут на Россию с севера, с Балтийского моря? Представить себе невозможно – резня у самого Санкт-Петербурга!..
Софи была настолько поглощена своими размышлениями, что не заметила, как пролетело время, и очнулась лишь с приходом Дельфины. Валентина накрыла им чай на маленьком столике в гостиной. Как обычно, Дельфина явилась с целым ворохом новостей: мадемуазель Рашель, которой вскружил голову успех в Санкт-Петербурге, только что подала в отставку, не желая больше служить в Комеди Франсез; избрание монсеньора Дюпанлу[35] в Академию, говорят, дело решенное; рассказывают, что скоро будут ходить увеселительные поезда в Константинополь; в моду снова вошли кружева и сдержанные цвета… Софи слушала, кивала, улыбалась, ненадолго отвлекаясь от главной своей заботы. Внезапно Дельфина сделала значительное лицо и заговорила о планах, которыми уже делилась с Софи прежде: она хотела устроить у себя лотерею в пользу семей солдат, воевавших на Востоке.
– Самое лучшее время для этого – после Пасхи! – заявила гостья. – Я соберу блестящее общество! Вы непременно должны войти в комитет!
– О нет, Дельфина, не надо! – взмолилась Софи. – Вы же знаете, что свет все меньше и меньше меня привлекает!
– Однако вам следует постараться и являться там все чаще и чаще!
– Зачем?
– Для того чтобы рассеять некоторые слухи, которые уже ходят на ваш счет. Слишком многие забрали в голову, что ваше сочувствие и любовь к русским заставляют вас забыть о том, что вы – француженка!
Софи, залившись краской, пробормотала:
– Это недостойно!
– Можете не сомневаться в том, что я всякий раз встаю на вашу защиту! – заверила ее Дельфина, грызя сухарик. – Но репутацию одними словами не спасают!
– Меня и в самом деле глубоко опечалила эта война! – сказала Софи. – И я хочу, чтобы она как можно скорее закончилась! Каким бы ни был исход сражений, для меня в этой войне нет и не будет ни победителей, ни побежденных!
Дельфина вздохнула, с упреком глядя на подругу.
– А вот такие слова, Софи, вслух произносить не стоит!
– Вы не можете понять!..
– Как бы там ни было, ваша русская жизнь закончилась. Вы вернулись к нам и останетесь с нами навсегда. И вы должны постараться следовать за нами в наших стремлениях!
– Даже если вы ошибаетесь?
– Да, Софи.
Наступило тягостное молчание. Софи всем телом ощущала мучительный разлад, словно резали на куски ее живую плоть.
– Моя лотерея – дело не политическое, а благотворительное, – снова принялась уговаривать ее Дельфина. – Помогая мне, вам не нужно отказываться от своих убеждений. Работы будет очень много. Принимать пожертвования, продавать билеты… От себя я выставляю в качестве главного приза заказ на портрет кисти Винтерхальтера…[36]
Софи понемногу поддалась восторженному настроению Дельфины. Она никогда не могла устоять перед вот таким дружеским и вместе с тем решительным тоном…
– Ну, хорошо, согласна, – произнесла она наконец. – Я присоединяюсь к вам.
* * *
Дельфина сделала все как нельзя лучше. Над столом, где были собраны призы – настольные и каминные часы, вышитые домашние туфли, музыкальные шкатулки, кружевные чепчики, табакерки… тянулась лента с надписью: «Слава нашей храброй Восточной армии!» Раскрашенные картонные фигуры в человеческий рост, изображавшие стоящих навытяжку солдат, были прислонены к каждой из колонн зала, простенки украшены связанными вместе французскими, английскими и турецкими флагами, над камином красовался портрет Наполеона III, по бокам буфета стояли две маленькие пушечки, одолженные у антиквара. Билеты из корзины доставала стоявшая на возвышении девочка с трехцветными кокардами в волосах. По мере того, как появлялись все новые выигрышные номера, их объявлял господин Сансон,[37] актер Французского Театра. Голос у него был громоподобный, однако никто его не слушал. Сюда шли не в надежде заполучить какую-нибудь безделушку, но ради того, чтобы встретиться с людьми своего круга. Более того, если бы кто-то заинтересовался выставленными предметами, это сочли бы проявлением дурного тона.
Все предместье Сен-Жермен собралось здесь. Софи, оглушенная гомоном несвязных разговоров, пробиралась между сенаторами в парадных мундирах – шитый золотом синий фрак, белые казимировые[38] брюки, на боку шпага, – пухлыми розовощекими свежевыбритыми кюре, негнущимися, словно палку проглотили, офицерами с эспаньолками и напомаженными усами, литераторами, учеными и крупными коммерсантами в черных фраках и белых галстуках и разнообразнейшими дамами, молодыми и старыми, красивыми и безобразными, в пышных юбках, разноцветных шалях и венках из искусственных цветов. От них веяло сладкими ароматами, голоса пронзительно звенели. Среди всей этой толпы мелькала Дельфина в платье оттенка меда: она явно наслаждалась успехом своей затеи, ни минуты не могла не то что усидеть – устоять на месте, то и дело запросто окликала кого-нибудь по имени и смешивала моду, театр, войну и благотворительность в стремительной и пустой болтовне. В какую-то минуту она оказалась рядом с Софи, вокруг тотчас собралась толпа, подруги очутились в плотном кольце. Около них молодой лейтенант, гордый своим новеньким мундиром, объяснял двум млевшим от восторга девицам, как ему не терпится отправиться вместе со своим полком на театр военных действий.
– Нам надо смыть позор отступления 1812 года! – говорил он. – Урок, которого не сумел дать русским Наполеон I, им даст Наполеон III!
Лицо офицера над синим мундиром с красными обшлагами, белым пластроном и золотыми эполетами казалось совсем детским.
– Разрешите представить вам виконта де Кайеле, – обратилась к Софи Дельфина.
Лейтенант щелкнул каблуками и сухо, по-военному поклонился. Софи не смогла устоять перед искушением посмеяться над его воинственным пылом.
– Уж слишком вы молоды, сударь, для того, чтобы питать такую ненависть к русским! – с улыбкой попеняла ему она.
– Мне в наследство достались родительские воспоминания, сударыня! – живо откликнулся офицер.
Софи медленно наклонила голову, зная, что это движение всегда получается у нее грациозным.
– Распри никогда не закончатся, если сыновья будут продолжать думать так, как думали отцы.
– Во время войны надо ненавидеть, для того чтобы победить!
– Ненавидеть – кого? Царя, русский народ, тамошних мужиков?..
Виконт де Кайеле смутился, грозно насупил тонкие светлые бровки.
– Его величество император указал нам, в чем состоит наш долг, сударыня! – отчеканил он. – Я не рассуждаю, я повинуюсь.
– Прекрасный ответ, лейтенант! – вскричал старик с круглым, словно луна, лицом (Софи не раз встречала этого луноликого в салонах) и, повернувшись к ней, сурово прибавил: – Как вы можете, сударыня, забавляться тем, что своими высказываниями подрывать боевой дух защитника отечества?
– Разве взывать к человеческим чувствам означает подрывать боевой дух? – удивилась она.
– Именно так! Во время войны мысли должны быть острыми, как лезвие сабли!
– И тупыми, словно пушечные ядра!
Старик отпрянул, лицо его побагровело.
– Сударыня, – проговорил он, – может быть, вам неизвестно, кто я, зато мне прекрасно известно, кто вы. Испытания, которые, как говорят, выпали на вашу долю в России, должны были сделать вас вдвойне француженкой!
– Но я и есть француженка! Точно так же, как и вы, и может быть, даже больше, чем вы! – воскликнула она.
– Вот уж чего не скажешь, – прошипел кто-то у нее за спиной.
– Русский посланник уехал, но оставил вместо себя посланницу! – подхватил другой.
Софи внезапно почувствовала прилив бешенства, кровь прихлынула к щекам. Она медленно обводила взглядом окружавшие ее недружелюбные лица. Дельфина между тем поспешно стиснула ее руку, зашептала на ухо:

