Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » РАИЧ (настоящая фамилия Амфитеатров) Семён Егорович.


РАИЧ (настоящая фамилия Амфитеатров) Семён Егорович.

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

СЕМЁН ЕГОРОВИЧ РАИЧ

https://img-fotki.yandex.ru/get/70180/199368979.15/0_1b1e1c_c1138cc4_XXXL.jpg

(1792 — 23.10.1855).

Поэт-переводчик, журналист и педагог (младший брат Филарета Амфитеатрова, киевского митрополита).

Отец — священник с. Высокого Кромского уезда Орловской губернии Е.Н. Амфитеатров.

Воспитывался в севской и орловской духовных семинариях.
В 1810 канцелярист в Рузском земском суде, вскоре поступил домашним учителем к Н.Н. Шереметевой (впоследствии тёща декабриста И.Д. Якушкина), а от неё в дом её брата И.Н. Тютчева, где занимался воспитанием его сына Фёдора (впоследствии поэта).

С 1815 слушал лекции в Московском университете, который закончил сперва кандидатом юридического факультета — 20.2.1818, а затем магистром словесного отделения — 24.10.1822.
По окончании Ф.И. Тютчевым курса поступил воспитателем к Андрею Николаевичу Муравьёву (впоследствии поэту и богослову).
В 1823 организовал в Москве литературное общество (В.Ф. Одоевский, С.П. Шевырёв, братья П.В. и И.В. Киреевские, М.П. Погодин, А.Н. Муравьёв и др.).
С конца апреля 1825 жил у Г.Н. Рахманова в Малороссии и воспитывал его племянника.

Член-корреспондент Вольного общества любителей российской словесности — 2.10.1827.

По показаниям декабристов И.Г. Бурцова и Н.М. Муравьёва, член Союза благоденствия.
Высочайше повелено оставить без внимания.

В августе 1826 вернулся в Москву, в 1828 издал свой многолетний труд — перевод поэмы Т. Тассо «Освобождённый Иерусалим», в 1827—1831 преподавал русскую словесность в Московском университетском пансионе (среди его воспитанников М.Ю. Лермонтов), а затем и в других учебных заведениях.
В 1829—1830 и 1839 издавал журнал «Галатея», в 1832—1837 издал перевод части поэмы Л. Ариосто «Неистовый Роланд».

Похоронен в Москве на Пятницком кладбище (уч. 22).

Жена (с 1829) — Тереза Андреевна Оливье;
сын Вадим и 4 дочери, одна из которых, Надежда, замужем за Петром Павловичем Строевым, сыном археографа П.М. Строева.

ГАРФ, ф. 48, оп.1, д. 28, 243.

0

2

Алфави́т Боровко́ва

РАИЧ

Сочинитель.
По показанию Бурцова и Никиты Муравьева, Раич был членом Союза благоденствия, но уклонился и не участвовал в тайных обществах, возникших с 1821-го года.

Высочайше повелено оставить без внимания.

0

3

Раич Семён Егорович

РАИЧ Семен Егорович родился [1792, село Высокое, Кромского уезда, Орловской губернии] в семье местного священника Е. Н. Амфитеатрова — поэт-переводчик, журналист и педагог.

Учился в духовной семинарии — сначала в Севске, затем в Орле. По обычаю, распространенному в семинариях, Семен Егорович выбрал себе фамилию, под которой впоследствии получил известность в литературе. Приложив немалые усилия, Раич порвал с церковной карьерой, стал заниматься частной педагогической практикой и с 1813 обосновался в Москве.

Он был наставником Ф. И. Тютчева, писателя А. Н. Муравьева.

В течение 1815 — 18 Семен Егорович окончил Московский университет по нравственно-политическому отделению. Но призванием его стала литература и филология.

