Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » РОДСТВЕННОЕ ОКРУЖЕНИЕ ДЕКАБРИСТОВ » Александа Осиповна Смирнова-Россет.


Александа Осиповна Смирнова-Россет.

Сообщений 1 страница 10 из 17

1

АЛЕКСАНДРА ОСИПОВНА СМИРНОВА-РОССЕТ

http://sd.uploads.ru/i4oAJ.jpg
О.А. Кипренский. Портрет А.О. Смирновой-Россет. 1830 г.

История жизни

Смирнова-Россет Александра Осиповна
21 марта 1809 года - 7 июня 1882 года

Оживленная, раскрасневшаяся, с румянцем на смуглых щеках, в розовом платье, с горящими черными глазами, кокетливо уложенными волосами, а главное, с насмешливым, шаловливым взглядом и крайне острым язычком - таков портрет одной из самых замечательных женщин XIX века.
Этому портрету соответствует характеристика, оставленная в альбоме А.О. Россет графиней Юлией Павловной Строгановой. Эта богатая и знатная дама в то время была уже в летах и вполне искушена в делах двора. «Миловидная и изящная, грациозная и пикантная. Улыбаясь, ею восторгаются, улыбаясь, попадают под ее очарование. Ее ум все как бы шутит, но в высшей степени наблюдателен. Она все видит, и каждое ее замечание носит характер легкой эпиграммы, основанной на глубине созерцания... Она слишком восприимчива, чувствительна и поэтому иногда неровна, но и этот легкий недостаток придает ей больше прелести, т.к. интересно узнать, что на время омрачило это хорошенькое чело. У нее своеобразный и замечательный анализирующий ум. Можно сказать, что ее воображение - своего рода калейдоскоп, т.к. из самых мелких обрывков она умеет составить блестящее увлекательное целое... Бывают минуты, когда ее живое, умненькое личико так и сияет. Она вкладывает ум во все, что делает, даже в самые банальные занятия».
Какая вселенная в этой малышке! Но главное все-таки тонкость ума и восприимчивость. Оттого становится понятным, что многие «лучшие», то есть самые интересные мужчины того времени, чувствовали себя хорошо в ее обществе, им было интересно с этой женщиной, она умела увлечь их беседой, красотой, наблюдательностью, многим... Это были Жуковский, Пушкин, Вяземский. Да и другие.
Ее дебют при дворе совпал с первыми месяцами царствования Николая I. Император иногда говорил ей: «Александра Осиповна, я начал царствовать над Россией незадолго перед тем, как вы начали царствовать над русскими поэтами».
Ее внешностью любовались многие. Дочь вспоминала: «Мать моя была гораздо меньше ростом, брюнетка, с классическими чертами, с чудесными глазами, очень черными; эти глаза то становились задумчивыми, то вспыхивали огнем, то смотрели смело, серьезно, почти сурово. Многие признавались мне, что она смущала их своими глазами, своим прямым, проницательным взглядом.
У нее были очаровательные черные, со стальным оттенком, волосы, необыкновенно тонкие. Она была отлично сложена, но не с модной точки зрения (она не стягивалась, причесывалась почти всегда очень просто и ненавидела туалет, тряпки и драгоценные украшения), а с классической. У нее было сложение статуи: ноги, затылок, форма головы, руки, профиль, непринужденные движения, походка - все было классическое. Еще недавно одна дама, знавшая мою мать с детства, говорила мне: «Я помню, как ее походка поразила меня даже тогда; ведь я была ребенком. У нее были лебединые движения и так много достоинства в жестах и естественности».
В Записной книжке Вяземский отмечал: «31 мая 1830 года. Ездил в Царское Село, обедал у Жуковского. Вечером у Донны Соль» (так называли друзья Россет в шутку, потому что за нее сватались люди намного ее старше, например, пожилой князь С.М. Голицын. В то время была в моде драма В. Гюго «Эрнани», героиню которой звали донна Соль, и у нее был старый муж).
Царское Село - мир воспоминаний... «4 июня 1830 года шатался около дворца, заходил к Донне Соль...» - снова читаем мы у Вяземского.
Вы - донна Соль, подчас и донна Перец!
Но все нам сладостно и лакомо от вас,
И каждый мыслями и чувствами из нас
Ваш верноподданный и ваш единоверец.
Но всех счастливей будет тот,
Кто к сердцу вашему надежный путь проложит
И радостно сказать вам сможет:
О, донна Сахар! донна Мед!
В то время была мода на прозвища. Ее дочь, весьма почтительная к памяти матери и тщательно собравшая все, что касалось ее жизни, рассказывала: «Моей матери давали много названий: кн. Вяземский звал ее Донна Соль, Madame Фон-Визин и Южная Ласточка. Он же называл ее Notre Dame de bon secours des poetes russes en detresse (наша покровительница русских нуждающихся поэтов - фр.). Мятлев зовет ее Пэри, Колибри. Хомяков - Дева-Роза и Иностранка, Глинка - Инезилья, Вяземский - Madame de Sevigne. В «Онегине» она названа Венерою Невы и буквами R.C. Жуковский называет ее Небесный Дьяволенок, Моя Вечная Принцесса. Каждый давал ей свое прозвище. Когда Пушкин читал ей свои стихи, мать ему сказала: «Мольер читал свои комедии своей служанке Лафоре». Пушкин рассмеялся и с тех пор, шутя, называл ее Славянская Лафора».
Южные звезды! Черные очи!
Неба чужого огни!
Вас ли встречают взоры мои
На небе хладном полночи?
Юга созвездье! Сердце звенит!
Сердце, любуяся вами,
Южною негой, южными снами
Бьется, томится, кипит.
Это Вяземский. Он же написал: «Расцветала в Петербурге одна девица, и все мы более или менее были военнопленными красавицы. Несмотря на свою светскость, она любила русскую поэзию и обладала тонким и верным поэтическим чутьем, она угадывала (более того, она верно понимала) и все высокое, и все смешное... «Прибавьте к этому, в противоположность не лишенному прелести, какую-то южную ленивость, усталость... Она была смесь противоречий, но эти противоречия были, как музыкальное разнозвучие, которое под рукою художника сливается в странное, но увлекательное созвучие».
Она была счастлива в своих друзьях, она наслаждалась и купалась в их любви, для них она приносила из дворца всякие новости, наблюдала и мастерски передавала разные подробности светской жизни, представляла в лицах весь бомонд, слушала и понимала поэзию своих обожателей. Казалось, все в этом мире для нее. Не было только чего-то неуловимого. Натура ищущая, страстная, она была одинока в задаче своей жизни, вернее, не могла понять ее, и оттого часто впадала в меланхолию, депрессию, была болезненна и подолгу лечилась за границей, мучила своих обожателей порой циничным отношением, холодом и равнодушием.
В январе 1832 года она вышла замуж. И не за поэта. За чиновника Н.М. Смирнова, симпатичного, увлеченного живописью богатого помещика. Пушкин заехал перед свадьбой поздравить. Состоялся знаменательный диалог, может быть, определивший ее жизнь:
«… Но я рассчитываю, что буду приглашен на свадьбу в качестве поверенного Смирнова и друга его невесты. Я отвечала, что он рожден приглашенным. После этого он мне сказал: «Я одобряю ваше решение и пророчу вам, что муж ваш уподобится генералу Татьяны, он будет очень вами гордиться». Я возразила: «С некоторой разницей, однако, так как Татьяна не любила своего генерала, она любила Онегина, который пренебрег ею». Пушкин рассмеялся и отвечал: «Это исторически верно, но теперь я должен вам признаться: когда Смирнов приехал из Лондона, я говорил ему о вас и сказал, что он найдет в Петербурге южные очи, каких он не видал в Италии». Я прервала Пушкина, сказав ему: «С каких это пор вы говорите мне комплименты, что это за новая фантазия?» Он отвечал: «Это не комплимент, это истина, и я ее уже высказал в стихах, равно как и Хомяков; вот влюблен-то в вас был человек! Но слушайте до конца. Я сказал Смирнову, что, по моему мнению, вы Татьяна». Я спросила, в чем я похожа на Татьяну? Он продолжал свою речь: «В сущности, вы не любите ни света, ни двора, вы предпочитаете жизнь домашнюю, она более соответствует вашим вкусам. Меня крайне поразила одна вещь: когда вы видели Гоголя в первый раз, вы были совсем взволнованы, говоря о вашем детстве, о жизни, до такой степени не похожей на ту, которой вы живете, и я сказал себе, что вы сумели бы быть счастливой даже в деревне, только вам потребовалось бы несколько умных людей для беседы с вами и множество книг. Вы умнее Татьяны, но вы всегда предпочитаете качества сердца качествам ума, я вас много изучал, но со вчерашнего дня я вас хорошо знаю. Я знаю также всех тех, кому вы отказали, это были так называемые выдающиеся партии: С.Ж., И.В., И.М., А.Д., С.П., кн. О… И много других хороших партий. M-me Карамзина мне часто об этом говорила, она вас очень любит и очень любит Смирнова, она знала его родителей. Я вас очень уважаю за то, что вы отказывали блестящим женихам, потому что вы не имели к ним симпатии и слишком прямодушны, чтобы лгать. Вообще люди женятся так легкомысленно, забывая, что это на всю жизнь. Поверьте мне, я не разыгрываю проповедника, я на это не имею никакого права. Но, в качестве друга и с глазу на глаз, я позволяю себе высказать вам это, со всею искренностью и откровенностью. Я уважаю Смирнова, это джентльмен, у него много сердца и деликатности, и я очень доволен вашим решением. Оно заставило себя ждать, он был в отчаянии, а я ему говорил, что великое счастье напасть на женщину, которая выходит замуж не для того, чтобы чем-нибудь кончить, но чтобы начать жизнь вдвоем». Я была очень тронута всем, что Пушкин мне сказал, я благодарила его за его всегда верную дружбу и сказала ему: «Смирнов вас так любит... Он к вам питает особые чувства, у него к вам какая-то нежность. Он также гордится вами из патриотизма». Мне показалось, что Пушкин был этим доволен. Затем он мне сказал: «Вы по-прежнему будете вести свои заметки, обещайте мне это, и когда мы состаримся, мы перечтем их вместе».
Смирнов действительно оказался генералом при Татьяне. Через 4 года к ней пришла большая любовь к Н. Киселеву, которая длилась многие годы. И снова предметом ее любви оказался не человек искусства, а дипломат, бывший соученик Н.М. Языкова по Дерптскому университету, знакомый Вяземского, Пушкина, Грибоедова, Мицкевича. Тот самый Киселев, которым увлечена была в 1828 году Аннет Оленина и хотела выйти за него замуж, после отказа Пушкину.
«Но я другому отдана и буду век ему верна»... О муже в дневнике она напишет горько-правильное: «Супружеский союз так свят, что, несмотря на взаимные ошибки, прощают друг другу и заключают жизнь мирно и свято». Опять Татьяна. Но и (Жуковскому): «Не лучше ли одиночество, чем вдвоем одиночествовать». Но и (Гоголю): «Мне трудно, очень трудно. Мы думаем и чувствуем совсем иначе; он на одном полюсе, я на другом».
После замужества А.О. Смирнова поселилась в Петербурге, в доме № 48 по Литейному проспекту и стремилась сделать свой дом достойным друзей, создав в нем атмосферу литературно-художественного салона. Описывая свой первый обед, на который собрались ее друзья Пушкин, Жуковский, Крылов, В.Ф. Одоевский, Вяземский, Плетнев, братья Вильегорские, она с гордостью отмечает, что угодила даже такому общепризнанному гастроному, как Михаил Юрьевич Вильегорский.
Пушкин знал хозяина дома давно. Он любил рассматривать его коллекцию картин и великолепную библиотеку, поговорить о Байроне, об Англии и об Италии, в которой Смирнов как дипломат прожил шесть лет. «Смирнов мне очень нравится, - говорил Пушкин. - Он вполне европеец, но сумел при этом остаться вполне русским».