0

32

– Дорогая моя, это все пустяки!.. Ну, успокойтесь же!..
Покрывая нестройный шум, голос Сансона объявил:
– Номер сто восемьдесят семь выиграл бронзовую статуэтку, изображающую подвиг Жозефа Бара.[39] Номер двенадцатый – рабочую шкатулку…
Софи развернулась и направилась к выходу. Люди нехотя сторонились, пропуская ее. «И ведь я во Франции! – думала она. – Во Франции! У себя дома!» Слезы ярости застилали ей глаза. За их пеленой ей казалось, будто все плывет, меняет очертания – широкая лента с надписью «Слава нашей храброй Восточной армии!», растения в кадках, флаги… Дельфина нагнала ее, схватила за руку:
– Неужели вы из-за такой глупости уйдете? Это же недоразумение! Просто недоразумение!..
– Нет! – едва ли не стоном откликнулась Софи. – Пустите меня! Напрасно я сюда пришла! Вы же видите, что мне здесь не место!
Высвободившись, она устремилась в прихожую, где сонные лакеи стерегли груду пальто и шинелей.
8
Газеты трубили победу: едва высадившись на берег в Галлиполи и Варне, французская армия маршала Сен-Арно и английская армия лорда Реглана заставили русских снять осаду Силистрии и покинуть придунайские княжества. К несчастью, холера и тиф грозили подорвать мужество войск. Лето началось в тревожном настроении, поскольку, если верить редким сообщениям газет, здоровье солдат ухудшалось с наступлением жары. Пятнадцатого августа День святого Наполеона был отпразднован хотя и в отсутствие императора, путешествовавшего по югу, но еще более торжественно, чем в прошлом году: артиллерийские залпы, благодарственный молебен, водные состязания на Сене и конкурс наемных экипажей, украшенных трехцветными флагами, позолоченными орлами и букетами цветов… Все театры давали бесплатные представления: в Порт-Сен-Мартен шла пьеса о Шамиле, черкесском вожде, непримиримом враге Николая I; в Имперском цирке – военная пантомима, изображавшая снятие осады Силистрии и героическую гибель Муса-паши. Повсюду чествовали мусульман и смешивали с грязью русских. В пять часов Софи, забившаяся на время этих патриотических увеселений в самый дальний уголок своего сада, увидела, как в небо поднимается огромный шар с надписью: «Турция, Англия, Франция», а на следующее утро с волнением прочла в газете воззвание императора к Восточной армии. У стольких парижан сыновья были на войне! «Они покрывают себя славой, – писал репортер здесь же, – но страдания их велики». Затем появились сообщения о том, что французские и английские войска погрузились на суда, об отправке их в Евпаторию и о первых боях в Крыму. Двадцатого сентября союзники, брошенные в наступление, взяли приступом гористый берег реки Альма, и сразу после этого началась осада Севастополя. Ложные известия множились с каждым днем. Сегодня говорили, что крепость взята и царь запросил мира, назавтра оказывалось, что ничего не изменилось, враги окопались друг против друга, война закончится не скоро… Памятная ссора во время лотереи у Дельфины заставила Софи неизменно отказываться от всех приглашений, а когда Дельфина приходила к ней, дамы, с общего согласия, избегали разговоров на политические темы, и обе из-за этого испытывали неловкость, будто что-то друг от друга скрывают…
Однажды утром, когда Софи собиралась выйти из дома, Жюстен, явившись к ней в комнату, доложил, что хозяйку желают видеть два господина. Лакей выглядел пришибленным, смотрел куда-то в сторону.
– Но я никого не жду, – удивилась Софи. – Вы спросили их имена?
– Я не думал, сударыня, что мне следовало…
– Ну, так вы ошиблись! Идите!
– Дело в том, сударыня… эти господа сказали мне, что они из полиции…
Софи невольно вздрогнула. Этим-то что еще от нее понадобилось?
– Проводите их в гостиную, – коротко приказала она.
Шляпка была уже надета, и теперь, потянувшись, чтобы ее снять, Софи вдруг опомнилась. Нет уж, лучше выйти к незваным гостям как есть, пусть видят, что она собиралась уходить, что они ей помешали, нарушили ее планы.
Полицейские расхаживали взад и вперед по гостиной, заложив руки за спину, и заглядывали во все углы – словно принюхивались. Когда вошла хозяйка дома, оба с забавной слаженностью движений разом повернулись к ней. Один был высоким и тощим, второй – маленьким толстяком; на обоих – длинные темные сюртуки, застегнутые до самого подбородка, нелепый наряд довершали цилиндры и дубинки. Не успела Софи и рта раскрыть, как тот, что повыше, надменно проговорил:
– Нам предписано произвести у вас обыск, сударыня.
И сунул ей под нос какую-то бумагу. Бланк префектуры полиции, посреди страницы крупными буквами, черным по белому – ее имя. Неразборчивые подписи и печать удостоверяли, что документ подлинный. Софи на мгновение оторопела, ей показалось, будто она висит в пустоте, она не понимала ни что это с ней такое происходит, ни что она должна сказать в свою защиту. Наконец, снова обретя дар речи, воскликнула:
– Это невозможно, господа! В чем меня обвиняют?
– Узнаете, когда придет время. А пока, прошу вас, не мешайте нам работать…
Один из полицейских направился к секретеру, второй – к комоду. Софи даже и не попыталась протестовать. Она на собственном опыте имела возможность убедиться в том, что совершенно бесполезно вступать в переговоры с полицейским, которому отдан какой бы то ни было приказ.
– Ключи? – требовательно спросил полицейский.
– Они вам не нужны, сударь, – ответила Софи. – Все отперто.
Полицейские по локти запустили руки в ящики, принялись с профессиональной ловкостью ворошить бумаги. Это было так, будто они елозили пальцами по ее собственной коже. Софи передернулась. До чего омерзительно! Ну вот, все начинается сызнова. Раньше в России, теперь во Франции. Административный рок с тупой физиономией преследует ее из года в год, из страны в страну. Внезапно она заметила в руках у полицейского письма от Николая, Фердинанда Вольфа, Полины Анненковой, Натальи Фонвизиной… совсем недавно она разбирала их и перечитывала. Кровь прилила к сердцу. Софи беспомощно пролепетала:
– Господа! Оставьте, не трогайте! Это личные письма!
Толстый коротышка, не моргнув глазом, сунул в карман одну связку писем, протянул другую своему коллеге и ответил:
– Вам их вернут после того, как с ними ознакомятся. Перейдем в соседнюю комнату. Не угодно ли вам нас проводить…
Под ее руководством они переходили из комнаты в комнату, везде распахивали двери, рылись во всех шкафах, ворошили белье, перетряхивали платья, простукивали стены, изучали книги на полках. Затем тощий дылда, нацарапав несколько слов в записной книжке, произнес:
– Извольте следовать за нами.
– Куда? – не поняла она.
– В префектуру полиции.
От страха заныло в животе. Сейчас ее арестуют, посадят в тюрьму! Но за что? Сознание того, что она ни в чем не провинилась, не только не успокаивало, но, напротив, смутно тревожило. Нелепость ситуации достигла такого накала, что Софи проще было бы защищаться, если бы у нее на совести была хоть какая-то определенная провинность.
– Да говорю же я вам, что ни в чем не виновата! – слабо возразила она.
Вместо ответа толстый коротышка грубо схватил ее за руку. Она резким движением высвободилась. В прихожей стояли Жюстен и Валентина. Окаменев от ужаса, они во все глаза смотрели на хозяйку, которую, словно воровку, уводили двое полицейских. Она бросила им на ходу:
– Ничего страшного! Я скоро вернусь!
И попыталась улыбнуться: пусть видят, что хозяйку не так-то легко запугать. Посреди двора ждала двухместная карета. Софи без посторонней помощи села в нее. Один из полицейских устроился с ней на сиденье, второй примостился рядом с кучером. За всю дорогу сосед Софи ни разу к ней не обратился. Она задыхалась, запертая в наглухо закрытой карете с этим незнакомцем, от которого несло вином и табаком. На каждой выбоине он толкал ее локтем или коленом. Наконец, колеса в последний раз вздрогнули, переезжая глубокую рытвину, и замерли.
Мощеный двор префектуры полиции, длинные серые коридоры, заполненные просителями или подозреваемыми, рабочие в картузах, девицы в тюремных чепцах, белые плевательницы, застекленные двери с табличками… Попав в этот безрадостный мир, Софи мгновенно вспомнила, как Николя пришел вызволять ее отсюда, из этого самого места, в день, когда ее по ошибке арестовали. Это было в 1815 году, незадолго до того, как они обвенчались. Он был в парадном мундире гвардейского полка. Как тогда растрогало ее влюбленное и обеспокоенное выражение его лица! А сегодня некому поспешить ей на помощь, никто ее не защитит… Да, это так: отныне она может рассчитывать только на себя. Но что же Николя сказал тогда, едва ее увидев?..
– Входите, – проворчал толстый коротышка, толкнув одну из дверей.
Она вошла в комнату с выкрашенными светло-зеленой краской стенами, в глубине которой стоял шкаф с бумагами. За дубовым письменным столом сидел человек, все лицо которого состояло, казалось, из лба и челюстей. Вдоль щек спускались желтовато-седые пушистые бакенбарды. Он поднял взгляд на Софи и вдруг сделался очень похож на внимательно присматривающуюся лягушку. Полицейские выложили начальнику на стол письма и прочие бумаги, которые они прихватили из дома Софи, он кивком отослал обоих. Оставшись наедине с задержанной, представился: «Инспектор Мартинелли» – и предложил сесть напротив него, на стул с плетеным сиденьем.
– Сударь, – начала она, – я очень удивлена, не могу понять…
Он жестом прервал ее:
– Вскоре вы все поймете, сударыня, но прежде мне необходимо задать вам несколько вопросов. Ваше имя, фамилия, дата рождения…
Она послушно отвечала, но инспектор явно ее не слушал. Разумеется, все это было ему уже известно. Софи заметила горбатого писца, тот сидел в углу кабинета перед высокой конторкой на табурете и записывал каждое ее слово пером с дрожащей бородкой. Внезапно Мартинелли, наклонившись вперед, спросил:
– Вы получали средства к существованию из России, не так ли?
– Да, – признала Софи. – А что, это противозаконно?
– Ни в коей мере! Однако, если полученные мной сведения верны, вы в этой стране не на очень хорошем счету. Ваш муж был осужден за принадлежность к тайному обществу. Вместо того, чтобы от него отказаться, вы последовали за ним в Сибирь…
– Во Франции намерены заново пересмотреть дело декабристов? Начать новый процесс?
– Нет, но для нас это служит свидетельством.
– Свидетельством чего?
– Ваших политических предпочтений.
Софи взорвалась:
– Это неслыханно! Мы воюем с Россией, и вы преследуете меня своими подозрениями, хотя я пострадала от российского империализма! Кому вы подчиняетесь – Николаю I или Наполеону III?
Мартинелли улыбнулся, и его лицо, казалось, изменило форму, словно было сделано из каучука. Оно и так было шире, чем длиннее, а теперь еще и расползлось книзу, к шее, где его подпирал белый воротник.
– Тут есть одно отличие, сударыня, и им нельзя пренебрегать! – сказал он. – В том, что касается внешней политики, мы, разумеется, против русских. Но в плане политики внутренней наши интересы и наши заботы совпадают. Как и российские власти, мы стремимся поддерживать порядок и отстаивать законность. То обстоятельство, что человек был в Санкт-Петербурге возмутителем спокойствия, никак не может служить рекомендацией для парижской полиции. Совсем напротив! Вы прибыли к нам оттуда с опасным грузом пагубных привычек. Вас окружает легенда…
Наконец-то хоть что-то забрезжило, наконец-то он объяснил, в чем дело, и у нее появилась надежда.
– Да ведь я же почти не выхожу из дома! – возразила она. – Нигде не бываю, никого не вижу! Я не занимаюсь политикой!..
– Однако многие слышали, как вы произносили в обществе пренебрежительные, если не сказать – антифранцузские речи.
Ей тут же пришло в голову, что доносчики повторили в искаженном виде то, что она говорила у Дельфины. И ей сделалась противна эта фальшивая свобода, так мало соответствующая тому, чего она ждала от Франции.
– В России меня обвиняли в том, что я – французская шпионка, – сказала она, – во Франции обвиняют в том, что я русская шпионка!
Мартинелли сложил руки на животе, между его заплывшими веками блеснул холодный взгляд.
– Замените слова «русский» и «французский» словом «революционный», и вам все станет понятно, – произнес он.
– Почему «революционный», а не «республиканский»?
– Простите, я не слишком хорошо улавливаю разницу.
– Революция – средство, республика – цель, – объяснила она.
– А империя?
Софи не ответила.
– Кстати, – снова заговорил Мартинелли, – не знакомы ли вы с неким Вавассером?
«Вот оно!» – подумала Софи. И прошептала:
– Да.
– Вы навещали его в тюрьме Сент-Пелажи; затем вы были у него в книжной лавке.
– Совершенно верно.
– Его только что арестовали. Мы подозреваем, что он участвовал в заговоре с целью покушения на жизнь императора. Предполагаю, что вы в полном неведении насчет этого?
– Да, мне об этом совершенно ничего не известно, – заверила его Софи.
Сердце у нее упало.
– Он не предлагал вам присоединиться к заговору?
– Нет.
– Однако вы для него и для его товарищей представляете собой живой символ!
– Должно быть, он осознал, что я враждебно отношусь к его взглядам!
– Вы ему об этом сказали?
– Кажется, да.
– Получается, он все-таки посвятил вас в свои планы, раз пришлось об этом говорить?
– Да нет… он никогда не говорил об этом определенно, – покраснев, пролепетала Софи.
– То есть мимоходом… хотя бы намеками упоминал?
– Может быть, я сейчас уже не вспомню…
Мартинелли откинулся на спинку кресла.
– Лучше бы вам говорить со мной откровенно, сударыня!
– Я так и делаю.
– К сожалению, нет, сударыня…
Софи вздрогнула. Опять она оказалась в кольце подозрений – а ведь думала, что, покинув Россию, из него вырвалась. Она уже так и видела себя стоящей перед судьями, обвиненной на основании ложных свидетельств, брошенной в тюрьму, сосланной… И на этот раз она расстанется со всем этим не ради того, чтобы уехать к мужу. Да что у нее общего с Вавассером?! Она ненавидела его, она была против его рискованных политических затей, ей теперь хотелось жить только спокойными привычками зрелого возраста, лишь теплом вновь обретенного дома!