В 1822 за «Рассуждения о дидактической поэзии» он получает степень магистра словесных наук и вскоре становится видным знатоком римской и итальянской поэзии. Известно, что Семен Егорович был членом «Союза благоденствия», общался с рядом декабристов. Позднее фамилия его попала в «Алфавит членам бывших злоумышленных тайных обществ», составленный следственной комиссией по делу декабристов. Но репрессии не коснулись Раич как и других членов «Союза благоденствия», не проявивших заметной политической активности после распада этой организации.

В 1823 Раич возглавил кружок молодых людей, горячо увлекавшихся литературой. Среди них были В. Ф. Одоевский, С. П. Шевырев, братья П. В. Киреевский и И. В. Киреевский, М. П. Погодин, А. Н. Муравьев и другие. Многие участники этого недолго существовавшего литературного объединения, в том числе сам Раич, испытали на себе воздействие романтико-идеалистической эстетики и философии.

С 1827 по 1831 Семен Егорович преподавал русскую словесность в Университетском благородном пансионе (здесь среди его воспитанников был Лермонтов), а затем в других учебных заведениях.

В 1829—30 Раич Семен Егорович издавал «Галатею. Журнал литературы, новостей и мод». Резкий тон критических статей издателя поставил «Галатею» во враждебные отношения почти со всеми выходившими тогда журналами. Так, перебранка ее с «Московским телеграфом» Н. А. Полевого при­няла характер непристойного литературного скандала. Следует все же отметить роль «Галатеи» в популяризации творчества Тютчева и Полежаева, стихотворения которых заняли видное место на ее страницах.

В 1839 Раич попытался возродить «Галатею», но на этот раз она также не имела успеха и в 1840 прекратила существование.

В 1821 Раич Семен Егорович обратил на себя внимание как поэт, когда из печати вышел его перевод поэмы Вергилия «Георгики», воспевавшей блага сельской жизни и нравственную ценность земледельческого труда. На стихотворный стиль Раич большое влияние оказала поэзия Батюшкова и Жуковского. Характерно, что главный литературный труд Раич— перевод «Освобожденного Иеру­салима» Т. Тассо (издан целиком в 1828) вопреки оригиналу (написанному октавами) осуществлен на основе ритмической схемы «Певца во стане русских воинов» Жуковского и его же баллады «Двенадцать спящих дев».

Тот же ритмико-мелодический строй, который, как казалось Раич, удачно передает рыцарский дух средневековья, он применил и в своем переводе «Неистового Роланда» Л. Ариосто (из 46 песен Раич перевел 27, из них 15 опубликовал тремя частями в 1832, 1833 и 1837).

Оригинальных стихотворений у Раич Семена Егоровича не более двух десятков, которые отдельными сборниками не издавались и печатались в альманахах («Северная лира на 1827 год», изданная Р. и Д. П. Ознобишиным; «Урания на 1826 год») и журнале («Атеней», 1829; «Телескоп», 1834; «Моск­витянин», 1854—55, и др.). Большой популярностью из них пользовались «Песнь на пирушке друзей» («Грусть на пиру») и «Перекати-поле».

В 1840-х гг. Раич почти не выступал в печати. Он работал над большой оригинальной поэмой «Арета. Сказание из времен Марка Аврелия», вышедшей отдельным изданием в 1849. Это итоговое произведение поэта представляет значительный интерес для понимания его идейной и творческой позиции. Патриархальная простота жизненного уклада и соблюдение норм христианской нравствен­ности — такова общественная программа Раича, обусловившая его неприятие буржуазного прогресса во всех его проявлениях.

В 40-е гг. общий смысл поэзии Раич С.Е., его убеждения и верования производили впечатление анахронизма, закоснелой идейной ограниченности и слепой приверженности к старине. Не случайно, в «Современнике» и «Отечественных записках» поэма «Арета» получила резко отрицательную оценку.

Умер — [23.Х (4.XI). 1855], в Москве. Похоронен на Пятницком кладбище.