Александра Осиповна любила вспоминать, что однажды у Карамзиных она танцевала с Пушкиным мазурку: «Мы разговорились, и он мне сказал: «Как вы хорошо говорите по-русски». - «Еще бы, в институте (она воспитывалась в Екатерининском институте как сирота и получила по окончании «второй шифр») всегда говорили по-русски. Нас наказывали, когда мы в дежурный день говорили по-французски, а на немецкий махнули рукой... Плетнев (П.А. Плетнев преподавал в институте русскую словесность) нам читал вашего «Евгения Онегина», мы были в восторге, но когда он сказал: «Панталоны, фрак, жилет», мы сказали: «Какой, однако, Пушкин индеса (непристойный – фр.)». Поэт, выслушав этот рассказ, разразился громким веселым смехом».
Смирнов разделял любовь своей жены к литераторам, и позднее у них бывали Гоголь, Хомяков, Лермонтов, И. Аксаков, Белинский, А. Тургенев и многие другие, это были дружеские литературные обеды. «Пугачевский бунт», в рукописи, был прочитан однажды после такого обеда. За столом говорили, спорили; кончалось всегда тем, что Пушкин говорил один и всегда имел последнее слово. Его живость, изворотливость, веселость восхищали Жуковского, который, впрочем, не всегда с ним соглашался.
Пушкин рисовал ее на полях рукописи «Медного всадника». Внешность этой женщины столь своеобразна и неповторима, что ее трудно спутать с кем-то другим. По отцу в ней есть французская кровь, по материнской линии - восточная (бабушка Смирновой княгиня Б.Е. Цицианова - грузинка). От отца унаследованы французская живость, восприимчивость ко всему и остроумие, от Лореров, немцев, предков матери по отцу, - любовь к порядку и вкус к музыке, от грузинских предков - неторопливость, пламенное воображение, глубокое религиозное чувство, восточная красота и непринужденность в обращении.
В тревоге пестрой и бесплодной
Большого света и двора
Я сохранила взгляд холодный,
Простое сердце, ум свободный,
И правды пламень благородный,
И как дитя была добра;
Смеялась над толпою вздорной,
Судила здраво и светло,
И шутки злости самой черной
Писала прямо набело,
- так определил ее Пушкин, относившийся к ней покровительственно и с любовью, ценивший в ней ту живость и ум, которыми редко блистали женщины, окружавшие его. Заметим, что в этом стихотворении Пушкин говорит в первую очередь о характере своей любимицы, а не о ее внешних достоинствах.
«В 1832 году Александр Сергеевич приходил всякий день почти ко мне, так же и в день рождения моего принес мне альбом и сказал: «Вы так хорошо рассказываете, что должны писать свои записки» - и на первом листе написал стихи: «В тревоге пестрой и бесплодной». Почерк у него был великолепный, чрезвычайно четкий и твердый».
А еще его восхищало ее природное кокетство и то, что все вокруг увлекались ею:
Черноокая Россети
В самовластной красоте
Все сердца пленила эти,
Те, те, те и те, те, те.
Он, так любивший Кавказ, сам пленник южной крови, всегда замечал внутреннюю содержательную красоту ее южных глаз:
И можно с южными звездами
Сравнить, особенно стихами,
Ее черкесские глаза.
«...Скажи этой южной ласточке, смугло-румяной красоте нашей...» - так нежно-ласково пишет о ней Пушкин. Для него она была и интересным собеседником, и живым почтальоном-посредником с царской семьей.
В архиве Аксаковых хранился конверт, на котором рукой императора Николая Первого написано: «Александре Осиповне Россет в собственные руки». На обратной стороне рукой Александры Осиповны написано: «Всем известно, что Имп. Н. Павлович вызвался быть цензором Пушкина. Он сошел вниз к Им-це и сказал мне, - вы хорошо знаете свой родной язык. Я прочел главу «Онегина» и сделал замечания; я вам ее пришлю, прочтите ее и скажите, верны ли мои замечания. Вы можете сказать Пушкину, что я давал вам ее прочесть. Он прислал мне его рукопись в паре с камердинером. Год не помню. А. Смирнова, рожд. Россет».
Вся царская семья хорошо относилась к Россет, а император был с ней не раз откровенен более, чем с фрейлиной. Как-то в 1845 году он признавался ей, измученный необходимостью бороться с трудностями и кризисными состояниями власти: «Вот уже скоро двадцать лет я сижу на этом прекрасном местечке. Часто случаются такие дни, что смотря на небо, говорю, зачем я не там? Я так устал». Мало кому мог этот сильный человек признаться в своих мучительных мыслях и своей минутной слабости.
Особенно хорошо ей было с друзьями еще до замужества в Царском Селе. Для фрейлин были отведены квартиры в Камероновской галерее, над озером. Пушкин и Жуковский часто заходили туда повидать Россет, если не заставали, то запросто болтали с горничными. По утрам фрейлины были обычно свободны от дежурств, и Россет заглядывала на квартиру Пушкина или Жуковского. В своих отрывистых, разрозненных воспоминаниях она писала: «Наталья Николаевна сидела обыкновенно за книгой внизу. Пушкина кабинет был наверху, и он тотчас зазывал к себе. Кабинет поэта был в порядке. На большом круглом столе перед диваном находились бумаги и тетради, часто не сшитые. Простая чернильница и перья; на столике графин с водой, мед и банка с крыжовником, его любимым вареньем. Он привык в Кишеневе к дульчецам. Волоса его обыкновенно еще были мокрые после утреннего купанья и вились на висках; книги лежали на полу и на всех полках. В этой простой комнате без гардин была невыносимая жара, но он любил это, сидел в сюртуке без галстука. Тут он писал, ходил по комнате, пил воду, болтал с нами, прибирал всякую чепуху. Иногда читал отрывки своих сказок и очень серьезно спрашивал наше мнение. «Ваша критика, мои милые, лучше всех. Вы просто говорите: этот стих не хорош, мне не нравится». «Вечером я иногда заезжала на дрожках за его женой; иногда и он садился на перекладину верхом и тогда был необыкновенно весел и забавен».
Много позже учитель ее сына, поэт Я. Полонский, записал за ней подробности царскосельской жизни: «По утрам я заходила к Пушкину. Жена так и знала, что я не к ней иду: «Ведь ты не ко мне, а к мужу пришла, ну и иди к нему...» «Конечно, не к тебе. Пошли узнать, можно ли?» «Можно».
«Однажды говорю Пушкину: «Мне очень нравятся ваши стихи «Подъезжая под Ижоры...» «Отчего они вам нравятся?» - спрашивает. «А так, они как будто подбоченились, будто плясать хотят». Пушкин очень смеялся. По его словам, когда сердце бьется от радости, оно: то так, то пятак, то денежки».
Александра Осиповна вспоминала, что Наталья Николаевна ревновала ее к мужу: «Сколько раз я ей говорила: «Что ты ревнуешь? Право, мне все равны, и Жуковский, и Пушкин, и Плетнев. Разве ты не видишь, что ни я не влюблена в него, ни он в меня?» «Я это вижу, говорит, да мне досадно, что ему с тобой весело, а со мной он зевает».
Смирнова чрезвычайно ценила ум Пушкина, его какую-то особую мудрость. Вот что записывает с ее же слов Я. Полонский: «Никого не знала я умнее Пушкина... Ни Жуковский, ни князь Вяземский спорить с ним не могли - бывало, забьет их совершенно. Вяземский, которому очень не хотелось, чтоб Пушкин был его умнее, надуется и уж молчит, а Жуковский смеется – «Ты, брат Пушкин, черт тебя знает, какой ты,- это ведь и чувствую, что вздор говоришь, а переспорить тебя не умею - так ты нас обоих в дураках и записываешь».
Пушкин провожал Смирновых в 1836 году в Европу. Смирнова вспоминает, что поэт высказывал желание спрятаться на отходившем за границу пароходе и бежать в чужие края, его томили тяжелые предчувствия.
Еще в самом начале своей дружбы с Пушкиным Александра Осиповна сумела оценить его тонкую натуру и деликатное отношение к ней. Пожалуй, никто из ее обожателей не понимал ее так тонко-дружески: «Пушкин поднес мне у Карамзиных одну из песен «Евгения Онегина». Скоро выйдет в печати еще одна. Софи Карамзина передала мне, что Пушкин нашел меня очень симпатичной; я польщена, так как и он мне нравится. Я нахожу его добрым и искренним, и он не говорит мне глупостей насчет моих глаз, волос и т.д. Такого рода комплименты не лестны для меня потому, что я не сделала себе глаза или нос!» Пушкин действительно ценил в ней блестящий интеллект и редкостное обаяние натуры, он даже подталкивал ее в развитии, заставлял открывать в себе новые таланты, попросту верил в нее.
Вскоре в Париже Андрей Карамзин принес Смирновым страшную весть: поэт убит. Для нее это была духовная трагедия. В горе читала она строчки письма Вяземского: «Умирая, Пушкин продиктовал записку, кому что он должен: вы там упомянуты. Это единственное его распоряжение. Прощайте».
Смирнов поссорился с некоторыми лицами из посольства, которые смеялись над его утверждением, что Пушкин самый замечательный человек в России. Александра Осиповна писала князю Вяземскому: «Я также была здесь оскорблена, и глубоко оскорблена, как и вы, несправедливостью общества. А потому я о нем не говорю. Я молчу с теми, которые меня не понимают. Воспоминание о нем сохранится во мне недостижимым и чистым». Оттого благодарный отклик в ее душе нашло стихотворение Лермонтова «Смерть поэта», присланное ей в Париж друзьями. В 1837 году, вскоре по возвращении на родину, в салоне Карамзиных Александра Осиповна познакомилась с Лермонтовым. Поэт не раз бывал в новом доме Смирновых на Мойке, у Синего моста.
Удивительно, что все поэты желали с ней сблизиться, быть для нее необходимыми собеседниками. И Лермонтов тоже не избежал этого желания. Ей он посвятил окрашенное нотой грусти стихотворение:
В просторечии невежды
Короче знать я вас желал,
Но эти сладкие надежды
Теперь я вовсе потерял.
Без вас - хочу сказать вам много,
При вас - я слушать вас хочу,
Но молча вы глядите строго,
И я, в смущении, молчу!
Что делать? - речью безыскусной
Ваш ум занять мне не дано...
Все это было бы смешно,
Когда бы не было так грустно.
Лермонтов же описал ее в образе Минской в своей неоконченной повести «Штосс»: «Она была среднего роста, стройна, медленна и ленива в своих движениях, черные, длинные, чудесные волосы оттеняли еще молодое правильное, но бледное лицо, и на этом лице сияла печать мысли».
Долгие, дружески-близкие отношения связывали Александру Осиповну и с Гоголем. В них было что-то такое, что можно было бы назвать чувством, если бы не его и ее осторожность к этому: «Смирнову он любил с увлечением, может быть, потому, что видел в ней кающуюся Магдалину и считал себя спасителем ее души. По моему же простому человеческому смыслу, Гоголь, несмотря на свою духовную высоту и чистоту, на свой строго монашеский образ жизни, сам того не ведая, был несколько неравнодушен к Смирновой, блестящий ум которой и живость были тогда еще очаровательны. Она сама сказала ему один раз: «Послушайте, вы влюблены в меня...» Гоголь осердился, убежал и три дня не ходил к ней... Гоголь просто был ослеплен А.О. Смирновой и, как ни пошло слово, неравнодушен, и она ему раз это сама сказала, и он сего очень испугался и благодарил, что она его предуведомила», - вспоминал С.Т. Аксаков.