– Клянусь вам, – снова принялась уверять она, – больше мне ничего не известно.
И тут же устыдилась того, что пытается таким образом себя защитить. Да почему же это в большинстве случаев покой приходится покупать ценой унижений?
– Скажите мне, кто с ним заодно, и я тотчас вас отпущу, – смягчившись, проворчал Мартинелли.
Софи пожала плечами.
– Я не смогу… Мне пришлось бы выдумывать!
– Я подскажу вам: Антонен Лакруа, Марсель Пьедефер, Жорж Клаус…
– Никогда о таких не слышала!
– А Прудон? Вы ведь встречались с ним, на улице Жакоб?
– Да, в самом деле!
– И что он говорил?
– Ничего особенно толкового.
– Одним словом, все дружно радовались успехам нового режима?
– Я ничего подобного не утверждала, сударь. У некоторых из тогдашних гостей были весьма передовые социальные взгляды. Однако они излагали их спокойно, без всякого запала. Даже сам император, если бы ему довелось их услышать, не смог бы на них рассердиться.
– Мне рассказывали совсем не так!
– А почему бы вам не допустить, что на этот раз вас плохо осведомили?
Понемногу Софи успокоилась, собралась с мыслями. Опыт допросов помогал ей овладеть положением. Мартинелли провел рукой по лицу снизу вверх. Казалось, он устал бороться с упрямством Софи. Она чувствовала, что ее будущее зависит от того, что происходит сейчас за этим огромным лбом. Пока что она на свободе, но что будет через минуту? Орел или решка? Сердце у нее так колотилось, что отзывалось даже в челюстях. Мартинелли медленно взял со стола письма от Николая, стал разворачивать одно за другим. Она вспомнила слова любви, по которым сейчас скользит взгляд этой ищейки, этого держиморды.
– От кого эти письма? – спросил он.
– От моего мужа.
– А вот это?
– От моего друга из Сибири.
– Он тоже декабрист?
– Да, сударь.
Мартинелли вновь погрузился в чтение. В окно вливался странный, словно бы подводный свет. Поскрипывало перо горбуна. От плохо выструганного пола поднимался запах мокрой пыли. Внезапно Мартинелли подтолкнул весь ворох писем по направлению к Софи.
– Забирайте!
Она сунула письма в сумочку. Пачка была такая большая, что застежку пришлось оставить незащелкнутой.
– Я подумаю, стоит ли давать ход этому делу, – продолжал инспектор. – На сегодня вы свободны, сударыня!
Словно камень с души свалился! Софи с облегчением вздохнула, стараясь, чтобы вышло не слишком заметно. Однако она хорошо знала, что полиция так просто от своих подозрений не отказывается. Если инспектор ее и отпускает сейчас, то, несомненно, лишь для того, чтобы выследить и попытаться разузнать побольше о людях, с которыми она встречается. Писец перестал скрипеть пером. Софи поднялась со стула. Мартинелли тоже встал и с подчеркнутой любезностью проводил ее до двери.
Она снова, теперь в обратном направлении, прошла через скучную преисподнюю коридоров. Во дворе, сблизив двурогие шляпы, болтали полицейские. Усы и бородки придавали всем им сходство с Наполеоном III. В ворота с грохотом въехал полицейский фургон, остановился у крыльца. Яркий дневной свет ударил в глаза, шум Иерусалимской улицы оглушил Софи, и она улыбнулась тому, что жизнь продолжается. На Новом мосту обернулась посмотреть, нет ли за ней слежки. Может, и есть, не поймешь, – у прилавков толпится слишком много народа. Все лица сливались в неясное пятно. Собачьи стригали, чистильщики сапог, лудильщики, литейщики ложек, продавцы шляп, лент, крысиного яда, ароматических лепешек старались перекричать друг друга, завлекая покупателей. Софи заторопилась, стала выбираться из толпы. Ей по-прежнему было неспокойно, не проходило неприятное ощущение, будто смотрят в спину. Она заставила себя распрямиться, поднять голову. Давным-давно забытое ощущение слежки. Даже в России в последние месяцы ей удавалось забыть о том, что она под подозрением.
Валентина с Жюстеном ждали хозяйку дома, когда пришла – посмотрели сочувственно.
– Вышла ошибка! – объяснила она.
Слуги сделали вид, будто поверили. Пока ее не было, они прибрали в комнатах, и от присутствия полицейских в доме следа не осталось. Софи с благодарностью оглядела мебель – так встречаешься с друзьями после несчастного случая, который мог стоить тебе жизни. Валентина предложила помочь раздеться, хотела уложить в постель.
– Зачем? Я нисколько не устала! – живо возразила Софи.
Отослав горничную, она уселась в кресло, и тут нервы, которые слишком долго оставались натянутыми до предела, не выдержали, сдали. Ее всю трясло, она хотела поплакать, но не могла, слез не было. «Когда я была помоложе, – думала Софи, – я легче справлялась с волнением». И вдруг – не потому ли, что сама едва не угодила за решетку? – она озаботилась участью Вавассера, одновременно и осуждая, и жалея его. Безумец, одержимый. Этого следовало ожидать: ни к чему другому его помешательство, его навязчивая идея привести не могли. Она ведь его предупреждала, но он только посмеялся над ней. «Вы ведь всего-навсего женщина!» – эта фраза все еще продолжала звучать у нее в голове. Софи думала обо всех тех людях, которые, подобно Вавассеру, пожертвовали своей свободой, своей безопасностью, принесли в жертву политическим убеждениям свои семьи. Решительно, у мужчин просто в крови эта страсть к грандиозным замыслам, и – в девяти случаях из десяти – вся их суета ни к чему не приводит. Единственное благо, какое творится в мире, идет от скромных, повседневных женских начинаний. Вот и сама она – когда она приносила больше пользы ближним? Когда упивалась безумными политическими теориями в Париже или когда довольствовалась тем, что лечила мужиков в Каштановке? Именно там, в краю нищеты и невежества, она могла наилучшим образом осуществить свое женское предназначение. Вот только Сережа этому воспротивился, и из-за него ей пришлось отказаться от образа жизни, который дал бы возможность гордиться собой. Софи немного помечтала о том, каким счастьем могла бы одарить всех этих простых людей, если бы племянник не стоял у нее на пути, если бы он не мешал ей. Жаль… Очень жаль! Но этот путь для нее закрыт. Надо думать о чем-то другом. Вдруг она вспомнила о Луизе и снова встревожилась: бедняжка, должно быть, в полном отчаянии. Вся усталость Софи разом исчезла. Она снова надела пальто и шляпу, снова вышла на улицу.
Луизу она застала в книжной лавке – всю в слезах. Какая-то полная немолодая женщина – наверное, ее мать – сидела рядом, гладя ее по руке. Дети за прилавком возились с волчком. Луиза подняла на Софи полные слез глаза и простонала:
– До чего же нам не везет в жизни! И он ведь пообещал мне, что теперь будет осторожнее!
9
Несмотря на то что обвинению так и не удалось доказать существование какого бы то ни было заговора против императора, Огюстена Вавассера приговорили к пяти годам строгой изоляции и отправили в Бель-Иль, где содержались уже многие политические заключенные. Совершенно убитая новым ударом судьбы, Луиза взяла в привычку несколько раз в неделю приходить к Софи, чтобы пожаловаться на свои горести, попросить совета и прочесть очередное письмо, полученное от мужа. Он почти не сетовал по поводу тюремного режима, очень хорошо отзывался о товарищах по заключению, уверял, что его республиканские убеждения в этих испытаниях лишь окрепли, и рассказывал, как в свободное время работает на земле и занимается музыкой.
– Мне кажется, он куда более счастлив в тюрьме с людьми одних с ним взглядов, чем со мной в книжной лавке! – вздыхала Луиза.
Ее бесхитростность, весь ее простонародный облик забавляли Софи, приятно было поговорить с ней, душа отдыхала от лживости света. Два одиночества гармонично сливались в этих мирных встречах. Пили чай, потом Луиза принималась болтать о разных пустяках, а Софи слушала, склонившись над своей вышивкой. Дельфина де Шарлаз ни разу не нарушила их уединения. Должно быть, она, при ее положении, не могла позволить себе бывать по-прежнему в доме особы, объявленной политически неблагонадежной. Да и к себе не приглашала. Хозяйки всех приличных салонов последовали ее примеру, но Софи только радовалась тому, что теперь ее никуда не зовут. Нехватка денег вынуждала себя во всем ограничивать, и, если бы захотелось выйти в свет, она все равно не смогла бы купить или заказать наряды, соответствующие ее положению в обществе. Луиза время от времени приводила кого-нибудь из детей, малыш смирно сидел в уголке, листая книжки с картинками. За остальными детьми в это время присматривала ее мать, за лавкой – тоже. Покупатели заглядывали сюда редко, прибыль была скромной, однако надо было любой ценой обеспечить хоть какую-то торговлю, чтобы Вавассер, вернувшись из заключения, смог снова взять дело в свои руки. Софи, разумеется, не раз предлагала Луизе свою помощь, но та неизменно отказывалась, уверяя, что у нее есть сбережения; для нее достоинство заключалось в том, чтобы не быть ни у кого в долгу. Едва войдя в дом, она объявляла:
– Сегодня за мной следили.
Или же:
– Не знаю, куда это подевался мой шпион, что-то сегодня его с самого утра не видно!
У Софи тоже был свой шпион, ходивший за ней по пятам. Она к нему привыкла, здоровалась кивком на улице, когда замечала, поворачивая за угол. На следующий день его сменял другой, не менее узнаваемый благодаря строгому покрою одежды и хитроватому выражению лица. Полиция явно проявляла к Софи большой интерес. Однако со временем, как ей показалось, эти господа начали утомляться, им прискучило держать ее под подозрением. Только бы война поскорее кончилась!
Но осада Севастополя затягивалась, побуждая ту и другую сторону совершать подвиги и творить истинные чудеса героизма. Рассказывали, что противники ведут себя по отношению друг к другу настолько галантно, что после нескольких часов кровопролитного сражения не на жизнь, а на смерть используют краткое затишье для того, чтобы дружески поболтать и обменяться мелкими подарками. Всякий раз, как Софи доводилось услышать о рыцарском поведении русского офицера, это трогало ее до слез. Ей хотелось бы, чтобы все ее соотечественники прониклись таким же уважением к нынешним врагам Франции, какое она испытывала сама. Делясь с Луизой сибирскими воспоминаниями – а делала она это нередко! – и произнося имя Николая или Фердинанда Богдановича, Софи чувствовала, что сердце у нее начинает биться быстрее. Молодая жена Вавассера слушала ее, завороженная рассказом, по-детски приоткрыв рот, и казалась прелестной в своей простоте. Если она день или два не появлялась, Софи начинала скучать. «И почему я так привязалась к этой девочке? – думала она. – Я о ней ничего не знаю или почти ничего. Мне кажется, я даже и не выбирала ее в собеседницы! Она нужна мне только для того, чтобы не испытывать головокружительного страха перед пустотой…»
В среду, третьего марта, когда дамы вдвоем коротали время за чаем, в гостиную вошел Жюстен с постным лицом. Он принес газеты.
– Знаете новость, сударыня? – прошептал он. – Царь умер!
– Да что вы говорите? – воскликнула Софи.
Она схватила лежавший на протянутом ей подносе «Всемирный вестник». Новость была напечатана на первой странице под рубрикой «неофициальные известия». Софи исполнилась торжественной радости, глубоко проникшей в ее душу. Пишут, что император скончался от легочного паралича, а на самом деле, должно быть, неудачи русской армии в Крыму подорвали его силы. Вот только каких же политических последствий можно ждать от такого события? Софи хотелось верить в то, что война закончится со смертью того, кто был главным ее зачинщиком. Она поделилась этими соображениями с Луизой, та слушала ее, мелкими глотками попивая чай, – и впервые ее ласковое безразличие только что не взбесило Софи.
После ухода молодой женщины она осталась сидеть в одиночестве в своей гостиной, среди вороха смятых газет. И только к тому времени, как на улице стемнело окончательно, осознала, что Николая I больше нет. Нет и не будет никогда! Значит, и эта несокрушимая мраморная глыба в конце концов тоже исчезла с горизонта. Как же много людей страдало по его вине! Позавчера – декабристы, заживо погребенные в Сибири, вчера – петрашевцы, сегодня – солдаты, ставшие жертвой его политики в Севастополе. За тридцать лет слепая воля этого властителя, его грубый и ограниченный ум, его безжалостность, бесчувственность и бездушие изменили судьбы миллионов людей. И ее собственная жизнь тоже оказалась раздавленной гордостью и жестокостью хозяина России. Ну и кто станет оплакивать его, кроме нескольких придворных, которым он дал возможность возвыситься? Весь русский народ, должно быть, вздохнул с облегчением, и этот вздох облегчения пронесся над всей страной, от берегов Балтийского моря до побережья Тихого океана, от берегов Северного Ледовитого океана до южных границ. Наверное, с особенной радостью, думала Софи, этот «всенародный траур» был встречен в Сибири. Как жалко, что многие политические заключенные умерли, так и не дождавшись помилования! Николя нет на свете уже больше двадцати лет, всего двух лет не дожил до этого дня Фердинанд Вольф… Она представила себе, как уцелевшие декабристы собираются в доме у одного из них, в Иркутске, в Тобольске, в Кургане, обсуждают случившееся за самоваром. Тайное сборище скелетов. Несомненно, новый царь, Александр II, их простит. О нем рассказывали, что это просвещенный, добрый, искренний человек. И она вспомнила, с каким волнением смотрела на него, в те времена еще – робкого юного цесаревича, когда в 1837 году он приезжал в Курган. Как он тогда перекрестился, повернувшись к декабристам, во время молитвы об отверженных… Да, да, конечно, он непременно освободит политических заключенных и заключит перемирие! Если только на нового царя не повлияет дурно его окружение… Ох, только бы он не оставил при себе советников отца!