0

4

https://img-fotki.yandex.ru/get/70180/199368979.15/0_1b1e20_4ee85861_XXXL.jpg

Неизвестный художник. Портрет Семена Егоровича Раича.
Оригинал портрета утрачен.
Воспроизводится по фототипии из «Альбома Пушкинской юбилейной выставки в Москве» (Изд. К. А. Фишера. М., 1899). С. Е. Раич (1792–1855) — писатель; учитель Ф. Тютчева и М. Лермонтова.

0

5

Сёмен Егорович Раич. Поэт. Переводчик. Наставник

Суздальцева Т.В.

«Вскипел Бульон, течет во храм…» — многим, особенно филологам, знаком этот неуклюжий, но забавный стих, приписанный в 1848 году Семену Егоровичу Раичу, переводчику поэмы «Освобожденный Иерусалим» Торквато Тассо, одним из корреспондентов «Современника»[i]. Что характерно, без всякой перепроверки эта то ли серьезная, то ли пародийная строка в качестве поэтического лица Раича переходит из одного справочного издания в другое — вплоть до Брокгауза и Эфрона. Злоупотребление это оказалось абсолютно безнаказанным: едва ли у кого из подписчиков «Современника», да и у всех, кто потом почему-либо интересовался фамилией Раич, хватило бы духу прочитать поэму целиком и убедиться в фальсификации. Между тем не только этой строки нет в переводе, но и на протяжении всей поэмы ее главный герой Готфред Бульонский нигде Бульоном не назван. Однако и кроткий, смиренный переводчик Тассо тоже, как оказывается, за словом в карман не лез: «Наступило для меня время тяжелых испытаний: враги, потери, болезни, натуральная (здесь и далее разядка Раича) школа», — так характеризует тот же 1848 год в автобиографии сам Раич.[ii]

Красноречивый обмен любезностями… Но откуда столь неразрешимые противоречия, в чем их корни, и так ли уж плох, как изображала его «демократическая критика», почти забытый сегодня поэт, переводчик и педагог Семен Раич?

Противоречия констатирует и сам Раич: «Натуральной школе не понравился мой «Арета» (поэтическое сказание, изданное Раичем в 1849 г. — Т.С.), и она права по своей эстетике, по своей точке воззрения на мир. Арета не образец сынов века сего, не лев новейших времен: это смиренный христианин, перенесший все свои надежды за пределы гроба. «Арета» мой, криводушно отрекомендованный рецензентами публике, привыкшей смотреть на литературные произведения их глазами, равнодушно встречен ею».

Но кто же такой этот смельчак, отважившийся предложить поэму о раннехристианском подвижнике читающей публике, почти поголовно в той или иной мере затронутой если не революционными настроениями, то, по крайней мере, модой на них?

Семен Егорович Раич (Раич — псевдоним, созвучный названию малой родины) и сам иногда называл себя, и упоминается некоторыми мемуаристами как Раич-Амфитеатров (или Амфитеатров-Раич). В этой-то второй (а на самом деле как раз первой, родовой) фамилии и кроются корни его убеждений, столь отличных от модных тогда «направлений».

Родился он 15 сентября 1792 года в небольшом селе Рай-Высокое Кромского уезда Орловской губернии в семье о. Георгия (Егора Никитича) Амфитеатрова, приходского священника местной Покровской церкви. Семен был одним из младших детей. А брат Федор (на 10 лет старше будущего поэта), приняв постриг с именем Филарет, стал впоследствии знаменитым митрополитом Киевским.

«Начатками учения обязан я матери моей, женщине необыкновенно кроткой и образованной, по тогдашнему времени, выше своего состояния: ей знакома была грамота», — пишет Раич в автобиографии. Интересный намек мы видим в той же автобиографии несколько ниже. Высказывая недовольство по поводу садоводческих увлечений о. Егора, сосед, другой священник, замечает: «У отца Егора!.. Пожалуй, у отца Егора и жена-то дворянского рода…» Больше нигде о возможном дворянском происхождении матушки Анастасии Амфитеатровой не говорится, однако воспитание и вкус к образованию, привитые ею детям, говорят о том, что женщиной она была для своего времени и своей среды незаурядной.