Гоголь о ней сказал самые возвышенные слова: «Это перл всех русских женщин, каких мне случалось знать, а мне многих случалось из них знать прекрасных по душе. Но вряд ли кто имеет в себе достаточные силы оценить ее. И сам я, как ни уважал ее всегда и как ни был дружен с ней, но только в одни страждущие минуты и ее, и мои узнал ее. Она являлась истинным утешителем, тогда как вряд ли чье-либо слово могло меня утешить, и, подобно двум близнецам-братьям, бывали сходны наши души между собою».
1840-е годы. Она живет в Калуге, жена губернатора. Смирнов губернаторствует впервые. Неистовый Виссарион Белинский пишет о ней в это время (только представьте себе, что этот суровый демократ расточает похвалы эдакой светской аристократке, кстати говоря, всегда приверженной монархической семье): «Свет не убил в ней ни ума, ни души, а того и другого природа отпустила ей не в обрез. Чудесная, превосходная женщина. Я без ума от нее».
Гоголь был воодушевлен ее ролью жены губернатора, писал ей письма, давал многочисленные советы относительно благотворительной деятельности, административного управления и т.д. Эти письма были положены Гоголем в основу некоторых статей «Выбранных мест из переписки с друзьями». Там есть и статья «Что такое губернаторша», и статья «Женщина в свете». Но ей быстро надоело заниматься благотворительностью и внимать советам. Она была наблюдатель и интерпретатор. Не «делатель».
Наверное, она умела более дружить, чем любить. В ней не хватало какой-то нотки тепла. Но ведь умела она и подарить человеку иллюзию любви и страсти. Когда в нее неистово, безумно влюбился И.С. Аксаков, тогда еще молодой председатель уголовной палаты, она враз сумела охладить его пыл, нарочно показав ему письма к ней, весьма интимные и фривольные, от венценосных особ. А он так превозносил красоту и добродетель Смирновой: «Ее красота, столько раз воспетая поэтами, - не величавая и блестящая красота форм (она была небольшого роста), а южная красота тонких, правильных линий смуглого лица и черных, бодрых, проницательных глаз, вся оживленная блеском острой мысли, ее пытливый, свободный ум и искреннее влечение к интересам высшего строя - искусства, поэзии, знания - скоро создали ей при дворе и в свете исключительное положение».
Ей никогда не хотелось быть в исключительном положении, быть серьезной, скорее хотелось быть интересной собеседницей и шалуньей. Слишком много обманывалась она в жизни. Отец И.С. Аксакова, который знал ее и ранее и, как многие, считал «необыкновенной женщиной», был встревожен серьезным чувством сына, предостерегал его. Она писала отцу, сообщая подробности его «любовной лихорадки»: «Иван Сергеевич все прочие дни меня усердно навещал. Иван Сергеевич не охотник говорить пустяки, а я, признаюсь, до них большая охотница. Бесплодные жалобы на порядок беспорядка общественного мне надоели тоже и тяготят так мою душу, что я с радостью хватаюсь за каждый пустяк. У Ивана Сергеевича еще много жестокости в суждениях, он нелегко примиряется с личностями, потому что он молод и не жил еще. Со временем это изменится непременно, шероховатость пройдет. Вся жизнь учит нас примирению с людьми».
Аксаков, этот русский мальчик, искренний и желающий докопаться до истины и обрести ее, настоящую, обжигается больно и страшно. Он часто ссорится с нею, пытаясь вызвать к жизни ее чувство, пишет стихи:
Вы примиряетесь легко,
Вы снисходительны не в меру,
И вашу мудрость, вашу веру
Теперь я понял глубоко!
Вчера восторженной и шумной
Тревожной речью порицал
Я ваш ответ благоразумный
И примиренье отвергал!
Я был смешон! Признайтесь, вами
Мой странный гнев осмеян был;
Вы гордо думали: «С годами
Остынет юношеский пыл!
И выгод власти и разврата,
Как все мы, будет он искать
. . . . . . . . . . . . .
Но я, к горячему моленью
Прибегнув, Бога смел просить:
Не дай мне опытом и ленью
Тревоги сердца заглушить!
Пошли мне сил и помощь Божью,
Мой дух усталый воскреси,
С житейской мудростью и ложью
От примирения спаси!
Даруй мучительные дни, -
Но от преступного бесстрастья,
Но от покоя сохрани!
. . . . . . . . . . . . .
А вы? Вам в душу недостойно
Начало порчи залегло,
И чувство женское покойно
Развратом тешиться могло!
Пускай досада и волненье
Не возмущают вашу кровь;
Но, право, ваше примиренье -
Не христианская любовь!
И вы к покою и прощенью
Пришли в развитии своем
Не сокрушения путем,
Но... равнодушием и ленью!
А много-много дивных сил
Господь вам в душу положил!
И тяжело, и грустно видеть,
Что вами все соглашено,
Что не способны вы давно
Негодовать и ненавидеть!
Отныне всякий свой порыв
Глубоко в душу затаив,
Я неуместными речами
Покоя вам не возмущу.
Сочувствий ваших не ищу!
Живите счастливо, Бог с вами.
А она расправляется с его чувством шутя, как когда-то с Гоголем, она читает это послание, личное, в кругу их приятелей. Для молодого, еще не умеющего держать удар человека это катастрофа. И тогда он вновь пишет ей - жесткую правду, по его мнению:
...Затем, что я так искренне желал
Увидеть Вас на высоте достойной,
В сиянии чистейшей красоты...
Безумный бред, безумные мечты!
И этот бред горячего стремленья,
Что Вам одним я втайне назначал,
С холодностью рассчитанной движенья
И с дерзостью обидною похвал,
Вы предали толпе на суд бесплодный:
Ей странен был отважный и свободный
Мой искренний, восторженный язык,
И понял я, хоть поздно, в этот миг,
Что ждать нельзя иного мне ответа,
Что дама Вы, блистательная, света!
Конечно, она блистательная дама света, но и не только. Все-таки в ней было много искреннего чувства и души, она была человеком несомненно благородного сердца. Может быть, к этому времени просто уже устала от потерь, от светских разговоров. Время показывало на закат.
После смерти Россет фельдмаршал Барятинский рассказывал ее дочери: «Ваша мать единственная во всем; это личность историческая, со всесторонними способностями. Она сумела бы и царствовать, и управлять, и создавать, и в то же время она вносит и в прозу жизни что-то свое, личное. И все в ней так естественно».
А император Николай I говорил о ней: «это джентльмен», и в его устах это звучало как громадная похвала, этим он хотел отметить рыцарскую черту ее характера.
Поэтически воспетая многими своими поклонниками-поэтами, друзьями и более, нежели друзьями, она оставалась и для них всегда человеком открытого сердца и участия. Жуковский, который когда-то даже подумывал о женитьбе на ней, через всю жизнь пронес к ней доброе чувство, писал:
И я веселой жизнью жил,
Мечтал и о мечтах стихами,
Довольно складно говорил!
. . . . . . . . . . . .
Но молодость, увы, прошла,
И я теперь в любви раскольник!
Россети страшно как мила...
А я не потерял свободы!
И вместо пламенные оды
На блеск живых ее очей
Без всяких нежных комплиментов
Даю, как добрый, без процентов
Взаймы ей тысячу рублей.
Влюбленный в Россети В. Туманский написал стихи для романса о ней:
Любил я очи голубые,
Теперь влюбился в черные.
Те были нежные такие,
А эти непокорные.
. . . . . . . . . . .
Те украшали жизни волны,
Светили мирным счастием,
А эти бурных молний полны
И дышат самовластием...
И А. Хомяков, такой мудро-серьезный, тоже как мальчик был влюблен и оставил незабвенные строки:
О, дева-роза! Для чего
Мне грудь волнуешь ты
Порывной бурею страстей
Желанья! и мечты?..
Спусти на свой блестящий взор
Ресницы длинной тень,
Твои глаза огнем горят,
Томят, как летний день.
Гувернантка, которая прожила рядом с Александрой Осиповной 38 лет, писала ее дочери: «За всю нашу сорокалетнюю дружбу ни в переписке, ни в совместной жизни, ни в молодости, ни в зрелых годах, после разлуки, ни в старости, когда Ваша мать стала уже бабушкой - я не слыхала от нее ни одного банального, низменного слова. В ней была та строгая нравственная неподкупность, о которой говорится в Писании. Она была сильна душой, сердцем и умом. А тело ее так часто было слабо! Уже с 1845 года, и особенно с рождения Вашего брата, у нее в жизни было более шипов, чем роз».
Не знаю, исключая «шипы» природно-слабого здоровья, Александре Осиповне вряд ли можно было обижаться на жизнь. Но и правда то, что, как человек не банальный, которому многое было дано от Бога, она как настоящий русский человек все время что-то искала и не находила, искала мучительно, как Онегин, как Печорин, как героиня многих произведений своих любимых друзей. Что-то уходило в пустяки, в разговоры, в песок... Что-то было не так. Но что? Ей так и не удалось понять это...
А для ее друзей она, ее жизнь, ее слова и мысли, ее легкое дыхание стало тканью для вдохновения, для лучших чувств и лучших строчек. Не самое ли главное предназначение женщины быть природной дарительницей вдохновения мужчине? Будем уважать это предназначение Александры Осиповны Смирновой-Россет, увидим в нем ответ на все мысли о смысле жизни, которые наверняка посещали ее в редком для нее одиночестве.
Ее подруга Евдокия Ростопчина написала о ней, может быть, точнее всех:
Нет, вы не знаете ее, -
Кто ей лишь в свете поклонялись,
Куренье страстное свое,
Восторг и жар боготворений
И пафос пышных всесожжений
В дань принося смиренно ей!..
Вы все, что удивлялись в ней
Уму блистательно-живому,
Непринужденной простоте,
И своенравной красоте,
И глазок взору огневому, -
Нет!.. Вы не знаете ее!..
Вы, кто слыхали, кто делили
Ее беседу, кто забыли
На миг заботное житье,
Внимая ей в гостиных светских!..
Кто суетно ее любил,
Кто в ней лишь внешний блеск ценил;
Кто первый пыл мечтаний детских
Ей без сознанья посвятил, -
Нет!.. Вы ее не понимали, -
Вы искру нежности святой,
Вы светлый луч любви живой
В ее душе не угадали!..
А вы, степенные друзья,
Вы, тесный круг ее избранных,
Вы, разум в ней боготворя,
Любя в ней волю мыслей странных,
Вы мните знать ее вполне?..
Ее души необъясненной
Для вас нет тайны сокровенной?
Но вам являлась ли она,
Раздумья томного полна,
В тоске тревожной и смятенной,
Когда хулою вдохновенной,
В разуверенья горький час,
Она клянет тщету земную,
Обманы сердца, жизнь пустую,
И женщин долю роковую,
И все, и всех... себя и вас?..
Когда с прелестных черных глаз
Слеза жемчужная струится...
Когда змеею вороной
Коса от плеч к ногам ложится...
Когда мечта ее стремится
В мир лучший, в мир ее родной,
Где обретет она покой,
Иль в тесный гроб, иль в склеп могильный,
Где объяснится наконец
Души больной, души бессильной
Начало, тайна и конец,
Где мнится ей, что остов пыльный
Почиет в мраке гробовом
Ничтожества спокойным сном...
Ее я помню в дни такие:
Как хороша она была!..
Как дружба в ней меня влекла...
Как сердца взрывы роковые
Я сердцем чутким стерегла!..
Нет, не улыбки к ней пристали,
Но вздох возвышенной печали,
Но буря, страсть, тоска, борьба,
То бред унынья, то мольба,
То смелость гордых упований,
То слабость женских восставаний!..
Нет, не на сборищах людских
И не в нарядах дорогих
Она сама собой бывает
И нрав и дух свой проявляет.
Кто хочет сердце видеть в ней,
Кто хочет знать всю цену ей,
Тот изучай ее в страданьи,
Когда душа ее болит,
И рвется в ней, и в ней горит,
Тоскуя в жизни, как в изгнаньи!..
Она тосковала в жизни, верная Татьяна, но прожила ее красиво, с блеском изысканной мысли и шлейфом воспоминаний...