0

33

Софи горько пожалела о том, что рядом с ней нет ни одного русского человека, с которым она могла бы поговорить, обменяться мыслями. Французам ее не понять. Для них смерть Николая I относится к событиям мировой политики. Для нее это событие семейное.
Она плохо спала ночь, а все следующие дни с возраставшим нетерпением ждала, что будет дальше. Но газеты по-прежнему были заполнены подробными сообщениями о поучительной кончине Николая I, а его наследник, похоже, не спешил положить конец сражениям. Наверное, Александр II не хотел принимать такое важное решение до того, как будет коронован в Кремле. Но ведь это могло затянуться на несколько месяцев! Пока что в России ограничивались тем, что заменяли генералов. Здесь, в лагере союзников, Наполеон III с императрицей отправились в Англию, чтобы торжественно отпраздновать заключение франко-британского договора. Вскоре после возвращения император счастливо избежал пули убийцы на Елисейских Полях, и все газеты хором благословляли Провидение. Когда Софи читала восхваления, обращенные газетчиками к государю, ей начинало казаться, будто она перенеслась в Россию. Разумеется, у французов были основания гордиться главой своего государства, поскольку его правительство успешно справлялось как с военными, так и с мирными делами. Военные действия в окрестностях Севастополя нисколько не мешали ни разрушать старое и возводить новое в столице, ни устраивать праздники в честь войск или иностранных монархов. Повсюду начиналось строительство зданий из тесаного камня. Строилось новое здание Лувра, одновременно с этим улицу Риволи продолжали до Ратуши, а вдоль Страсбургского бульвара вырастали один за другим огромные дома – в целых шесть этажей! Но самыми лихорадочными темпами строительство шло на Елисейских Полях – здесь рабочие спешили закончить сооружение Дворца Промышленности, где должна была проходить Всемирная выставка 1855 года. Наконец, 15 мая здание было окончательно освобождено от лесов, и его посетила императорская чета. Газеты только и писали что о собранных в этом здании чудесах, сотворенных участниками выставки, которых было ни много ни мало двадцать тысяч, французов и иностранцев. России также было предложено прислать образцы своей сельскохозяйственной и фабричной продукции, однако она отклонила приглашение «по причине войны».
Луиза, сильно возбудившаяся от чтения газетных отчетов, непременно хотела побывать на выставке вместе с Софи. Как-то утром они туда отправились, и толпа едва не раздавила их. Полузадушенные, они отдались на волю течения, и поток любопытствующих увлекал их от одной витрины к другой с такой скоростью, что они ничего не успевали толком разглядеть. В огромном, переполненном, гудящем, душном, жарком, раскаленном от солнечных лучей, отвесно падающих сквозь стеклянную крышу, павильоне шерстяные ткани соседствовали с керамикой, бронзовые накладки на мебели поблескивали рядом с мелкими украшениями. Бросались в глаза названия стран, крупными буквами выведенные на больших указателях: Соединенные Штаты, Египет, Греция, Китай… Все страны явились в гости к Франции, весь мир пребывал с ней в дружбе. Отсутствие России в глаза не бросалось. Софи хотелось бы обойти всю выставку, но, прокладывая два часа подряд дорогу в толпе и дыша пылью, она в конце концов устала и присела отдохнуть на скамью. Именно в это мгновение Луиза увидела знакомого, стоявшего рядом с отделом резной мебели: молодой человек, плохо одетый, с приятным лицом и легкой, словно бы кружевной, бородкой.
Казалось, незнакомец только и ждал, чтобы его заметили. Луиза представила юношу Софи: Марсьяль Лувуа, художник, друг Вавассера. Софи смутно припомнила, что видела его в лавке в тот вечер, когда там собрались все приятели Огюстена. Марсьяль предложил проводить дам в отделение изящных искусств. Стоило Луизе услышать это предложение – и ее лицо тотчас засияло несколько подозрительной радостью, казалось, будто у нее внезапно пробудился интерес к современной живописи.
– О, да, да! Пойдемте туда скорее! – воскликнула она.
Софи, которую позабавило мгновенное преображение приятельницы, согласилась пойти с молодыми людьми. Толпа со всех сторон прибывала в залы, где художники, возглавлявшие французскую школу, выставили свои работы. Публика замирала в восхищении перед «Лежащей одалиской» господина Энгра, «Резней на Хиосе» господина Делакруа, «Большим турецким базаром» господина Декана, «Позорным столбом» господина Глеза… Комментарии зрителей раздражали Марсьяля Лувуа, который переходил от полотна к полотну, злобно на них поглядывая и не вынимая рук из карманов. Он называл себя «натуралистом» и восторгался художниками, о которых Софи прежде никогда не слышала. Вскоре он объявил во всеуслышание, что все тут «мерзко и гнусно», несколько человек обернулись и с возмущением на него поглядели.
– Пойдемте отсюда! – сказал Лувуа. – Давайте лучше посидим в кафе, и я объясню вам, что такое настоящая живопись!
Луиза тотчас согласилась и так устремилась к выходу, что у нее на шляпке разом затрепетали все цветы. Но Софи слишком устала и предпочла вернуться домой.
На следующий день, снова встретившись с Луизой, она спросила, как поживает Марсьяль Лувуа.
– Он весь вечер мне надоедал своими разговорами про искусство и философию, такая скучища, – ответила Луиза. – Правильно вы поступили, что не остались!
Однако Софи заметила, что начиная с этого дня Луиза стала больше следить за собой, одеваться более продуманно. С наступлением лета в ней явно пробудилось желание нравиться, и навещать Софи она стала куда реже. Луиза, совершенно очевидно, была увлечена, и увлечение это отнимало все ее время. Софи жалела Вавассера, но считала себя не вправе воспитывать преступную жену, читать ей мораль. И вообще Луизина страстишка казалась ей смешной и нелепой рядом с беспредельной тоской, которая с каждым днем все сильнее сжимала ее собственное сердце, стоило только развернуть любую газету. Во всех без исключения – высокопарные отчеты о визите королевы Виктории в Париж, рецензии на концерты в Тюильри или спектакли парижских театров не могли заслонить страшной и отвратительной реальности войны. Время от времени появлялось краткое сообщение о том, что раненых стали успешнее выносить с поля боя или что число погибших с французской стороны незначительно. Разумеется, русским досталось куда сильнее. Захваченные в плен солдаты русской армии признавались в том, что теперь в Севастополе никто не верит в победу. Сражаются и умирают ради чести, ради славы. Взятие Зеленого Холма, сражение на реке Черной, штурм Малахова кургана – за всеми этими банальными обозначениями виделись горы мертвых тел! «Все идет хорошо, все в порядке, мы наступаем», – телеграфировал генерал Пелисье, новый главнокомандующий Восточной армией, военному министру. В иллюстрированных газетах появлялись ужасающие рисунки с изображением рукопашных боев среди похожих на цветную капусту облаков дыма от разорвавшихся снарядов. Зуавам под их фесками рисовали благородные лица, русским – зверские тигриные морды. Внезапно десятого сентября на первой странице «Всемирного вестника» появился текст депеши: «Корабельной и всей южной части Севастополя больше не существует. Враг, видя, что мы прочно заняли Малахов курган, решил отступить, перед тем разрушив и взорвав почти все оборонительные сооружения».
Назавтра взятие Севастополя было подтверждено, и император приказал отслужить в соборе Парижской Богоматери благодарственный молебен, а все парижские театры в этот день дали бесплатные представления. Известие было встречено приливом восторга. Софи решила, что после такой неудачи царь сложит оружие. Мысль о том, что вскоре война закончится, примиряла ее с исступлением обезумевшей от радости толпы. Но сколько времени потребуется французам и русским для того, чтобы забыть о пролитой крови? День 13 сентября был предоставлен для народного веселья. Жюстен с Валентиной отпросились у Софи в город, чтобы отпраздновать победу. Она охотно позволила им уйти, радуясь тому, что может побыть дома одна. За стенами гудела толпа. Вскоре прибежала разрумянившаяся, растрепанная Луиза в измятом платье, рассказала, что была на утреннем представлении в Опере. Один из певцов, стоя на фоне задника с изображением Севастополя, прочел стихотворение, прославлявшее французскую армию.
– Это было так прекрасно! У меня слезы выступили на глаза! Я кричала вместе со всеми! А сегодня вечером будет иллюминация. У господина Марсьяля Лувуа есть друг, который живет рядом с ратушей. Из его окон будут видны бенгальские огни. Не хотите ли вы пойти с нами?
Софи поблагодарила и отказалась, немного стыдясь своей вялости рядом с этой разгоряченной бабенкой. И Луиза снова упорхнула, окрыленная патриотическими чувствами и любовью. Взятие Севастополя стало очередным предлогом для того, чтобы изменить мужу.
10
В воскресенье, тридцатого марта 1856 года, в два часа пополудни, пушка Дома инвалидов выстрелом оповестила о том, что подписан мир. В Париже уже больше месяца шли переговоры между полномочными представителями стран-союзниц и России, и люди ждали этого известия со дня на день. В каждом доме были давно приготовлены флаги и цветные бумажные фонарики, и теперь они мгновенно расцветили фасады. Жюстен, исполняя приказание Софи, тоже бросился украшать подъезд особняка. Событие, произошедшее всего через две недели после рождения его императорского высочества, наследного принца, вызвало новый прилив восторга. Выйдя на улицу, Софи заметила толпу, собравшуюся у только что вывешенного, еще не просохшего, с проступающим клеем объявления: «Парижский конгресс: сегодня, в час пополудни, в особняке министерства иностранных дел был подписан мирный договор…» От волнения у нее подкосились ноги. Она подумала, что ее счастье несопоставимо с радостью окружающих ее людей – ведь она радуется одновременно и за Францию, и за Россию. Ей хотелось плакать от этого двойного блаженства, порожденного двойной любовью. Ее толкали торговцы газетами. Рядом с ней смеялся в рыжую бороду однорукий солдат, женщина в трауре прислонилась к плечу мужа, а тот театральным жестом приподнял шляпу. Где-то вдали звонили колокола. Софи заторопилась домой, ей не терпелось остаться одной, как будто она боялась расплескать, растерять в толпе свою радость.
Следующие дни были отмечены парадами и официальными приемами. Рассказывали, что Наполеон III был особенно любезен с графом Алексеем Орловым, представлявшим Россию. С обеих сторон было очевидным желание заново соединить то, что разорвала война. Как только мирный договор был подтвержден, царь и император обменялись братскими поздравлениями; двери русского посольства в Париже приоткрылись в ожидании возвращения министра, графа Киселева; граф де Морни, назначенный чрезвычайным послом Франции в России, собирался отбыть в Санкт-Петербург, где для него был приготовлен дворец Воронцова-Дашкова. Княгиня Ливен еще до окончания войны получила разрешение снова поселиться в своей квартире на улице Сен-Флорантен. Понемногу и другие русские, робко и боязливо, стали появляться в Париже, и французские друзья встречали с распростертыми объятиями этих изумленных выздоравливающих больных. К Софи внезапно заявилась Дельфина, непременно желавшая видеть ее на ближайшем своем рауте.