Едва выйдя из младенческого возраста, Семен осиротел: «Мне исполнилось семь лет, когда я лишился матери; с ее смертию кончилось мое домашнее воспитание. В три следующие года я предоставлен был самому себе относительно учения; душа моя безотчетно требовала деятельности, а ей не давали пищи; я томился в сельской глуши, как растение в безводной песчаной степи».

Тем не менее, даже в эти, на первый взгляд, бесплодные с точки зрения образования годы будущий литератор находит выход своему просветительскому энтузиазму: «Здесь я позволю себе сказать мимоходом, что мне как будто на роду написано было целую жизнь учиться и учить. Так в это время, о котором теперь идет речь, вызвался я безвозмездно учить и выучил грамоте ровесника своего, тупого, бездарного мальчика, — это был сын соседнего священника, такого же бездарного, едва умевшего читать. С детства любя простор, я преподавал ученику глубокую мудрость, — Кирилловскую грамоту, — по-афински, под открытым небом, в саду, — разумеется, в весеннее и летнее время; над нами яблони и вишни склоняли душистую тень, кругом нас, как маститые старцы Аттики, стояли ульи с пчелами, подававшие нам пример полной деятельности».

Эти уроки под открытым небом — не личное изобретение нашего героя. Очевидно, представления об уроках «по-афински» были общим достоянием семьи Амфитеатровых, ибо то же практиковал его старший брат Филарет, будучи ректором Севской духовной семинарии, куда и поступил Семен в десятилетнем возрасте, навсегда покинув родительский дом.

Старший брат-ректор поселил Семена вместе с собой и препоручил его воспитание одному из старших студентов, о котором Раич на всю жизнь сохранил теплые воспоминания. Рассказ самого Раича о времени обучения в семинарии позволяет составить представление о педагогической методике будущего митрополита Киевского: очевидна забота не только о передаче знаний и о дисциплине, но, главное, о нравственном воспитании будущих пастырей: «При свободном, не напряженном развитии умственного образования нашего, обращено было благоразумное внимание и на нравственную его сторону: в каждой квартире висели на стене законы, — краткие, но ясные и полные, сообразные с требованием времени, обстоятельств и звания, к которому мы предназначались. В первый год они казались нам, своевольным детям природы, полудикарям, тяжелыми, неудобоисполнимыми; но мало помалу мы свыклись с ними и, за исключением немногих, безусловно и безропотно повиновались им, так что наказания, всегда и везде соразмеряемые с важностью нарушения, ограничивались у нас выговором, лишением высшего места в классе или блюда за столом, — а у нас всего-то было в праздники три, в будни два блюда — и какие!.. Впрочем, этим спартанским пиршеством угощали нас только в известном возрасте, в двух последних классах, — философском и богословском.

Ознакомив с исполнением обязанностей внешних, начальство освоило нас с внутренними обязанностями; так, для развития чувства сострадательности оно приучило, даже приохотило нас ухаживать поочередно за больными товарищами в лазарете, собирать для аптеки врачебные растения, заготовлять для больничных постелей войлоки из ситрика (calamus aromatica), за которым мы сами вплавь отправлялись на противоположный берег реки. Это полезно было для нас и в другом отношении: мы все выучились плавать, как водолазы. Для того чтобы приучить нас к откровенности и в то же время к наблюдению за своими поступками, каждый из нас после общей вечерней молитвы обязан был сам обнаруживать свой обыденный проступок, в противном случае объявлял о нем другой, но объявлял добросовестно и к тому же при всех, по причине простой, но благородной: наушничество считалось у нас самым презрительным пороком».

Сам Семен далеко не всегда мог принимать участие в общих занятиях однокашников: с самого начала его пребывания в семинарии у него началась жестокая лихорадка, которая мучила его приступами, из-за чего ему часто приходилось учить уроки дома. Впрочем, в опасные с точки зрения простуды сезоны и всем ученикам разрешалось то же самое.