0

2

http://sh.uploads.ru/yBw6M.jpg

Portrait of Alexandra Smirnova-Rosset (1809-1882). Varnek, Alexander Grigoryevich (1782-1843). Institut of Russian Literature IRLI (Pushkin-House), St Petersburg. Oil on canvas. 1841.

0

3

http://sd.uploads.ru/oV7aC.jpg
Петр Фёдорович Соколов (1791 – 1847). Портрет Александры Осиповны Смирновой-Россет. 1834-1835 гг. Бумага, акварель. 18x14 см. Всероссийский музей А. С. Пушкина.

0

4

http://sg.uploads.ru/atnkR.jpg
E. Martin (1820/40 St. Petersburg). Alexandra Osipovna Smirnova-Rosset.

0

5

http://s2.uploads.ru/dghtB.jpg

Портрет А.О. Смирновой-Россет. ВМП.

0

6

А. О. Смирнова-Россет. Муза русской литературы.

Андрей Можаев

«Золотой век» нашей литературы, культуры изучен, казалось бы, вдоль и поперёк. Невозможно сосчитать, сколько работ создано о нём; и что можно сказать ещё? (автор исключает бульварную и паранаучную беллетристику с её «сенсациями»). Но отчего-то вновь и вновь тянешься к тому времени. И странно: отдаляясь, оно делается сердцу дороже, ближе.

Это время влечёт неповторимой атмосферой, той культурной средой, что составили совершенно удивительные по своим характерам, судьбам люди. А высокое искусство не случается вне среды, не живёт вне времени само по себе. Поэтому, сполна понять, постичь произведения невозможно без объёмного и достоверного, документального познания эпохи. В бытии наций искусство, литература, история всегда идут рука об руку. Именно они формируют культуру личности, начиная с раннего детства, и даже ещё до рождения, из духа, интересов семьи. И сами художники также «питаются» токами своего времени, где среда разогревает азарт в работе или же гасит его. Потому, история литературы, искусства всегда изучает дружеский круг художников, среду общения. И это изучение в науке истинной не имеет ничего общего с поиском «жареных фактов, копанием в белье» и пр.

«Золотой» наш век был особенно богат на удивительных людей. Одна из характернейших, ярчайших личностей – Александра Осиповна Россет, в замужестве Смирнова. С момента своего появления в свете, обществе она встала в самый центр литературной жизни. И её значение в этой жизни уникально.
Появление в салонах северной столицы молоденькой фрейлины: выразительно-красивой, умной, замечательно образованной, обладающей художественным вкусом и острой на язык, - вызвало взрыв романтически-романических чувств и страстей поэтической братии. Это лучше всех описал поэт князь Вяземский, едва ли не первый женолюб эпохи и один из главных поклонников Александры Осиповны:

«В то самое время расцвела в Петербурге одна девица, и все мы, более или менее, были военнопленными красавицы… Кто-то из нас прозвал южную черноокую девицу Донна Соль, главною действующею личностью испанской драмы Гюго. Жуковский, который часто любил облекать поэтическую мысль выражением шуточным и удачно пошлым, прозвал её «небесным дьяволёнком». Кто хвалил её чёрные глаза, иногда улыбающиеся, иногда огнестрельные; кто – стройное и маленькое ушко, эту аристократическую женскую примету, как ручка и как ножка; кто любовался её красивою и своеобразною миловидностью. Иной готов был, глядя на неё, вспомнить старые, вовсе незвучные стихи Востокова и воскликнуть:
«О, какая гармонИя
В редкий сей ансамбль влита»!
И заметим мимоходом, что она очень бы смеялась этим стихам: несмотря на…светскость свою, она любила русскую поэзию и обладала тонким и верным поэтическим чутьём. Она угадывала (более того, она верно понимала) и всё высокое, и всё смешное. Изящное стихотворение Пушкина приводило её в восторг. Переряженная и масляничная поэзия Курдюковой находила в ней сочувственный смех… Наша красавица умела постигать Рафаэля, но не отворачивалась…от карикатуры Гогарта и даже Кома. Вообще увлекала она всех живостью своею, чуткостью впечатлений, остроумием, нередко поэтическим настроением. Прибавьте к этому…не лишённую прелести, какую-то южную ленивость, усталость. В ней было что-то от «севильской женственности». Вдруг эта мнимая бесстрастность расшевелится или тёплым сочувствием всему прекрасному, доброму, возвышенному, или (да простят мне барыни выражение) ощетинится скептическим и язвительным отзывом на жизнь и на людей. Она была смесь противоречий, но эти противоречия были как музыкальные разнозвучия, которые под рукою художника сливаются в какое-то странное, но увлекательное созвучие…
Хотя не было в чулках её ни единой синей петли, она могла прослыть у некоторых «академиком в чепце»… Даже богословские вопросы, богословские прения были для неё заманчивы. Профессор Духовной Академии мог быть не лишним в дамском кабинете её, как и дипломат, как Пушкин или Гоголь, как гвардейский любезник… Одним словом, в запасе любезности её было если не всем сёстрам по серьгам, то всем братьям по «сердечной загвоздке», как сказал бы Жуковский. Молодой русский врач С. был также в числе прихваченных гвоздём. Когда говорили о ней и хвалили её, он всегда прибавлял: «А заметьте, как она славно кушает. Это верный признак здоровой натуры и правильного пищеварения». Каждый смотрел на неё со своей точки зрения: Пушкин увлекался прелестью и умом её, врач С. исправностью её желудка...».

Здесь надо отметить: в последнем предложении князь Вяземский вольно или невольно (может быть, из духа соперничества) смещает акценты. Для Пушкина Россет прежде всего была ценна своим умом и литературным вкусом. А вот для Вяземского – именно прелестью.

Из воспоминаний князя-поэта совершенно ясно, почему явление в свете Александры Осиповны вызвало не просто поток стихов к ней, но целую поэтическую дуэль, состязание: и прямое, и косвенное, и растянувшееся на годы. В подтверждение этому дадим первое слово самому Вяземскому:
«Вы – Донна Соль, подчас и Донна Перец!
Но всё нам лакомо и сладостно от вас,
И каждый мыслями и чувствами из нас
Ваш верноподданный и ваш единоверец.
Но всех счастливей будет тот,
Кто к сердцу вашему надёжный путь проложит
И радостно сказать вам может:
О, Донна Сахар! Донна Мёд»!

Надо отметить – эти пожелания, эти строки, увы, не оправдались: Александра Осиповна в семейной жизни оказалась несчастлива и замуж вышла совсем не за поэта.

Но вернёмся к дуэли-состязанию. Очередь за Соболевским, ближайшим другом Пушкина и Смирновой-Россет. Он близок Александру Сергеевичу в оценке лучших качеств её:
«Не за пышные плечи,
Не за чёрный ваш глаз,
А за умные речи
Полюбил бы я вас».
Скажем сразу: пышные плечи здесь поэтизированы как дань вкусам времени. А сама Россет была хрупкого сложения, невысокого роста.

Вяземский на это четверостишие Соболевского как бы возражает:
«И молча бы вы умницей прослыли,
Дар слова, острота, - всё это роскошь в вас:
В глаза посмотришь вам – и разглядишь как раз,
Что с неба звёзды вы схватили»...
Также, князь-поэт пишет ещё стихотворение, где сравнивает глаза Александры Осиповны с южными звёздами.

На его велеречивость, приподнятость тона в тех стихах не без приглушённого ехидства откликается Пушкин, явно посмеивается над восторженным другом. Это происходило в тысяча восемьсот двадцать восьмом году, и первый наш поэт хотя и был знаком с Россет, но той известной тёплой и тесной их дружбы ещё не возникло.
«Она мила – скажу меж нами –
Придворных витязей гроза,
И можно с южными звездами
Сравнить, особенно стихами,
Её черкесские глаза.
Она владеет ими смело,
Они горят огня живей;
Но, сам признайся, то ли дело
Глаза Олениной моей»!..

С Пушкиным категорически не согласен его приятель, поэт Василий Туманский. Стихи Туманского о глазах Александры Осиповны станут знаменитой народной песнью.
«Любил я очи голубые,
Теперь влюбился в чёрные,
Те были нежные такие,
А эти непокорные.

Глядеть, бывало, не устанут
Те долго, выразительно;
А эти не глядят, а взглянут –
Так, словно царь властительный.

На тех порой сверкали слёзы,
Любви немые жалобы,
А тут не слёзы, а угрозы, -
А то и слёз не стало бы».