– Это так глупо, так нелепо! Мы совершенно потеряли друг друга из виду! У меня будет множество людей, которые вас знают и постоянно меня о вас спрашивали!
Внезапно проснувшийся к ней интерес дал Софи возможность сделать вывод, что она перестала быть «зачумленной» и не представляет опасности распространения заразы. Поскольку полиция отныне ею пренебрегала, совершенно естественным было возвращение благосклонности порядочных людей. Из любопытства Софи отправилась-таки на прием, устроенный Дельфиной, и вернулась оттуда оглушенная бессмысленными речами, в глазах рябило от ярких платьев. Отвыкла она от этой демонстрации нарядов, от злословия и самодовольной пустоты! Но ее собственное платье выглядело старомодным, и это обстоятельство ее огорчало. Надо обновить весь свой гардероб! Вот только – как? Несмотря на то что с Россией возобновилась нормальная почтовая связь, Софи по-прежнему не получала денег от племянника. Она обращалась к губернатору, к псковскому предводителю дворянства – все ее старания были тщетными. Может быть, ей надо обратиться прямо к Сереже? Никак она не могла на это решиться! Совершенно ясно, что ему было так удобно не выплачивать ей ее долю доходов во время войны, что он и теперь по-прежнему будет делать вид, будто никакой тетушки не существует. А она была слишком горда для того, чтобы потребовать у него то, что ей причитается, угрожая судом. Может быть, еще и потому… или главным образом потому, что на самом деле ей всегда казалось: не имеет она никаких прав на эти деньги. Они достались ей от свекра, которого она ненавидела. Мысль о том, что ее в некотором роде содержит покойный, особенно смущала ее с тех пор, как рядом с ней не стало Николая. В конце концов, Сережа был единственным наследником Михаила Борисовича. Каштановка должна была безраздельно принадлежать ему. Всякие противоречащие этому распоряжения были всего лишь пустыми бумагами… Он ее обманул? Ну и что с того! Ее не в первый раз подвергают унижению! Оставалось только решить, каким образом ей теперь добывать средства к существованию. Софи попыталась спокойно оценить положение: проще всего было бы сдать жильцам нижний этаж дома. Привычки ее были достаточно простыми и скромными для того, чтобы она могла прожить на те деньги, которые получит от сдачи внаем жилья. А если потребуется, она сможет давать уроки французского, истории, географии, как в Тобольске. Перспектива бедности и труда Софи не устрашала. Думая об этом, она вновь обретала прежний молодой задор и почти что основания для надежды.
Начались реформы. Для начала Софи рассталась с кучером и наемной каретой. Затем рассчитала Жюстена. Он воспринял свою отставку очень плохо, почувствовал себя оскорбленным и вместе с тем отнесся к бывшей хозяйке презрительно, долго торговался, стараясь выцарапать побольше денег. Валентина непрестанно лила слезы, дожидаясь своей очереди, но Софи пообещала, что расстанется с ней только в случае крайней необходимости. И подумала, что Сережа повеселился бы от души, глядя на то, как она робеет перед своими слугами. Что-то часто она в последнее время вспоминала племянника. И когда представляла его себе, у него всегда губы были насмешливо сложены, а в глазах горела ненависть. А у Софи теперь не было даже Луизы, которая все-таки ее развлекала. Молодая женщина, совершенно поглощенная своей преступной любовью, позабыла дорогу на улицу Гренель. По правде сказать, Софи не очень-то и хотелось, чтобы она приходила: Луиза бы ее стесняла. Откровенность между ними теперь была невозможна – ну и о чем тогда они стали бы говорить?
Однажды утром Валентина подала хозяйке письмо на официальном бланке псковского предводителя дворянства. Софи боязливо распечатала конверт, дрожащей рукой протерла стекла лорнета и прочла следующее:
«Сударыня!
Мне выпала тяжкая обязанность сообщить вам о том, что ваш племянник, Сергей Владимирович Седов, скончался при трагических обстоятельствах седьмого февраля сего года. В поместье господина Седова начались волнения, он попытался урезонить своих крестьян и был подло убит ими. Разумеется, злодеи были немедленно арестованы, предстали перед судом и были сосланы в Сибирь. Почтовая связь между нашими странами на время войны была прервана, и я не смог известить вас вовремя об этих событиях, за что покорно прошу меня простить. В соответствии с завещательными распоряжениями Михаила Борисовича Озарёва после кончины Сергея Владимировича вы остаетесь единственной наследницей имения. Бумаги, удостоверяющие это положение вещей, направлены в генеральное консульство России в Париже, которое передаст их в канцелярию министерства иностранных дел. Вас, несомненно, в ближайшее время пригласят в это высокое учреждение. Думаю, нет необходимости говорить вам о том, что с согласия губернатора я поставил в Каштановке управляющего с тем, чтобы он распоряжался использованием ваших земель в ожидании решений, которые вы примете в этом отношении…»
Софи дочитала письмо до конца с ощущением, что все это происходит не вполне наяву. Атмосфера кошмара, из которой она вырвалась, покинув Каштановку, вновь начала ее окутывать; вернулось чувство принадлежности к лишенному логики миру, где можно ожидать любого проявления грубости, любого насилия, где господа и крепостные связаны между собой странным договором о жестокости, где богатство и нищета взаимно питают друг друга, где душа мертвых проникает в плоть живых… Когда Сережа приказывал пороть своих крестьян, знал же он, что каждый удар ему зачтется! Он знал это и не мог удержаться от того, чтобы делаться все более и более безжалостным, – словно не терпелось довести дело до развязки, которая принесет гибель ему самому. Бездна неодолимо притягивала его. Каштановские господа падали в нее один за другим, никого эта участь не миновала. Над их семьей, над их родом тяготело проклятие. Это суеверное представление раздражало Софи, и она, досадуя сама на себя, то отвергала его, то снова ему поддавалась. Представляла себе Сережу – обезображенного, залитого кровью, думала о сосланных в Сибирь мужиках, о том, в каком смятении, должно быть, сейчас умы во всех деревнях, и все ходила взад и вперед по гостиной, металась от стены к стене, стараясь как-нибудь успокоить нервы. Внезапно она укорила себя в том, что, скорее всего, обвинила племянника необдуманно. Пав под ударами своих крестьян, он тем самым доказал, что и отец его вполне мог быть убит точно так же. Потому теперь, что бы она там ни думала, следовало признать, что доведенные до предела крепостные вполне способны убить своего господина. Да, но что из этого следует?.. Подозрения, касавшиеся Сережиных действий, были слишком тяжкими для того, чтобы их рассеял этот, один-единственный довод. Был ли он или не был отцеубийцей? Ответ на этот вопрос, каким бы он ни был, нисколько не умалял Сережиной вины перед мужиками. И она не станет по нему плакать после всего, на что насмотрелась в Каштановке! Но как же ей разузнать побольше об обстоятельствах убийства? Должно быть, лучше всего обратиться в российское генеральное консульство.
Фиакр в два счета домчал ее к дому 33 по улице Фобур-Сент-Оноре. Софи пересекла посыпанный песком двор, взошла на крыльцо под стеклянным навесом в виде ротонды. На верхней ступеньке ее встретил швейцар с широкой золотой перевязью, осведомился о том, что сударыне угодно, и передал ее с рук на руки какому-то секретарю с цепью. В консульстве и посольстве, расположенных под одной крышей, все было перевернуто вверх дном: после двухлетнего отсутствия служащие заново устраивались на рабочих местах. В обширной, точно собор, прихожей громоздились некрашеные деревянные ящики, лежали кучи соломы. Рабочие закрепляли на парадной лестнице красную ковровую дорожку. На площадке второго этажа Софи пришлось подождать, пока служащий, который ее провожал, о ней доложит. Тот вскоре вернулся и на дурном французском сообщил ей, что господина генерального консула на месте нет, но его личный секретарь, господин Скрябин, сочтет за удовольствие ее принять.
Она думала, что увидит перед собой важную на вид особу, но личный секретарь оказался невысоким молодым человеком, свеженьким, белокурым и румяным. Он сидел под огромным портретом Александра II. Видимо, это была первая заграничная должность господина Скрябина, потому что его, казалось, чрезвычайно возбуждало и пьянило сознание того, что он находится в собственном кабинете и принимает даму. Когда же Софи изложила цель своего визита, он возликовал. Только накануне он получил сообщение об этом деле и теперь не мог опомниться от восторга: как же, такой счастливый случай – вот прямо сейчас, не сходя с места, проявить свою осведомленность. В течение минуты господин Скрябин исполнял пантомиму, изображая перегруженного делами дипломата, рылся в своих архивах, отыскивая понадобившийся документ. Затем, внезапно вспомнив, что речь вообще-то идет об убийстве, мгновенно напустил на себя скорбный вид и подтвердил, что Сергей Владимирович Седов действительно отдал Богу душу 7 февраля сего года.
– Весьма печальное стечение обстоятельств! – со вздохом произнес он.
– Как это произошло? – спросила Софи.
– В лежащем сейчас передо мной донесении сказано, что Сергей Владимирович Седов хотел отправить своих крестьян на ночную работу: они должны были расчищать от снега дорогу, пересекающую поместье. Мужики отказались ему повиноваться. Он верхом выехал им навстречу. Произошла ссора. Эти несчастные осмелились поднять руку на своего господина… Мне очень жаль, сударыня, что я вынужден сообщать вам такие жестокие подробности!.. Но подчеркиваю: вынужден. И позвольте мне хотя бы выразить вам соболезнование!..
В душе Софи его сочувствие настолько не встретило отклика, что ей стало даже неловко. Конечно, не в ее привычках было притворяться огорченной, чувствуя себя совершенно спокойной, однако следовало соблюдать приличия. Поблагодарив Скрябина, она спросила:
– Из каких деревень были убийцы?
– Из Крапинова и Шаткова.
– Знаете ли вы в точности, кто из мужиков был осужден?
– Да… подождите одну минутку…
Господин Скрябин прочел список из шести имен. Ни одного из них Софи прежде не слышала и теперь испытала облегчение.
– Но, – продолжал Скрябин, – все уже уладилось. Как вам, должно быть, уже написал псковский предводитель дворянства, вашим поместьем занимается управляющий. Стало быть, у вас есть время подумать, прежде чем на что-либо решиться.