По окончании семинарии Семен оказался перед выбором: остаться в лоне духовного ведомства, либо продолжить образование в светской среде. Надо сказать, что в ту эпоху для большинства такой альтернативы не было: мало кто решался так круто переменить судьбу.

Склонность к поэзии и словесности в целом побудила юношу выбрать второй путь, хотя он и был сопряжен с множеством трудностей. Первая из них — переход из духовного сословия в мещанское. Последнее считалось ниже того, к которому Раич принадлежал по рождению. Для выхода из него нужно было медицинское свидетельство о непригодности к духовному званию, которое и было им получено от врача, лечившего его от лихорадки.

Однако средств для продолжения образования у Раича не было. Отец — бедный сельский священник — едва ли мог чем-то помочь сыну. По выходе из духовного сословия будущий поэт получил чин коллежского регистратора — низший, относившийся к 14 классу. Поначалу он служил в Рузском земском суде и ждал счастливого случая, который помог бы ему вступить на желанный путь литератора. По его словам, «...никакие обольстительные виды — ни корысть, ни служба с чинами, почестями и надеждой на обеспечение состояния не могли отвлечь меня от Поэзии. ...знаю только, что Поэзия, вместе с любовью к наукам, спасла меня от многих преткновений и на жизненном пути много, много отрадного навевала на мою душу». Сам Раич понял, что лучшим средством достичь своей цели для него может стать служение домашнего учителя в аристократических семействах. И вскоре такой случай представился: орловская помещица А.Н. Надоржинская пригласила его воспитателем к своему сыну. Во время войны 1812 г. Раич хотел было вступить в действующую армию, но зачислен был лишь в ополчение. В боевых действиях, однако, не участвовал: в значительной мере из-за царившей в начале войны организационной неразберихи часть, к которой он был приписан, вышла из пункта сбора значительно раньше назначенного срока.

В семье Надоржанской он настолько хорошо зарекомендовал себя и как педагог, и как человек гуманитарно-образованный, что им не просто остались довольны, но и рекомендовали его своим родственникам — Тютчевым — в качестве домашнего наставника к их десятилетнему сыну Феде. Эта встреча оказалась судьбоносной, пожалуй, для обоих: и для учителя, и для ученика.

В Москву, в Москву!!!

В конце 1813 года Раича, которому тогда был уже 21 год, пригласили в семью Тютчевых. На него возлагалась подготовка к поступлению в университет младшего сына, Фёдора. «К чести родителей Тютчева надобно сказать, что они ничего не щадили для образования своего сына, и по десятому году его, немедленно «после французов», пригласили к нему воспитателем Семена Егоровича Раича. Выбор был самый удачный. Человек ученый и вместе вполне литературный, отличный знаток классической древней и иностранной словесности, Раич стал известен в нашей литературе переводами в стихах Виргилиевых «Георгик», Тассова «Освобожденного Иерусалима» и Ариостовой поэмы «Неистовый Орланд». В доме Тютчевых он пробыл семь лет; там он одновременно трудился над переводом латинских и итальянских поэтов и над воспитанием будущего русского поэта», — пишет об этом И.С. Аксаков (зять Ф.И. Тютчева)[iii]. С семьей воспитанника Раич оказывается в Москве, вместе с ним посещает лекции университетских профессоров.

В автобиографии Раича описывается такой эпизод: «Однажды (это было, если не ошибаюсь, в 1816 г.) мы с Ф.И. Тютчевым слушали на дому лекции А.Ф. Мерзлякова.[iv] Тут же сидел еще один dilettante поэзии (ныне его превосходительство П.А. Новиков, — не пишущее, но подписывающее). Он по очереди читал свое стихотворение, в котором были стопы, были рифмы, а стихов, т.е. Поэзии, не было; я как-то неосторожно улыбнулся или, правильнее сказать, усмехнулся; Новиков смутился, а А.Ф., обратясь ко мне: «А Вы, — сказал с насмешливой, но добродушной улыбкой, — почему Вы ничего не пишете? По крайней мере, передайте нам в переводе что-нибудь из римских писателей, хоть, например, из Вергилия». Я промолчал; Новиков довольно едко улыбнулся; в этой улыбке проглядывала гордость самодовольного аристократизма.