Теперь послушаем самого чтимого и старшего по летам Василия Андреевича Жуковского. Надо пояснить сразу во избежание недоумения читателей: этот чудесный мечтательный поэт имел пристрастие и забаву – сочинять шутливые послания, которые мило именовал «галиматьёй». В них он ставил цель состязаться с самим прославленным пиитом графом Хвостовым. Вот, что он пишет Россет:
«…Я на всё решиться готов! Прикажете ль, кожу
Дам содрать с своего благородного тела, чтоб сшить вам
Дюжину тёплых калошей, дабы гуляя по травке,
Ножек своих замочить не могли вы? Прикажете ль, уши
Дам отрезать себе, чтобы в летнее время хлопушкой
Вам усердно служа, колотили они дерзновенных
Мух, досаждающих вам неотступной своею любовью
К вашему смуглому личику»…

Этой шутливостью прикрыто серьёзное увлечение Василия Андреевича молоденькой фрейлиной Императрицы Александры Фёдоровны, которое будет иметь продолжение. Но об этом – чуть позже…

Итог повальному увлечению красавицей подводит насмешливый Пушкин. Каламбурит, намекая на общие пересуды-разговоры о Россет, что велись компанией за карточной игрой под названием «тэ-тэ-тэ»:
«…Черноокая Россети
В самовластной красоте
Все сердца пленила эти
Те, те, те и те, те, те».

Но итог этот всего лишь промежуточный. Позже обаянию Александры Осиповны подпадёт и первое «послепушкинское» поколение молодых «любомудров», будущих основателей славянофильского движения. С ними Россет также найдёт общие интересы, общие запросы ума и сердца. Правда, над славянофилами она подтрунивала и даже колола их «глашатаев» за крайности увлечения идеей.
Это не помешает Алексею Хомякову в стихах о ней проводить ассоциацию с розой, выводя её из корня французской фамилии Россет. Фамилия, действительно, связана с этим прекрасным цветком, изображённом на их родовом гербе, и уходит корнями к рыцарям эпохи крестовых походов.
А Иван Аксаков при знакомстве сначала отшатнётся от этой удивительной женщины, не сможет сразу понять её, оценить те воспетые достоинства. Но позже признает и силу ума, и очарование Александры Осиповны, хотя и продолжит с опаской относиться к ней. Он буквально повторит выражения о ней и Пушкина, и Туманского: «в самовластной красоте», "словно царь властительный". В письме к отцу Иван Сергеевич Аксаков скажет, что эту непонятную женщину скорее признаёшь как царицу ума и чувств, но как жену ему её представить трудно.

В конце тридцатых годов эту поэтическую линию продолжит и, пожалуй, завершит Лермонтов. Удивительно, как он сумел подхватить и выразить сквозь изменчивые годы интонацию строк Пушкина о ней! Вот параллель Лермонтова:
«…Люблю я парадоксы ваши,
И ха-ха-ха, и хи-хи-хи,
Смирновой штучку, фарсу Саши
И Ишки Мятлева стихи».

Конечно, помимо шуток, помимо дружеских восхвалений и любований, были и другие, великие стихи, посвящённые Смирновой-Россет теми же Пушкиным, Лермонтовым. Были другие, глубокие и совсем не шутливые, отношения. Но о них – позже. Потому, что сейчас нужно рассказать, как и откуда появилась в столице Империи эта черноокая чудо-женщина, произведшая небывалую поэтическую бурю.

0

7

2

Детство, юность, да и последующая жизнь Александры Осиповны складывались очень непросто. Казалось бы, эта очаровательная женщина избалована успехом, но на самом деле всё обстояло иначе. Своим местом в истории она обязана прежде всего твёрдому, мужественному характеру, который выработался у неё под давлением ряда печальных обстоятельств.

Лучше всех рассказала о своей жизни сама Смирнова-Россет в известнейшей книге воспоминаний. Этими драгоценными мемуарами, документами эпохи, мы обязаны Пушкину, который прекрасно понимал всю важность личной, семейной, родовой памяти. Он имел обычай покупать и дарить друзьям альбомы и при этом брал слово записывать в них всё, что те знают и помнят. Заслуги Пушкина в развитии нашей мемуаристики огромны. Ему мы обязаны укоренением этой традиции, ставшей затем обязательной для первого сословия, и целым рядом книг-свидетельств о времени его близких приятелей. Именно эти книги в первую очередь дают возможность ощутить вкус былого, дышать его воздухом.

В марте тысяча восемьсот тридцать второго года в день рождения Смирновой-Россет Пушкин купил в лавке на Невском и подарил ей альбом. На первой странице написал своим чётким твёрдым и очень красивым, по свидетельству Александры Осиповны, почерком:
«В тревоге пёстрой и бесплодной
Большого света и двора
Я сохранила взгляд холодный,
Простое сердце, ум свободный
И правды пламень благородный
И как дитя была добра;
Смеялась над толпою вздорной,
Судила здраво и светло,
И шутки злости самой чёрной
Писала прямо набело».

Это стихотворение – точнейшее и самое глубокое определение личности Александры Смирновой-Россет, хотя с двумя последними строчками она соглашаться не желала, отрицала именно «злость» в себе.

Впоследствии она, как и обещала, заполнила этот альбом своими воспоминаниями, написанными замечательным русским языком. Правда, её дочь Ольга исковеркает, перепишет их от себя до неузнаваемости. Но в протяжении двадцатого века пушкинисты сумеют расчистить и буквально по крохам восстановить первоначальную запись.

Итак, родилась Александра Осиповна в тысяча восемьсот девятом году. Её отец, французский дворянин-шевалье Россет, во времена революции эмигрировал, скитался по Европе и Турции, пока не поступил в русскую военную службу при Императрице Екатерине Второй. Сражался за Новороссию с турками на гребной флотилии адмирала Мордвинова, отличился в боях. А затем стал ближайшим помощником герцога Ришелье. Вместе с ним Осип Иванович строил Одессу и весь южный край, был начальником порта и карантина. Когда его старшей дочери Сашеньке шёл шестой год, Россет, руководивший борьбой с эпидемией, заразился в карантинных бараках и умер от чумы. Дочь и четыре младших её брата осиротели. Благо, отец загодя разместил в банке их наследство в триста тысяч рублей, оставил им маленькое поместье. И некоторые деньги на жизнь имелись.

Мать их, Надежда Ивановна - урожденная Лорер, сестра будущего декабриста - отвезла детей в именьице Грамаклея под Николаевом к своей матери, грузинской княгине Цициановой, чей род вышел когда-то с родины вместе с царём Вахтангом в Россию.

У бабушки в её скромненьком поместье на хуторе прошли лучшие годы Александры Осиповны и её братьев. Именно там закладывалась основа характера девочки, те драгоценные качества, которые так ясно выразил Пушкин в своём стихотворном посвящении. И там же она впитывала русский язык, живую речь с меткими словечками, оборотами, народную песенность и чувствование, переживание природы. Вот отрывок из её воспоминаний:
«Перед захождением солнца ласточки то поднимались, то опускались так низко, что крылышками поднимали пыль и оглашали воздух весёлыми звуками. Они как будто резвились перед ночным отдыхом и потом укрывались в свои гнёзда под крышей. Потом прилетал журавль на крышу сарая, поднимал одну красную лапку и трещал своим красным носиком, зазывая самку и птенцов. Дети говорили: «Журавли Богу молятся. Бабушка, пора ужинать»… Самое замечательное в Грамаклее была ничем не возмутимая тишина, когда на деревне умолкал лай собак и сизый лёгкий дым бурьяна поднимался с земли. Крестьяне вечеряли галушками и пшённой кашей или мамалыгой. Синий бархатный воздух, казалось, пробирался в растворённое окно, его как будто возможно было осязать».

Спустя годы именно такие общие воспоминания тесно сдружат Смирнову и Гоголя, натуры поэтически-созерцательные, открытые высшим запросам души и духа. Также и с Пушкиным в переживании единства природы у неё окажется много близкого. Но главное – эта сельская жизнь превратит её в чисто русскую по складу души девушку, хотя в ней не было ни капли русской крови. Зато в Александре Осиповне явны многие черты лучших героинь нашей литературы той эпохи. Не отсюда ли особое внимание, тяга к ней поэтов, писателей, интуитивно и сразу понявших её природно-здравую натуру?

Детство у бабушки одарило девочку также особым обаянием семейных, родовых преданий. А это – великая воспитующая сила: осознание своего корня, связи с почвой. Из тех же самых лет выносила она и дар рассказчика, который особо отмечали друзья. Вот одна из историй, добродушно наречённых Лермонтовым в его стихе «штучками»:
«У бабушки была ещё дочь… Она не была хороша, но стройна и грациозна и была необыкновенно кроткая. Раз утром пришли сказать бабушке, что флота капитан приехал на станцию, что бричка сломалась и он просит её починить… Бабушка велела позвать его к обеду. Вошёл плотный среднего роста господин, очень смуглый, с большими чёрными глазами и курчавыми чёрными волосами с проседью. Он расшаркался, подошёл к руке бабушки и сказал: «Имею честь представиться – отставной флота капитан Вантос Иванович Драгневич»… После обеда бабушка пошла в свою комнату и поручила Дунюшке показать гостю сад. Вечером он ужинал и отправился ночевать на станцию. Со станции пришли сказать, что бричка ещё в поломке, и где ему обедать? Гостеприимная бабушка сказала: «Надоть человеку и покушать». И он пришёл к обеду. После обеда Сидорка принёс ему гитару на голубой ленте, и он пел: «Тише, ласточка болтлива» и ещё «Ах, Саша, как не стыдно сердце чужое взять и не отдать». И в это время он посматривал на Дунюшку. Вечером она вместе с ним гуляла, а после ужина он сделал предложение. «Що ты, с ума спятил, что ли? У меня все дочери за людьми известными, дворяне, а ты що? Да я отродясь не слыхала такого имени: Вантос Иванович, да ещё Драгневич»! Бедный Вантос так смутился таким ответом, что не нашёлся, чтобы ей сказать, что он из славных сербских князей и дворян… Утром хватились Дунюшки. Измаил пришёл сказать, что она села в бричку Драгневича с его гитарой и поехала в Херсон. Бабушка всплеснула руками и при мне сказала: «До какого сраму я дожила на старости, чтоб моя дочка с чужим мужчиной убигла»! По приезде в Херсон они обвенчались под благословением Дубницкого.., он об этом написал, также Дунюшка, но от бабушки не было ответа. Дунюшку это так огорчило, что она заболела и умерла. Вантос перестал играть на гитаре, поставил ей памятник – разбитую вазу на пьедестале, проводил целый день у праха нежно любимой жены; набожный, как все моряки, всякий день бывал у обедни и вечерни, служил панихиды. Он лишился сна и чувствовал, что скоро с ней соединится. В последний день он принёс гитару и так грустно запел вечную память, что соседи кладбища сбежались, но нашли только его труп. Дубницкий продал его походную бричку и гитару и похоронил его возле неё. Бабушку это известие повергло в страшное состояние, и она целыми ночами молилась по усопшим».

Не правда ли, какое единство с темами русской литературы, особенно – с историями Пушкина, интонациями Гоголя! Это единство вырастало из понимания, знания и переживания самой, казалось бы, простой повседневной жизни с её вдруг вспыхивающими драмами сильных чувств и характеров. Именно это питало ту общую литературную среду, а не «блистание» в салонах с демонстрацией модных манер, вкусов, цитированием из нашумевших книжек. Отсюда же понятно и отношение Смирновой-Россет к суете аристократизма, «высшего света», о чём писал Пушкин в своём альбомном посвящении ей, и отношение этого света к ней (об этом будет сказано позже). Зато среди литераторов она была совершенно «своя».