Софи ошеломленно уставилась на него. Она как-то до сих пор не осознавала, что сделалась единственной владелицей Каштановки. Все эти поля, все эти деревни, все эти мужики! Что ей с ними делать теперь, когда она живет во Франции? Освободить крепостных? Да, разумеется, но только, внезапно оказавшись на свободе после того, как всю жизнь провели в подчинении, они будут еще больше нуждаться в ней для того, чтобы за ними присматривать, помогать им, содействовать в устройстве новой жизни. Оставить все как есть, поручив управляющему распоряжаться имением и присылать ей деньги? Она слишком уважала человеческий труд для того, чтобы воспринимать Каштановку всего-навсего как источник доходов. Поскольку она не может сама заниматься своими людьми и своими землями, лучше уж тогда их продать. Ее крестьяне будут куда более счастливы под началом у нового хозяина, чем под холодным надзором управляющего, состоящего у нее на жалованье. Может быть, для того, чтобы все это устроить, ей следует самой поехать в Россию? Что ж, подобным путешествием ее не испугаешь! Съездит в Россию и вернется назад… Дойдя до этого места в своих размышлениях, Софи задалась вопросом о том, осуществима ли продажа при нынешнем положении дел с передачей наследства. Не существует ли каких-либо сроков, которые она обязана соблюдать по закону? Скрябин, к которому она обратилась со своими сомнениями, ее успокоил, сказав, что стоит ей только высказать желание продать поместье, и никаких препятствий к уступке собственности не появится. Однако он советовал отложить поездку в Россию до окончания празднеств по случаю коронации, которые должны были начаться 26 августа.
– Для России это событие такой важности, – объяснил он, – что сейчас вся страна занята лихорадочной подготовкой к нему. Никто, начиная от губернатора и заканчивая последним коллежским асессором, не может думать о работе. Вам пришлось бы заниматься продажей имения в далеко не лучших условиях. Так что подождите немножко, пока закончится всенародное ликование!..
Софи признала его правоту. Торопиться и впрямь некуда. Провожая до дверей, Скрябин похвалил ее за то, что она выбрала наиболее разумное решение: продать Каштановку.
– Вы ведь понимаете, что, когда нельзя быть на месте, чтобы лично заниматься сельским хозяйством, лучше совсем от этого отказаться! – сказал он. – Тем более что, насколько мне известно, ваше поместье представляет собой неплохой капитал. Так что совет вам: не идите на поводу у покупателей, держитесь вашей цены. И жду вас снова, когда вам потребуется виза. Вы получите ее через сорок восемь часов.
Пока он говорил, Софи почувствовала долетевший сюда, в коридор, из какой-то отдаленной кухни запах русского блюда: рубленое мясо с укропом, должно быть, приправленное сметаной. Мысли у нее путались. Скрябин поцеловал ей руку. Давешний секретарь был чем-то занят, и вниз по большой лестнице, до прихожей, ее провожал выездной лакей в коротких штанах и синей с золотом ливрее. Она украдкой его разглядывала. Лицо под напудренным париком с буклями было лицом сибирского крестьянина – скуластое и курносое.
Выйдя из генерального консульства, Софи почувствовала себя так, словно вернулась из долгого путешествия: все вокруг казалось немного чужим. Яркое солнце заливало резкой белизной тротуар перед ней, наряды дам переливались, словно крылья бабочек. Городской шум нахлынул на нее, но не смог отвлечь от завладевших ею мыслей. Она шла через площадь Согласия, а за ней по пятам толпой следовали все до одного каштановские мужики.
На следующее утро пришло письмо от Дарьи Филипповны, в котором говорилось примерно то же, что она уже знала.
«Я не хотела писать вам об этом до тех пор, пока дело не рассудят: опасалась попасть в неприятное положение. Теперь же, когда ваш племянник лежит в земле (упокой, Господи, его душу!), а его убийцы – на каторжных работах (отпусти им грехи их, Господи!), не могу устоять перед желанием сказать вам, насколько это нас потрясло, меня и сына. Какая чудовищная история! Знаете ли вы, что мужики стащили Сергея Владимировича наземь с коня, избили, задушили, а потом утопили в реке, кинув в прорубь? Он-то рассчитывал, что погонщики за него заступятся, а они стояли сложа руки – и они тоже в конце концов возненавидели своего барина. А ведь он им хорошо платил! Я две ночи не могла уснуть! Со времен войны в наших местах то и дело случаются беспорядки, мужики бунтуют. Даже наши, в Славянке, начали пить и чваниться! До чего печальные настали времена! Управляющий, которого вам назначили, человек очень хороший, порядочный, из немцев. Вася считает, что вы можете полностью ему доверять. Конечно, теперь, когда вы поселились в Париже, ваш каштановский дом потерял для вас всякую привлекательность! Здесь все думают, что вы продадите это прекрасное имение, и меня это очень огорчает – вы ведь знаете, нам с Васей очень приятно было ваше соседство. Иногда, когда мы с ним сумерничаем, случается заговорить об этом. Но, между нами, вы совершенно правы. Непонятно, какое будущее ожидает большие земельные владения. Сельское хозяйство почти никаких доходов не приносит, крестьяне обленились, стали дерзкими. Повсюду царит неуверенность, денег вечно не хватает. Говорят, наш новый царь – истинный ангел кротости и великодушия! – твердо намерен в ближайшие годы освободить крепостных. Это благородное намерение, и Васю оно очень тронуло. Он говорит, что для России настает заря новой эры, сбываются чаяния его друзей. Дай-то Бог! Да только я опасаюсь, что наши мужики, как только их освободят, не будут знать, куда податься, и все хозяйство в стране расстроится. „Вот и еще одна причина для меня расстаться с Каштановкой!“ – скажете вы. Да, конечно, такая уж я уродилась, вот и опять выступаю против собственных интересов. Ну, что бы вы там ни решили, я надеюсь, что вы все-таки приедете сюда на месте уладить все дела, и, если вы пробудете здесь хоть несколько дней, если мы хоть ненадолго увидимся – это смягчит огорчение, которое я испытываю при одной только мысли о том, что вскоре в вашем имении, может быть, станет хозяйничать чужой человек…»
11
Известие о том, что Софи получила наследство, мгновенно распространилось в парижских салонах. Дельфина так радовалась, словно это счастье выпало ей самой. Теперь она не расставалась с подругой детства и непременно хотела давать ей советы по любому поводу. Послушать ее, так следовало немедленно начать ремонт в особняке на улице Гренель, купить хорошую мебель, перекрасить стены, сменить занавеси и обивку, нанять слуг. Софи, едва успевшая получить из Каштановки прежние недоимки, не хотела влезать в серьезные расходы до того, как продаст имение. Ей казалось, что все эти обновления могут подождать до ее возвращения из России, да и голова у нее к тому времени будет яснее, она сможет свободнее решать, как поступать дальше. Тем не менее она все же решила заказать себе несколько платьев, правда, речь шла о дорожной одежде, а не о вечерних нарядах. Дельфина, неизменно присутствовавшая на всех примерках, как-то заметила, когда Софи стояла перед большим зеркалом в своей комнате, безраздельно отдавшись во власть ощетинившейся булавками портнихи:
– Напрасно вы откладываете на завтра обновление своего дома. Работы такого рода всегда затягиваются надолго, но и ваш дом, и вы сами непременно должны быть готовы к началу зимнего сезона!
– Ничего страшного не произойдет, если я на несколько месяцев запоздаю! – ответила Софи.
– Произойдет, дорогая моя! – возразила Дельфина. – Вы больше не можете позволить себе отставать от светской жизни!
– Да что вы, – воскликнула Софи, – будет вам! Я живу вдали от всего, я никому не интересна!..
– А вот тут вы ошибаетесь! Времена изменились! И ваше положение обещает сделаться совершенно исключительным…
Поскольку Софи никак на это заманчивое обещание не отозвалась, Дельфина присунулась лицом к ней поближе и продолжала, понизив голос, с таинственным видом:
– Ваши связи с Россией, с одной стороны, и с Францией – с другой, совершенно естественно предназначают вас для роли посредника между этими двумя мирами. Княгиня Ливен стара. Она уже никого не принимает. Ее уже никто не слушает. Вы вполне можете занять ее место!
Софи искренне расхохоталась:
– Вы шутите! У меня нет ни способности, ни желания этим заниматься!
– Что касается способности – вы себя недооцениваете! А что касается желания – оно понемногу пробудится! Разве вам не хотелось бы воздействовать на мнение ваших соотечественников в том, что касается отношений с Россией?
Софи только плечами пожала; портниха, в это время на коленях ползавшая по ковру вокруг нее, взмолилась: она не может работать в таких условиях. Дельфина на мгновение отвлеклась, заметила, что верх рукава выходит слишком плоским, затем, снова взявшись за свое, воскликнула, трепеща ресницами:
– Ах, Софи, как мне хотелось бы вас убедить! Вы не можете после всего, что вам довелось пережить, не интересоваться общественной жизнью! Я недавно беседовала на эту тему с мадам д’Агу. Она придерживается совершенно тех же взглядов, и вот она считает…
Дельфина еще долго говорила, подробно расхваливая заслуги светской дамы, у которой выдающиеся мужи ищут вдохновения, покуривая сигару и попивая пунш. Разве может Софи найти лучшее применение своему богатству, чем посвятив себя созданию в самом сердце Парижа интеллектуального франко-русского очага?
– Прошу вас, повернитесь, сударыня, – вмешалась портниха. – Теперь рукав вас устраивает?
Софи развернулась на каблуках. В большом наклонном зеркале отразилась немолодая дама с темными волосами, в которых поблескивали серебряные нити, с выпуклым лбом, четко обрисованными бровями, живым взглядом черных глаз, тонким орлиным носом, узким, резко очерченным подбородком, решительно сжатым и вместе с тем женственным ртом. Темно-лиловое платье, наметанное крупными белыми стежками, плотно облегало грудь и пышно расходилось книзу.
– Да, все очень хорошо, – сказала она.
И подумала: «А в самом деле, отчего бы не занять подобающее место в парижском обществе? Почему бы не попытаться объяснить французам, что такое Россия? Денег, которые я получу от продажи Каштановки, мне вполне хватит на то, чтобы устраивать большие приемы. Я заставлю к себе прислушаться. От меня наконец-то будет хоть какая-то польза!» Но тут, словно споткнувшись, резко оборвала свои рассуждения. Снова с разбегу наткнулась, как на осязаемое препятствие, на мысль о том, что надо продать Каштановку. Уступить чужим людям эту полную воспоминаний землю, торговаться о цене мужиков: столько-то за голову, будто это скот, – достанет ли у нее на это сил? «Тем не менее придется через все это пройти, – сказала она себе. – Со смертью Сережи ничего не изменилось. Мне нечего больше делать в этой стране, с этими крепостными. Они меня не любят, они мне это доказали. А я уже не чувствую в себе сил заниматься ими, как прежде, независимо от того, освободят их или нет. Слишком поздно пала преграда. Нельзя разогреть угасшую страсть. Если бы мой сын остался жить, мне было бы кому оставить это имение в наследство. А так – что ждет Каштановку, когда меня не станет? Некому прийти мне на смену. Как это страшно! Ах, скорее, скорее бы все это закончилось, чтобы мне больше никогда не слышать о Каштановке!» Она наклонилась к Дельфине, наблюдавшей за ней из глубины своего кресла, и тихонько проговорила:
– Вы смотрите далеко вперед! Но может быть, вы и правы! Мне хотелось бы здесь, во Франции, служить сближению двух народов, хорошо мне знакомых! Особенно теперь, после такой кровавой войны! Мы еще поговорим об этом после моего возвращения из поездки…
Дельфина вскочила и схватила ее за руки, вскричав:
– Я так рада видеть вас снова такой, решительной и здравомыслящей, полной веры в будущее! Это платье удивительно вам идет!
Лицо портнихи просияло: наконец-то заговорили на понятном ей языке! Она предложила добавить внизу оборку – совсем, совсем легкую! И между тремя женщинами завязался оживленный разговор.
* * *
Лихорадочное возбуждение, охватившее Россию в ожидании празднеств по случаю коронации, казалось, мало-помалу, распространилось и на Францию. Парижские газеты с удовольствием рассказывали о приготовлениях к этим удивительным дням, о том, как роскошно убрана Москва, о предполагаемом составе процессии, объясняли смысл некоторых православных обрядов. Те же самые газетчики, которые совсем недавно призывали к беспощадной войне с варварами, теперь умилялись живописности нравов этого великого народа и взахлеб расхваливали благородные качества Александра II. Граф де Морни должен был лично возглавить французскую делегацию. Говорили, что в Санкт-Петербурге весьма и весьма прочувствовали оказанную честь.
На следующий день после коронования Софи прочитала во «Всемирном вестнике» сообщение, которое глубоко ее тронуло. Среди положений манифеста, обнародованного новым царем по случаю его восшествия на престол, корреспондент газеты отметил следующее: «Полное помилование 31 заговорщика 1825 года – тех, кто еще оставался в сибирской ссылке». Таким образом, наказание декабристов наконец закончилось! После тридцати лет каторжных работ и ссылки они получат право вернуться в те места, где протекла их счастливая юность. Софи несколько раз перечла строки, набранные мелким шрифтом, и ее глаза наполнились слезами при воспоминании о друзьях.
Вскоре после этого она получила письмо от Маши Францевой, в котором известие подтверждалось:
«Мы здесь, в Сибири, еще ничего не знали. Но Миша, сын Волконских, был в Москве во время коронации. Именно ему император, проявив душевную тонкость, поручил передать декабристам весть о помиловании. Он сорвался с места, словно обезумев, и проделал весь длинный путь всего-навсего за две недели. Добравшись до дома отца, Миша едва стоял на ногах и от усталости потерял голос. Можете себе представить радость наших друзей! Радость, которая, впрочем, очень скоро омрачилась печалью. В их преклонные годы нелегко менять привычки. И вот теперь они готовятся покинуть знакомые им края ради неведомой родины – неохотно!.. Впрочем, им запрещено жить в Москве и Санкт-Петербурге. В газетах пишут о помиловании 31 изгнанника, однако на деле их осталось всего 19. Те, у кого есть дети, радуются, думая о семье, тому, что им возвращены честь и свобода. Однако все прочие, скажу вам по секрету, охотно обошлись бы без этого запоздалого проявления царского милосердия. Они чувствуют себя нравственно обязанными принять оказанную им милость и плачут, когда я говорю с ними об отъезде. Мне и самой тоже очень грустно. Что со мной станется, когда все они будут далеко?.. Более недавние и более трагические события уже отодвинули их историю на второй план. После Крымской войны и ее жестоких последствий прошлое, которым мы так дорожим, отодвинулось на целый век! Как-то вы прожили эти страшные годы? Какие чувства питают к нам сегодня французы?..»
Софи со всею пылкостью отозвалась на это послание. Написала она и Полине Анненковой, и Марии Волконской, поздравляя их со скорым возвращением в Россию. Перед тем, как запечатать последний конверт, она вдруг задумалась, уронив руки и устремив взгляд куда-то вдаль. Лампа под стеклянным колпаком освещала доску секретера. За темными окнами завывал осенний ветер. Софи подсчитала, что до отъезда осталось девять дней. На этот раз она решила ехать другим путем. По железной дороге она через Кельн и Берлин доберется от Парижа до Штеттина, а в Штеттине сядет на пароход, идущий в Санкт-Петербург. По словам людей знающих, этот путь был самым удобным и разумным. На то, чтобы уладить в Пскове свои дела, ей потребуется не больше месяца. И какую же легкость она почувствует, избавившись от Каштановки! Софи вновь принялась обдумывать перемены, которые решила произвести в своем доме на улице Гренель. Рядом с большой, обставленной по-старинному гостиной она устроит будуар в современном вкусе, со стегаными креслами, настенным фарфоровым фонтаном, диваном, подушками с помпонами, тяжелыми занавесями с бахромой… Она уже выбрала цвета, которые будут преобладать в отделке: розовый и жемчужно-серый. Говорят, это любимые цвета императрицы… Но не будет ли это выглядеть безвкусно? Мелкие заботы вихрем кружились в голове Софи. Внезапно она представила себе, как принимает здесь, в своем парижском доме, Фонвизиных, Анненковых, Волконских, всех своих сибирских друзей. Они печально глядели на нее и ее не понимали. Ей вспомнилась фраза из Библии, которую в прежние времена иные декабристы охотно цитировали: «Свет праведных весело горит; светильник же нечестивых угасает».[40] Светильник нечестивых угас со смертью царя. Но где же веселье праведных? Они слишком стары для того, чтобы возвеселиться; они все потеряли из-за идеи, и другие, после них, тоже потеряют все – и напрасно, напрасно! Воздух полон умершими великими мечтами, неудавшимися благородными замыслами. Но, может быть, это упорное желание изменить облик мира и есть неотъемлемый признак человека в исполинской фантасмагории, где каждое следующее поколение перечеркивает, забывает предшествующее и все всегда надо начинать заново? Может быть, потребность воспылать страстью пересиливает потребность быть счастливым? Может быть, загубленной бывает лишь та жизнь, которую проживают с осторожностью? Никто не имеет права жаловаться, пока видит перед собой открытый путь. Усилие, независимо от того, увенчается ли оно успехом, вознаграждает того, кто его совершает. И, если это действительно так, кто может утверждать, будто декабристы сражались напрасно, будто Николаю жизнь не удалась? Взволнованная всеми этими противоречивыми мыслями, Софи встала, выдвинула ящик комода, вытащила оттуда старые письма, медальон с портретом, и в ее душе ожили нежные воспоминания.
…В гостиную входит молодой офицер вражеской армии. Высокий, светловолосый, на загорелом лице сверкают белые зубы. Смотрит на нее почтительно, восторженно. От тех прекрасных лет осталось так мало – тающий след наподобие того, что прочерчивает в небе брошенный мальчишкой камень. Софи прижала руки к груди. Где-то под ветром захлопали ставни. И ей вспомнились иные ночи в Каштановке, яростный шум деревьев вокруг дома, черные ели под снегом вдоль аллеи, бубенцы тройки вдали… Радостные голоса кричат: «Барыня! Барыня! Кто-то едет!..» Давным-давно никто ее не называет барыней.
В дверь постучали. Явилась Валентина – улыбающаяся, с чашкой бульона на подносе. Софи знаком ее подозвала. Все в ее жизни теперь так покойно, безмятежно! Неужели и впрямь битвам настал конец?
* * *
Как ни отговаривала Софи Дельфину, та пожелала непременно проводить подругу до Северного вокзала. Прибыв за три четверти часа до отхода поезда, дамы устроились в зале ожидания для пассажиров первых классов и теперь молча сидели бок о бок, выпрямившись, раскинув широкие юбки. Вечерело. От нескольких высоко подвешенных ламп падал белый газовый свет. Дверь поминутно распахивалась, впуская все новых путешественников. Господа в высоких черных цилиндрах, дамы, закутанные в пыльники, принаряженные дети, грумы в сапогах с отворотами и фуражках с галунами, волокущие портпледы и корзины с провизией на всю семью. Разместив свой выводок на скамейках, мужчины собирались кучками, чтобы спокойно покурить и поболтать у двух монументальных каминов, придававших залу ожидания вид ренессансного замка. Повсюду, куда ни глянь, кованое железо, резное дерево и искусственный мрамор. За стеклянной стеной двигались яростно пыхтевшие, окутанные паром поезда. Пол дрожал, словно на мельнице. Каждый раз, как слышался свисток, женщины испуганно вздрагивали. Дельфина держала у лица платочек – очень уж сильный здесь стоял запах угля. Когда ждать оставалось всего-навсего двадцать пять минут, она снова взялась повторять Софи советы, продиктованные дружескими чувствами и жизненным опытом.
Железнодорожный служащий, подойдя к ним, сказал, что пора идти в вагон. Дамы вышли и смешались с толпой на платформе. Здесь уже не оставалось никакого различия между классами. Головы ошалело поворачивались все разом в одну сторону, как катятся яблоки из опрокинутой корзины. При свете газовых рожков Софи разглядела цепочку вагонов, у которых рабочие проверяли колеса, дымящий локомотив. Кто-то прокричал в громкоговоритель:
– Пассажиры на Кельн, Берлин, Штеттин!..
По наклонной стеклянной крыше стекали струи дождя. Порыв ветра ударил в лицо обеим женщинам. Впереди шел носильщик с вещами. Он помог Софи войти в вагон. Кринолин мешал ей, она с трудом влезла на подножку. Добравшись до купе, тотчас выглянула наружу. Дельфина стояла на перроне, пряча руки в меховую муфту. Ее напудренное, высохшее, как у мумии, лицо выглядывало из капора, сплошь покрытого сиреневыми и лимонными бантами. Она выглядела столетней старухой!
– Обещайте мне, что очень скоро вернетесь, – попросила она.
– Ну, конечно!
– Вы ведь знаете, что двадцать пятого ноября я устраиваю музыкальный вечер!
– Я не позволю себе об этом забыть!
– Значит, до скорой встречи!
– До скорой встречи!..
Они улыбались друг другу, тихонько поводили из стороны в сторону затянутыми в перчатки руками, однако поезд все медлил у перрона, никак не отходил. Минутная стрелка медленно ползла по циферблату часов, висевших над западной стороной прохода. Наконец раздался пронзительный свисток. Вагоны дрогнули, качнулись, стукнулись, увлекаемые слепой силой. Перед Софи медленно поплыли незнакомые лица. Она поискала глазами Дельфину, которая уже удалялась, уменьшалась, взмахивая крошечным платочком. Вокруг кричали:
– До свиданья! До свиданья! Счастливого пути! До скорой встречи!
– До скорой встречи! – в последний раз крикнула и Софи.
Но в глубине души она уже знала, что ей не хватит мужества продать своих крестьян и что она до конца своих дней будет жить в Каштановке.
Примечания
1
Гудсон Лоу– губернатор острова Святой Елены, которому долгое время приписывали исключительную ненависть к сосланному туда Наполеону. (Примеч. перев.)