Вот характернейший отрывок из её воспоминаний, записанный поэтом уже другой эпохи Яковом Полонским:
«Раз я созналась Пушкину, что мало читаю. Он мне говорит: «Послушайте, скажу и я вам по секрету, что я читать терпеть не могу, многого не читал, о чём говорю. Чужой ум меня стесняет. Я такого мнения, что на свете дураков нет. У всякого есть ум, мне не скучно ни с кем, начиная с будочника и до Царя. И действительно, он мог со всеми весело проводить время. Иногда с лакеями беседовал».
И вместе с этим Александра Осиповна, вслед за Царём, считала Пушкина умнейшим человеком эпохи: «Умнее Пушкина я никого не знала»… Ум, безусловно, идущий от внимания к человеку с его жизнью и сочувствия. Сочувствие - важнейшая родовая черта нашей литературы.

Но вернёмся к детским годам в Грамаклею. Увы, они, тихие и ласковые, длились недолго. Мать, Надежда Ивановна, вскоре вышла замуж вторично. Отчимом детей стал полковник Арнольди. Был он выходцем из Италии и, по слухам, выслужился из простых солдат. Человек грубый, невежественный и похотливый, Арнольди разрушил семейный мир. Удивительно, что новая супруга полностью подпала его влиянию. Волевое начало оставило её совершенно, и дети буквально не узнавали свою мать. Так, этот человек не мог пропустить ни одной юбки, волочился за всеми встречными-поперечными, сожительствовал со служанками. Но Надежда Ивановна, будто заворожённая, отрицала самые очевидные свидетельства и буквально «глядела в рот» своему одноногому полковнику (он ходил на протезе-деревяшке), бывшему полной противоположностью Осипу Ивановичу Россет. Дочь особенно остро переживала эту, как считала, душевную измену матери. Вскоре родились дети от нового брака. Александра и её братья очутились на задворках внимания. Следом Арнольди сумел уговорить супругу, и та переписала на него доверенность по управлению наследством детей Россет: банковской суммой в триста тысяч рублей и маленьким поместьем их отца. В конце концов, полковник полностью разорит сирот и даже распродаст все семейные памятные ценности.

Уже скоро после этого брака полк отчима получил приказ на передислокацию. Начались долгие скитания многодетной семьи по Новороссии, Украйне, коренной России: походы, манёвры, смотры, - и в грязь, и в холод, и в зной. Ночевали на станциях, в попутных поместьях или крестьянских хатах, а то и в чистом поле. В тех странствиях по глубинке Александра Осиповна повидала очень многое от изнанки бытия, встретила такие провинциальные типы, с какими потом столкнётся вновь уже на страницах поэмы «Мёртвые души» Гоголя. И будет многое вспоминать и рассказывать Николаю Васильевичу.

Александра Россет росла, превращалась в подростка. И в эту самую сложную для формирования личности пору она столкнулась с совершенно не детским испытанием. Ей пришлось защищать себя от похоти отчима. Он поначалу долго приглядывался к падчерице, стал уделять ей всё больше внимания. Затем, если они оставались наедине, взял привычку усаживать к себе на колени, якобы угощая конфетами, и распускал руки. Мать, добровольная раба его, отказывалась верить словам и жалобам. Сашеньку Россет защищала только престарелая няня, швейцарская немка. Арнольди возненавидел её и сделал всё, чтобы выжить из семьи. Ребенок остался один на один с этим животным в человеческом обличье. В те времена Александра Осиповна узнала настоящий страх. Приближающийся стук его протеза в доме предупреждал об опасности. Она убегала к кому-нибудь из старших домочадцев. Но училась и резко отстаивать себя перед ним тоже. Мужественность, твёрдость её характера вырабатывались именно тогда. Но детство было искалечено.

Жизнь под одной крышей становилась невыносимой. Но подходил уже срок, и мать через связи выхлопотала своей нищей дочери место воспитанницы Екатерининского института благородных девиц в Петербурге. Это учебное заведение под покровительством Императриц готовило и выпускало фрейлин Двора. Вот как сама Александра Осиповна описывает событие:
«Мне купили маленький сундучок, уложили бельё и платье на неделю, и мы поехали в Екатерининский институт, прямо к начальнице. Она нас приняла очень благосклонно… Тут я простилась с маменькой, она очень плакала, а я не проронила ни слезинки; меня утешала мысль, что не услышу стука ненавистной деревяжки».

Вскоре её мать скончается, но и тогда, по признанию Александры Осиповны, та не сможет заплакать над гробом – такой силы было потрясение полным переворотом жизни. Конечно, она любила и жалела свою маменьку, но душевное их отъединение, увы, произошло. Слёзы по ней прольются позже.

И ещё, не сбылась надежда Александры Осиповны не слышать больше «стука ненавистной деревяжки». Арнольди имел наглость являться к ней и в институт. И тогда девушка в страхе и отвращении убегала от него по коридорам, просила дам не оставлять её с ним. Узнав причину, начальница института выставила вон похотливца и приказала больше не впускать его никогда. Пробовали также вернуть присвоенное им наследство детей, но отсудить не удалось.

Итак, девочка осталась круглой сиротой. На неё легла ответственность поддерживать младших братьев. И это притом, что все они оставались нищими. Общие хлопоты при дворе принесут временный результат: подрастающих мальчиков определят в Пажеский корпус, военные училища.

В институте Александра Россет, бесприданница, сдружится с богатейшей невестой России Стефани Потоцкой. Дружба их будет искренняя, долгая. Вместе они отдыхают в имении Потоцких на вакациях, вместе читают книжки-романы, мечтают о женихах и будущем семейном счастье, обсуждают достоинства и недостатки молодых людей светского круга. Впрочем, эти обычные для их возраста интересы не слишком поглощали ум и сердце девицы Россет. Её куда больше увлекало другое…

О ту пору в институте преподавал отечественную литературу лучший из учителей – Плетнёв, ближайший приятель и помощник наших великих литераторов, а в будущем организатор и совладелец вместе с Пушкиным журнала «Современник». Он по настоящему сумел увлечь воспитанниц любовью к изящной словесности, как выражались тогда. Ничто прекрасное, выдающееся не проходило мимо их внимания. Через Плетнёва же Александра Осиповна впервые попадёт в тот круг писателей и поэтов, где так ярко вспыхнет её слава, признанная слава нашей отечественной музы!

Хотя, курьёза ради, стоит сказать: таких учителей, как Плетнев, было тогда очень мало. Чаще встречались иные. Александра Осиповна иронически вспоминала о преподавателе русского языка, оппоненте Плетнёва. Тот предпочитал новым поэтам старых пиитов, Крылову – Хераскова. И восторженно декламировал воспитанницам такие строки последнего:
«На зелёненьком листочке
Червячок во тьме блистал.
Змий поспешно прибегает и невинного пронзает
Жалом гибельным своим.
«Что я сделал пред тобою»?
Червячок, упадши, рек.
«А зачем блестишь собою»?
Змий сказал и прочь потек.

Пример этот приведён для того, чтобы показать, как трудно пробивала себе путь новая литература во вкусах общества. И оттого тем дороже были читатели с верным художественным чутьём. Именно из них постепенно складывалась необходимейшая литературно-художественная среда, дарящая авторам великую радость их труда.

0

8

3

Александра Осиповна окончила курс в институте и начала служить фрейлиной: сначала при вдовствующей Императрице Марии Фёдоровне, а затем при Александре Фёдоровне. Служба, обязанности фрейлины многообразны и часто суетны: она - и дама, сопровождающая на церемониях и празднествах, и дежурная в покоях, и камеристка, и служанка, и чтица и многое, многое другое.

Россет получила шифр фрейлины на платье в тысяча восемьсот двадцать шестом году. Это был год казни декабристов. И тогда же семнадцатилетняя девушка не побоялась впервые хлопотать перед Императором Николаем Павловичем, которого всю свою жизнь до самого конца искренне уважала. Она выхлопотала смягчение участи своего дяди Николая Ивановича Лорера, видного участника движения декабристов. Тот был сослан в Забайкалье.

С того же года Александра Россет появляется в свете. Придворное, салонно-аристократическое окружение не радует её. Девушка узнала ему цену ещё в стенах института. А выше всего она всегда ценила свою внутреннюю свободу. Вот пример из её дневниковых записей того времени: «Утратилось тогда молодое и верное чувство, нас не обманывающее»… «Я никогда не любила сад, а любила поле, не любила салон, а любила приютную комнатку, где незатейливо говорят то, что думают, т.е. что попало». Есть у неё и куда более резкие характеристики дворцового круга. И тут уже слышна перекличка с интонациями Пушкина и Лермонтова. Но даже из этих двух коротких цитат вполне ясно, отчего Александра Осиповна предпочитала дружеский круг литераторов – придворному.

Самым первым из всех, с кем она познакомилась, был Жуковский, назначенный в этом же самом году воспитателем наследника-Цесаревича Александра. Жуковскому она читала на выпускном экзамене отрывки из его же сочинений. А затем началась их близкая дружба при дворе.

Василий Андреевич родился в тысяча семьсот восемьдесят третьем году. Он был незаконнорожденным сыном тульского помещика Афанасия Ивановича Бунина и привезённой его крепостными с войны, из-под Бендер, пленной турчанки Сальхи. Новорожденного, по договору с Буниным, отцом одиннадцати законных детей-наследников, шесть из которых скоро умрут, усыновил бедный дворянин Андрей Иванович Жуковский.

Александра Осиповна Россет оставила замечательный портрет-описание Василия Андреевича:
«Нас всех поразили добрые, задумчивые глаза Жуковского. Если б поэзия не поставила уже его на пьедестал, по наружности можно было взять его просто за добряка. Добряк он и был, но при этом сколько было глубины и возвышенности в нём. Оттого его положение в придворной стихии было самое трудное. Только в отношениях к Царской Фамилии ему было всегда хорошо...
Хотя он был как дитя при дворе, однако очень хорошо понимал, что есть вокруг него интриги, но пачкаться в них не хотел, да и не умел.
…Жуковский жил тогда, как и до конца своего пребывания при дворе, в Шепелевском дворце (теперь Эрмитаж). Там, как известно, бывали у него литературно-дружеские вечера. С утра на этой тихой лестнице толпились нищие, бедные и просители всякого рода и звания. Он не умел никому отказать.., не раз бывал обманут, но его щедрость и сердоболие никогда не истощались. Однажды он мне показывал свою записную книгу: в один год он роздал 18000 рублей (ассигнациями), что составляло большую половину его средств (надо отметить особо: Александра Осиповна станет первейшим его помощником в сборе средств нуждающимся, начиная от великих писателей, художников и кончая самыми простыми людьми, вплоть до попавших в беду проезжих иностранцев, хотя у неё самой до замужества не будет лишнего и гроша).
Он говорил мне: «Я во дворце всем надоел моими просьбами и это понимаю, потому что и без меня много раздают Великие Князья, Великие Княгини и в особенности Императрица; одного Александра Николаевича Голицына я не боюсь просить: этот даже радуется»…
Отношения его к старым товарищам, к друзьям молодости никогда не изменялось. Не раз он подвергался неудовольствию Государя за свою неколебимую верность некоторым из них. Обыкновенно он шёл прямо к Императрице, с ней объяснялся и приходил в восторге сообщить, что «эта душа всё понимает». «У Государя, - говорил он, - первое чувство всегда прекрасно, потом его стараются со всех сторон испортить; однако, погорячившись, он принимает правду». Такой-то натуре пришлось провести столько лет в коридорах Зимнего дворца!
Но он был чист и светел душою и в этой атмосфере, ничего не утратив, ни таланта, ни душевных сокровищ».

А теперь давайте послушаем, как уже сам Василий Андреевич Жуковский относился в те времена к Александре Россет (он был старше её более чем в два раза). Вот одно из шуточных его писем из разряда любимой им и прославленной в круге литераторов «галиматьи». Сквозь неё явственно проступает искреннее чувство:
«Милостивая государыня Александра Иосифовна!
Начну письмо моё необходимым объяснением, почему я отступил от общепринятого обычая касательно письменного изложения вашего почтенного имени. Мне показалось, милостивая государыня, что вас приличнее называть Иосифовною, нежели Осиповною, и сие основывается на моих глубоких знаниях Библейской истории. В Ветхом Завете, если не ошибаюсь, упоминают о некотором Иосифе Прекрасном, сыне известного патриарха Иакова (он был продан своими злыми братьями). Вы, милостивая государыня, будучи весьма прекрасною девицею, имеете неотъемлемое право на то, чтобы родитель ваш именовался Иосифом Прекрасным, а не просто Осипом, слово несколько шероховатое, неприличное красоте и слишком напоминающее об «осиплости», известном и весьма неприятном недуге человеческого горла.
Кончив сие краткое предисловие, обращаюсь к тому, что вооружило гусиным пером мою руку для начертания нескольких строк к вам, милостивая государыня, строк, коим, признательно сказать, я завидую, ибо они обратят на себя ваши звёздно-сверкающие очи и, может быть, сподобятся произвести вашу зевоту, которая хотя и покривит прелестные уста ваши, но всё не отнимет у них природной их прелести: ибо они останутся прелестными и тогда, когда вы, милостивая государыня, соблаговолите растянуть их на пол-аршина в минуту зевоты или надуть их, как добрую шпанскую муху, в минуту гнева. Чтобы кончить и выразить в двух словах всё, что теперь у меня на сердце, скажу просто и искренне: всё ли вы в добром здоровьи и будете ли дома после семи часов»?..

Спустя много времени Александра Осиповна признается: Жуковский в те первые годы их знакомства предлагал ей через Плетнёва руку. Но она отказала: о замужестве тогда серьёзно ещё не задумывалась, да и он был мужчиной не по её нраву. Из-за крайней мягкости характера она его называла беззлобно-дружески «старой бабой». И это тоже была одна из известных её словесных «штучек». Но несмотря на «штучки», несмотря на отказ, они оставались ближайшими друзьями, единомысленными всегда и во всём.

И совершенно иными по тону складывались отношения у Александры Россет и Пушкина.

0

9

4

Они познакомились в конце тысяча восемьсот двадцать восьмого года на балу у Хитрово, дочери Михайлы Иларионовича Кутузова. Затем встречались на балах у Потоцких, Карамзиных. Вот как вспоминала о тех первых встречах Александра Осиповна:
«Отправились к Карамзиным на вечер, я знала, что они будут танцевать с тапёром. Все кавалеры были заняты, один Пушкин стоял у двери и предложил мне танцевать с ним мазурку. Мы разговорились и он мне сказал: «Как вы хорошо говорите по-русски». – «Ещё бы, мы в институте всегда говорили по-русски, нас наказывали, когда мы в дежурный день говорили по-французски. А на немецкий махнули рукой» (далее – в переводе с французского). – «Но вы итальянка?» - «Нет, я не принадлежу ни к одной национальности: мой отец был француз, моя бабушка – грузинка, а дед – пруссак, но я православная и по сердцу русская. Плетнёв нам читал вашего «Евгения Онегина», мы были в восторге, но когда он сказал: панталоны, фрак, жилет, мы сказали: какой, однако, Пушкин индеса (непристойный)». Он разразился громким весёлым смехом, свойственным только ему. Про него Брюллов говорил: «Когда Пушкин смеётся, у него даже кишки видны».

С упомянутыми ею предметами гардероба и семейством Карамзиных связан ещё один анекдот, записанный Смирновой-Россет со слов-воспоминаний или Жуковского, или кого-то из семьи Николая Михайловича. Это случилось на летнем отдыхе в Царском Селе. Прежний Государь Александр Павлович часто обедал в дачном доме у Карамзиных, в кругу их дружной семьи. Он любил семейность, ту её теплоту и простоту, которой ему в жизни очень не хватало.
Итак, однажды Государь, никогда не предупреждавший о себе заранее, пришёл отобедать. В прихожей слуга Карамзиных, расстелив на полу кусок полотна, расчерчивал мелом, кроил себе портки. Царя это занятие заинтересовало, но он отчего-то подумал, что слуга готовит Карамзину столбцы для писания летописей, о чём за обедом Александр Павлович со всеми и поделился, интересуясь, над каким местом из истории Государства Российского Николай Михайлович собирается трудиться. Кое-как отговорились...
Позже вся дружеская компания так полюбила этот анекдот, что взяла привычку называть между собой всяческие виды штанов-панталонов «столбцами». Как переменчивы вкусы: что казалось когда-то юной институтке Россет непристойным в упоминании на людях, через несколько лет вызывало уже беззаботный смех. Такова была «поступь реализма».

Так же у Карамзиных Александре Осиповне выпало счастье слушать чтение Пушкиным «Полтавы». Но, увы – поэт был в тот вечер не в духе. Россет описала его и в эти моменты уныния:
«После обеда явился Фирс Голицын и Пушкин. Он захотел прочитать свою последнюю поэму «Полтаву». Нельзя было хуже прочитать своё сочинение, чем Пушкин. Он так вяло читал, что казалось, что ему надоело его собственное создание. Когда он кончил, он спросил у всех их мнения и спросил меня, я так оторопела, что сказала только: «Очень хорошо».

Её поразило то, что поэт спрашивает мнение у молоденькой и не имеющей отношения к литературе девушки! Кстати, Александра Осиповна считала «Полтаву» образцом художественного совершенства. В более поздние годы, с приходом нового поколения поэтов и значительной утратой эстетизма, цитировала в спорах, как пример гармонии, красоты, строки именно из этой поэмы.

Спустя десятилетия Смирнова-Россет, вспоминая те первые годы знакомства, произнесёт странные по первому впечатлению фразы. На вопрос Бартенева, первого биографа Пушкина, ценил ли он её и она его, ответит:
- «О, нет, ни я не ценила его, ни он меня. Я смотрела на него слегка, он много говорил пустяков; мы жили в обществе ветреном. Я была глупа и не обращала на него особенного внимания».

К чему отнести эти слова? Ведь, известно, что ещё в институтские годы Россет зачитывалась произведениями Пушкина, и гений первого поэта России был для неё неоспорим. А вот личные, частные отношения пока лишены были глубины, искренности будущей дружбы, взаимопонимания. Стоит только вспомнить то поэтическое состязание, о котором сказано в самом начале очерка: увлечённость Пушкина Олениной, его подтрунивание над Вяземским и другими поклонниками Россет, над ней самой – «она мила, скажу меж нами». И он, и она как бы вращаются хоть и в одном круге, но на отдалённых орбитах.

Хотя и с этим размышлением-выводом всё обстоит гораздо сложней. Может быть, того дружеского взаимопонимания у них ещё не было, но Пушкин-то прекрасно сознавал суть её натуры без того. И в те первые годы отдал им должное. Александра Осиповна стала прототипом героини с говорящей фамилией Вольская в его знаменитом прозаическом отрывке «Гости съезжались на дачу». Этой работой высказаны чрезвычайно важные мысли, даны чрезвычайно важные оценки обществу, которые Пушкину не простят. И сделано это во многом через героиню Вольскую, в которой современники мигом узнали близкие автору по духу черты характера Александры Россет. Даже склонность её к экзотичным нарядам, то под турчанку в чалме, то под даму эпохи Ренессанса, отмечена:
«В сие время двери в залу отворились, и Вольская взошла. Она была в первом цвете молодости. Правильные черты, большие, чёрные глаза, живость движений, самая странность наряда, всё поневоле привлекало внимание. Мужчины встретили её с какой-то шутливой приветливостью, дамы с заметным недоброжелательством; но Вольская ничего не замечала; отвечая криво на общие вопросы, она рассеянно глядела во все стороны; лицо её, изменчивое как облако, изобразило досаду…
Вдруг она вздрогнула и обернулась к балкону. Беспокойство овладело ею. Она встала, пошла около кресел и столов, остановилась на минуту за стулом старого генерала Р., ничего не отвечала на его тонкий мадригал и вдруг скользнула на балкон…
Важная княгиня Г. проводила Вольскую глазами и вполголоса сказала своему соседу:
- Это ни на что не похоже.
- Она ужасно ветрена, - отвечал он.
- Ветрена? Этого мало. Она ведёт себя непростительно. Она может не уважать себя сколько ей угодно, но свет ещё не заслуживает от неё такого пренебрежения…
Гости разъезжались… Вольская вдруг заметила зарю и поспешно оставила балкон, где она около трёх часов сряду находилась наедине с Минским. Хозяйка простилась с нею холодно, а Минского с намерением не удостоила взгляда»…

Так и вспоминаются строчки Смирновой-Россет: «Я никогда не любила сад, а любила поле; не любила салон, а любила приютную комнатку»… И ниже в тексте отрывка Пушкин через диалог персонажей испанца и русского объясняет, отчего же свет не может вызывать уважения. Позже, в дневниках Александры Осиповны будет достаточно много резких записей-отзывов, схожих с этими строками Пушкина из продолжения отрывка:
- «Всякий раз, когда я вхожу в залу княгини В. – и вижу эти немые, неподвижные мумии, напоминающие мне египетские кладбища, какой-то холод меня пронимает. Меж ими нет ни одной моральной власти, ни одно имя не натвержено мне славою – перед чем же я робею?
- Перед недоброжелательством, - отвечал русский. – Это черта нашего нрава. В народе выражается она насмешливостию, в высшем кругу невниманием и холодностию. Наши дамы к тому же очень поверхностно образованы, и ничто европейское не занимает их мыслей. О мужчинах нечего и говорить. Политика и литература для них не существуют. Остроумие давно в опале как признак легкомыслия. О чём же станут они говорить? О самих себе? Нет, - они слишком хорошо воспитаны. Остаётся им разговор какой-то домашний, мелочной, частный, понятный только для немногих – для избранных. И человек, не принадлежащий к этому малому стаду, принят как чужой…
- Извините мне мои вопросы, - сказал испанец, - но вряд ли мне найти в другой раз удовлетворительных ответов, и я спешу вами воспользоваться. Вы упомянули о вашей аристократии; что такое русская аристократия.
- Наша благородная чернь, к которой и я принадлежу, считает своими родоначальниками Рюрика и Мономаха. Я скажу, например, - продолжал русский с видом самодовольного небрежения, - корень дворянства моего теряется в отдаленной древности, имена предков моих на всех страницах истории нашей. Но если бы я подумал назвать себя аристократом, то, вероятно, насмешил бы многих. Но настоящая аристократия наша с трудом может назвать и своего деда. Древние роды их восходят до Петра и Елисаветы. Денщики, певчие, хохлы – вот их родоначальники. Говорю не в укор: достоинство – всегда достоинство, и государственная польза требует его возвышения. Смешно только видеть в ничтожных внуках пирожников, денщиков, певчих и дьячков спесь герцога Монморанси, первого христианского барона, и Клермон-Тоннера. Мы так положительны, что стоим на коленах пред настоящим случаем, успехом и.., но очарование древностью, благодарность к прошедшему и уважение к нравственным достоинствам для нас не существует. Карамзин недавно рассказал нам нашу историю. Но едва ли мы вслушались. Мы гордимся не славою предков, но чином какого-нибудь дяди или балами двоюродной сестры. Заметьте, что неуважение к предкам есть первый признак дикости и безнравственности».