2
Господарь – титул правителей Дунайских княжеств Молдовы и Валахии XIV–XIX веков, употребляемый в молдавских документах, написанных на русском языке в XVIII–XIX веках, а также в русской исторической литературе. (Примеч. перев.)

3
Паша, по Брокгаузу и Ефрону, – титул высших чиновников и генералов в Турции, сераскир, – начальник действующих войск. (Примеч. перев.)

4
Псалтырь: 46,9. (Примеч. перев.)

5
Псалтырь: 33: 2,5, 5.

6
Сажень (русская мера длины) равнялась трем аршинам, или семи футам, а если в метрической системе, то 2,1336 метра.

7
Лавинский, Александр Степанович (1776–1844) – восточносибирский генерал-губернатор с 1822 по 1833 г. Освобожден от должности с назначением в Государственный совет. (Примеч. перев.)

8
Король Карл Х в августе 1829 г. распустил сравнительно либеральный кабинет, поставив во главе нового, консервативного князя Полиньяка.

9
Луи-Филипп – французский король в 1830–1848 гг. Из младшей (Орлеанской) ветви династии Бурбонов. Во время Великой французской революции вслед за своим отцом – герцогом Филиппом Орлеанским отрекся от титула герцога Шартрского и принял фамилию Эгалите (равенство). В 1792 г. в составе французских революционных войск участвовал в победоносных сражениях с 1-й антифранцузской коалицией при Вальми и Жемаппе.

10
Делать на караул (воен. устар.) – отдавать честь ружьем (особый воинский ружейный прием). (Примеч. перев.)

11
Мари Жозеф Поль Ив Рок Жильбер дю Мотье маркиз де Лафайет (1757–1834) – французский политический деятель, в период Великой французской революции – лидер конституционалистов. Именно его проект был положен Учредительным собранием в основу «Декларации прав человека и гражданина». (Примеч. перев.)

12
Вот первые впечатления о тюрьме многократно поминаемой в романе Александрины Муравьевой (из письма отцу от 1 октября 1830 года): «Мы в Петровском и в условиях в тысячу раз худших, нежели в Чите. Во-первых, тюрьма выстроена на болоте, во-вторых, здание не успело просохнуть, в-третьих, хотя печь и топят два раза в день, но она не дает тепла, и это в сентябре, в-четвертых, здесь темно: искусственный свет необходим днем и ночью, за отсутствием окон нельзя проветривать комнаты». (Примеч. перев.)

13
Из рапорта С.Р. Лепарского государю: «Находя теперь по размещении их в Петровском Заводе во вновь построенной полуказарме комнаты столь темными, что даже в ясные дни не только невозможно заниматься каким ни есть рукоделием, но и чтением книг, что было им в Читинском остроге мною предоставлено; а ныне с новым перемещением как они всего того лишены, то я опасаюсь худших последствий для их здоровья, и особенно для тех, которые, получив от природы меланхолическое расположение, быв больше в своем положении стесненными, могут подвергнуться от всегдашней в комнатах темноты не только гипохондрическим болезням, но иногда и лишению ума». Далее Лепарский спрашивает: «Не дозволено ли мне будет в предупреждение сказанных случаев приказать сделать с наружной стены по одному окошку на каждую комнату?» Рапорт Лепарского рассмотрели 19 ноября 1830 года и решили внести изменения… Летом 1831 года завершили строительные работы, штукатурку комнат, прорубили небольшие окна, тюрьму снаружи обшили тесом. По словам декабриста Якушкина, в тюрьме стало несравненно лучше прежнего. (Из газеты «Забайкальский рабочий» № 112 от 8 июня 2006 г.) (Примеч. перев.)

14
Бланджини, или Бланжини, Джузеппе Марко Мария Феличе (1781–1841) – французский композитор и преподаватель пения, по происхождению итальянец. (Примеч. перев.)

15
Дибич-Забалканский, Иван Иванович (1785–1831) – русский военный деятель, генерал-фельдмаршал. Вызванный царем из Берлина, Дибич обещал подавить восстание одним ударом; но обещание это осталось неисполненным, несмотря на то что случай к тому представился после сражения под Гроховом. Кампания затянулась на 7 месяцев. После разгрома поляков при Остролеаке оставалось только взятием Варшавы окончить войну, но в ночь на 29 мая в с. Клешеве, близ Пултуска, фельдмаршал скончался от холеры. (Примеч. перев.)

16
Паскевич, Иван Федорович (1782–1856) – русский военный деятель. Участвовал в Русско-турецкой войне 1806–1812 годов, которую завершил в чине генерал-майора с золотой саблей за храбрость, орденом Св. Георгия 4-й степени, в ходе военных действий получил пулевое ранение в голову, но в условиях вторжения Наполеона продолжил службу. Во время Отечественной войны и заграничных походов был участником важнейших сражений, проявил храбрость (при Бородине под ним убили двух лошадей), трудоспособность и ревность к службе, командовал дивизией при взятии Парижа. В 1817—1821годах состоял при великом князе Михаиле Павловиче и командовал пехотной дивизией, где проходил военную практику Николай I, называвший Паскевича «отцом-командиром». В 1825-м произведен в генерал-адъютанты, назначен членом Верховного суда по делу декабристов, а в 1826-м был отправлен на Кавказ командовать войсками вместе с А.П.Ермоловым. (Примеч. перев.)

17
Любопытно, что в Петровском Заводе местные жители называли улицу, где выстроили себе дома жены декабристов, не Дамской, как было в Чите, а Барской или Княжеской. См.: Павлюченко Э.А. Женщины в русском освободительном движении от Марии Волконской до Веры Фигнер. М., Мысль, 1988.

18
В России того времени существовали крепостные помещичьи и государственные (приписанные к казне). Государственные крепостные платили подушную подать, отбывали натуральную земскую и рекрутскую повинности, не могли никуда уехать, т. к. были прикреплены к определенному месту общинной круговой порукой и паспортной системой. Некоторые государственные крепостные были приписаны к лесному ведомству, другие – к адмиралтейству, часть – к казенным и частным заводам.

19
Нет слаще парижского поцелуя! (фр.)

20
Хамар-Дабан (в переводе с бурятского хребет-нос, ореховый перевал) – это название горной страны у Байкала, а Мертвый Култук, кстати, название залива Каспийского мора на территории Казахстана… (Примеч. перев.)

21
Заменила книгу некоего Сафронова без инициалов с примерно тем же названием этой книгой, ибо занимавшихся декабристами Сафроновых, Софроновых, Сафоновых и пр. вагон и маленькая тележка, но именно такой работы нет ни у одного.

22
Бедный дровосек, заваленный срезанными ветками… (фр.)

23
Кончина исцелит от всего, /Но мы не будем спешить:/Лучше страдать, чем умереть,/Вот девиз человека (фр.).

24
Редуте, Пьер-Жозеф (1759–1840) – бельгийский акварелист и гравер, прозванный «Цветочным Рафаэлем». (Примеч. перев.)

25
Имеется в виду Жак-Анж Габриэль (1698–1782), наиболее известный представитель династии архитекторов; помимо переустройства площади Согласия (бывшая площадь Людовика XV), прославился строительством Оперы и Малого Трианона в Версале, Военной школы в Париже. (Примеч. перев.)

26
Ролан, Манон (1754–1793) – жена французского политического деятеля Жана-Мари Ролана де ла Платьер, женщина большого ума и весьма образованная, увлекалась литературой и искусствами, по убеждениям – непоколебимая республиканка. Держала в Париже знаменитый салон, который посещали главным образом жирондисты. Ненависть монтаньяров отправила ее на эшафот, куда она взошла, произнеся перед смертью знаменитую фразу: «О Свобода! Сколько преступлений совершается слугами во имя твое». Оставила интересные мемуары. (Примеч. перев.; по материалам словаря Larousse.)

27
2 декабря 1853 года Луи-Наполеон был провозглашен французским императором. (Примеч. перев.)

28
Герцен А.И. Полн. собр. соч. и писем / Под ред. Лемке Б. М., 1919. Т. 4. С. 445–450.

29
Робер Макер – беглый каторжник, персонаж мелодрамы «Постоялый двор Адре» Антье, Сент-Амана и Полианта (1823). В 1834 г. Фредерик Леметр, игравший эту роль, воплотил новый вариант образа Робера Макера – крупного бандита и афериста в одноименной комедии, написанной им в соавторстве с Сент-Аманом, Оверне, Антье и Алуа. Робером Макером, натянувшим на себя корону, назвал Луи-Наполеона Виктор Гюго. (Примеч. перев.)

30
До 1870 года Имперским театральным цирком назывался театр Шатле. Его спектакли стали уже не совсем цирковыми, но еще не превратились в полностью театральные. Это были массовые представления с участием «более или менее дрессированных лошадей, слонов и прочих животных». (Примеч. перев., по материалам сайта «Галопом по Европам».)

31
В 1830 г. началась французская колонизация Алжира. Лучшие земли страны стали заселять европейские колонисты. В 1848 году Алжир был объявлен территорией Франции, разделен на департаменты, во главе которых стояли префекты, высшей властью в стране наделили французского генерал-губернатора. (Примеч. перев.)

32
То же, что фаворит; миньонами называли фаворитов короля Генриха III. (Примеч. перев.)

33
Киселев, Николай Дмитриевич (1800–1869) – дипломат. С 1844 по 1854 г. был сначала посланником, а затем полномочным послом в Париже. Натянутые отношения перед Восточной войной заставили его выехать из Франции. В 1856–1864 гг. он был послом при папском дворе, а с 1864 г. до самой смерти – при короле Италии. (Примеч. перев.; по материалам сайта «Русский князь».)

34
Обычай был действительно северным: традиция украшать рождественскую елку пришла из Германии и скандинавских стран. Вот только в России этот обычай начал распространяться повсеместно как раз тогда, когда Софи оттуда уехала: в середине XIX века – сначала в Петербурге, затем в провинции. Софи, которая провела много лет в далекой ссылке, вряд ли могла вспоминать силуэт елки за каждым окном. (Примеч. перев.)

35
Дюпанлу, Феликс Антон (1802–1878) – французский проповедник и писатель, профессор Сорбонны, директор парижской семинарии св. Николая; с 1849 г. – епископ Орлеанский (позже – архиепископ); член Французской академии, усердный сотрудник клерикальных газет; один из главных авторов закона 1850 г. о народном образовании. Был противником светского и обязательного начального обучения, распространения светских женских среднеучебных заведений. (Примеч. перев.)

36
Винтерхальтер, Франц Ксавер (1805 или 1806–1873) – немецкий живописец, придворный художник императорской четы. (Примеч. перев.)

37
Сансон, Жозеф Исидор (1793–1871) – актер театров Одеон и Комеди Франсез, с 1843 г. – пайщик Комеди Франсез (Французского Театра). (Примеч. перев.)

38
Казимир (фр. сasimir) – вышедший из употребления сорт полушерстяной ткани. (Примеч. перев.)

39
Жозеф Бара (1779–1893) – мальчик, прославившийся своим героизмом. Когда, сражаясь в республиканской армии под началом генерала Демарра, он попал в засаду и его заставляли крикнуть: «Да здравствует король!», он закричал: «Да здравствует Республика!» – и упал, сраженный пулями. Конвент объявил, что бюст героического мальчика поместят в Пантеон, а гравюра, прославляющая его подвиг, будет разослана во все начальные школы. (Примеч. перев.)

0


Вы здесь » Декабристы » ЛИТЕРАТУРА » Анри Труайя. "Свет праведных". Том 2.