Финал этого отрывка - исчерпывающее объяснение того, почему Пушкин дарил близким людям альбомы и брал слово записывать родовые предания и личные воспоминания.
«В тревоге пёстрой и бесплодной
Большого света и двора
Я сохранила взгляд холодный,
Простое сердце, ум свободный
И правды пламень благородный
И как дитя была добра»…

Настоящая дружба Пушкина и Смирновой-Россет, сама потребность в этой дружбе вспыхнула чуть позже создания отрывка «Гости съезжались на дачу» - летом тысяча восемьсот тридцать первого года. Это было редкостное лето юного семейного счастья и настоящего пиршества общения!

0

10

5

Пушкин с молодой женой поселились в Царском Селе, сняв дачу в доме Китаева. Это было их «медовое» лето. Жуковский жил поблизости в Александровском дворце при наследнике. Россет – в Большом дворце, высоко под крышей, где находились «кельи» фрейлин. И все они в те месяцы буквально не расставались.

Вот воспоминания о том Александры Осиповны:
«Тут они оба (Жуковский и Пушкин) взяли привычку приходить ко мне по вечерам, т.е. перед собранием у Императрицы… Если случалось, что меня дома нет, я их заставала в комфортабельной беседе с моими девушками (горничными). «Марья Савельевна у вас аристократка, а Саша, друг мой, из Архангельска, чистая демократка. Никого в грош не ставит» (слова Пушкина). Они заливались смехом, когда она (горничная Саша) Пушкину говорила: «Да что же мне, что вы стихи пишете – дело самое пустое! Вот Василий Андреевич гораздо почётнее вас»… В это время оба, Жуковский и Пушкин, предполагали издание сочинений Жуковского с виньетками. Пушкин рисовал карандашом на клочках бумаги, и у меня сохранился один рисунок».

Также, оба поэта устроили состязание – взялись писать сказки. Именно тем летом были созданы «Сказка о царе Берендее» и «Поп – толоконный лоб и служитель его Балда».

К Пушкину чуть не ежедневно приезжал из Павловска молодой литератор Гоголь. Именно в доме Китаева Александра Осиповна познакомилась со своим будущим самым задушевным другом. Но после напрочь забыла о месте и времени их знакомства, отчего Николай Васильевич будет посмеиваться над ней. Но тем летом Гоголь ещё не входил в их близкий круг.

Россет быстро сошлась с Натальей Николаевной и часто сама навещала молодых супругов. Вот как она вспоминает о том:
«Наталья Николаевна сидела обыкновенно за книгою внизу. Пушкина кабинет был наверху, и он тотчас нас зазывал к себе. Кабинет поэта был в порядке. На большом круглом столе, перед диваном, находились бумаги и тетради, часто несшитые, простая чернильница и перья… Волоса его обыкновенно были ещё мокры после утренней ванны и вились на висках; книги лежали на полу и на всех полках. В этой простой комнате, без гардин, была невыносимая жара, но он это любил, сидел в сюртуке, без галстука… Иногда читал нам отрывки своих сказок и очень серьёзно спрашивал нашего мнения (Гончаровой не исполнилось тогда и девятнадцати лет, Россет было двадцать два года, а Пушкину шёл тридцать третий). Он говорил часто:
- Ваша критика, мои милые, лучше всех; вы просто говорите: этот стих нехорош, мне не нравится…
Однажды я говорю Пушкину:
- Мне очень нравятся ваши стихи «Подъезжая под Ижоры».
- Отчего они вам нравятся?
- Да так, - они как будто подбоченились, будто плясать хотят.
Пушкин очень смеялся:
- Ведь вот, подите, отчего бы это не сказать в книге печатно – «подбоченились» - а как это верно. Говорите же после этого, что книги лучше разговора...
Наговорившись с ним, я спрашивала его:
- Что же мы теперь будем делать?
- А вот что! Не возьмёте ли вы меня прокатиться в придворных дрогах?
- Поедемте.
Бывало и поедем. Я сяду с его женой, а он на перекладинке, впереди нас, и всякий раз, бывало, поёт во время таких прогулок:
«Уж на Руси
Мундир он носит узкий,
Ай да Царь, ай да Царь,
Православный Государь»!

Смирнова-Россет приводит здесь известнейшие стихи казнённого декабриста Рылеева, но с переделанной первой строчкой: «Царь наш – немец русский». И всё равно остаётся удивление той весёлой отвагой компании, разъезжающей по дорожкам Царского с песней личного врага Императора!

Теперь необходимо сказать несколько слов об отношениях Гончаровой и Россет. В литературоведении давно сложилось и до сих пор встречается мнение, что Наталья Николаевна, мол, гений мужа не понимала, стихов не любила и не ценила, завидовала Россет и прочее. Но из вышеприведённых отрывков видно, что это не так. Подобные мнения почерпнуты из давних сплетен, клеветы, которыми опутали жену Пушкина намеренно. Известны его слова перед смертью: «Бедная. Её заедят». Эта клевета была важнейшей частью широкой многоходовой интриги, буквально загонявшей Пушкина на дуэль в защиту чести жены. «Жёлтая» беллетристика и псевдо-наука постоянно воспроизводят комбинации тех давних сплетен, имеют с того свой гешефт. Их мощно подпитывали сфальсифицированные дочерью Смирновой, Ольгой, мемуары матери. Та вписала резкие характеристики Пушкиной-Гончаровой, исказила характер отношений с Пушкиным, и Пушкина с ними. Но наука давненько очистила текст от лжи, восстановила подлинник. И выявила причину случившегося – непомерное честолюбие, претензии тяжелой и снобской по характеру Ольги Смирновой на особое место их фамилии в истории общества с повышением собственного реноме. Хотя личные отношения Натальи Николаевны и Александры Осиповны, в самом деле, не были такими уж благостными.
http://sg.uploads.ru/AJW02.jpg
Неизвестный художник. Портрет Иосифа Осиповича Россета (брата А.О. Смирновой-Россет). Конец 1820-х – 1830-е гг. Бумага, акварель. 9х7,5 см (овал). Государственный музей А. С. Пушкина, Москва.

Есть и другие важные источники, с помощью которых можно точнее понять эти отношения. Из сопоставления подлинного текста Смирновой и записанных со слов Натальи Николаевны её старшей дочерью от второго брака Александрой Араповой-Ланской воспоминаний становится ясно: эти сложности исходили из обычной женской ревности, соперничества, но не переступали пределов разума. Хотя, от лица самой Араповой звучит в прибавлениях к рассказам матери резкое негодование и выпады против Смирновой и её мемуаров, унижающих достоинство Пушкиной-Ланской. Но в то время, когда писались ею эти обличения, ни Натальи Николаевны, ни Смирновой-Россет в живых уже не было, а фальсификация была доказана гораздо позже.

Итак, вот строки, записанные Александрой Араповой-Ланской:
«После удачливой работы он (Пушкин) выходил усталый, проголодавшийся, но окрылённый духом, и дома ему не сиделось. Кипучий ум жаждал обмена впечатлений…
С робкой мольбой просила его Наталья Николаевна остаться с ней, дать ей первой выслушать новое творение. Преклоняясь перед авторитетом Карамзина, Жуковского, Вяземского, она не пыталась удерживать Пушкина, когда знала, что он рвётся к ним за советом, но сердце невольно щемило, женское самолюбие вспыхивало, когда хватая шляпу, он со своим беззаботным звонким смехом объявлял по вечерам:
- А теперь пора к Александре Осиповне на суд! Что-то она скажет?..
- Отчего ты не хочешь мне прочесть? Разве я понять не могу? Разве тебе не дорого моё мнение? – и её нежный задумчивый взгляд с замиранием ждал ответа…
- Нет, Наташа! Ты не обижайся, но это дело не твоего ума, да и вообще не женского смысла.
- А разве Смирнова не женщина? Да, вдобавок, и красивая? – с живостью протестовала она.
- Для других – не спорю. Для меня – друг, товарищ, опытный оценщик, которому женский инстинкт пригоден, чтобы отыскать ошибку, ускользнувшую от моего внимания, или указать что-нибудь, ведущее к новому горизонту. А ты, Наташа, не тужи и не думай ревновать! Ты мне куда милее со своей неопытностью… Избави Бог от учёных женщин, а коли они ещё за сочинительство ухватятся, - тогда уж прямо нет спасения. Вот тебе мой зарок: если когда-нибудь нашей Маше придёт фантазия хоть один стих написать, первым делом – выпори её хорошенько, чтоб от этой дури и следа не осталось.
И нежно погладив её понурую головку, он с рукописью отправлялся к Смирновой, оставляя её одну до поздней ночи со своими невесёлыми ревнивыми думами.
Возвращаясь к отношениям Натальи Николаевны к Смирновой, я добавлю, что хотя они и продолжали часто видеться и были на короткой дружеской ноге, пока Смирнова жила в Петербурге, но искренней симпатии между ними не было».

Эти вполне понятные отношения женщин подтверждают письма Пушкина к жене, где он как бы между делом упоминает, что у Смирновых почти не появляется и тем снимает повод к ревности. Хотя, он, конечно же, не забывал Александру Осиповну и чрезвычайно ценил всегда. Её важнейшее качество, что притягивало великих писателей и поэтов, заключалось в умении понять, выявить главное – направление ума, замысла художника, направление литературного движения. То, что Пушкин охарактеризовал, как умение «указать что-нибудь, ведущее к новому горизонту». И это качество её было уникальным и бесценным. Вдобавок, для Александра Сергеевича Смирнова-Россет являлась важнейшим источником, корреспондентом. От неё он узнавал те веяния, те настроения и события при Дворе, а также всяческие истории, что помогали ему и в литературной работе, и в тактике издательско-журнального дела.

Ну, и ещё одно свидетельство правоты записей Александры Араповой об отношениях этих двух исключительных женщин можно привести. Позже, к сороковому году, вернувшаяся после двух лет жизни в имении Полотняный Завод Наталья Николаевна будет снова встречаться со Смирновой в ближайшем дружеском доме Карамзиных. И никаких противоречий между ними не возникло.

Но о тех вечерах у Карамзиных будет сказано более подробно ниже. А сейчас необходимо вернуться в тысяча восемьсот тридцать первый год.

0


Вы здесь » Декабристы » РОДСТВЕННОЕ ОКРУЖЕНИЕ ДЕКАБРИСТОВ » Александа Осиповна Смирнова-Россет.