На другую лекцию мы опять съехались; я привез с собою отрывок из первой песни Виргилиевых «Георгик», прочел с обычною мне застенчивостью и был награжден со стороны А.Ф. снисходительною похвалою, — впрочем, не без замечаний довольно строгих».

Надо сказать, что «Георгики» — произведение своеобразное и по форме, и, особенно, по содержанию. Эта поэма посвящена в основном поэтизации и эстетизации сельскохозяйственного труда. Произведение это нельзя назвать излюбленным у переводчиков новейшего времени из-за специфических трудностей перевода, связанных как со стилем, так и с тематикой. Раич же взялся за этот перевод за некоторое время до того, как произошел описанный разговор, — и тоже благодаря литературному спору в доме Тютчевых. Фёдор брал уроки французского языка у известного переводчика П. Динокура. Как-то Динокур, который был также и знатоком латыни, в присутствии Раича и Тютчева пренебрежительно высказался о русском языке. Он считал, что в нём недостаточно дидактических форм для перевода поэм Вергилия и Горация, а французский язык более всего подходит для переводов с латинского. Раич возмутился: «Я заступился за честь родины и её слова и, вместо бесплодного словопрения, принялся за дело, за перевод Виргилиевых «Георгик». ... Около года никому не показывал я опытов моих в переводах, кроме Ф.И. Тютчева, вкусу которого я вполне доверял».

Решение было более чем смелым: и переводческий опыт русских поэтов в целом был еще очень невелик, и произведение было выбрано для перевода очень непростое. Тем не менее, именно оно принесло Раичу первую известность в литературных кругах. Вот как оценивает это М.А. Дмитриев, племянник поэта-классициста И.И. Дмитриева, уже в своем некрологе С.Е. Раичу: «Что касается до переводов Раича, ныне, пожалуй, можно укорять его в том, что он передал «Георгики» не размером подлинника, а шестистопными ямбами с рифмами. Но вспомним то время; вспомним, что и Гнедич начал переводить Илиаду ямбами. Без всякого сомнения, перевод не сохраняет в себе простоты и строгости выражения Вергилия: это перевод, украшенный цветами нового времени; но, тем не менее, перевод легкий, красивый, отличающийся чистым, прекрасным языком, и столь близкий, сколь дозволяло различие метров! — Известно, что во всех новейших литературах «Гергики» Вергилия были всегда камнем преткновения для переводчиков; что многие, переведя «Энеиду», оставались перед непобедимой трудностью передать на своем языке простоту и строгую точность выражения «Георгик»! — Не нам бы быть так взыскательными, при нашей бедности в переводах древних! Кому не покажется скучным самое содержание этой поэмы (выделено нами — Т.С.), тот с истинным удовольствием прочтет перевод Раича, заслуживающий место во всякой избранной русской библиотеке». Не забудем, что Раич именно начинал свою переводческую деятельность с того, с чем не справлялись авторы, в этом искусстве гораздо более опытные.

«Георгики» дали возможность начинающему литератору из провинции войти и в литературные круги. Он, в частности, знакомится с поэтом И.И. Дмитриевым, который с детства был, наряду с Г.Р. Державиным, его идеалом. Вскоре он стал своим человеком в доме, близко сдружился с его племянником, тоже молодым поэтом, М.А. Дмитриевым. Однако история знакомства была не совсем обычна. Маститый поэт, конечно же, знал о произведшем положительное впечатление в литературной среде переводе «Георгик», но не только это привлекло его внимание к молодому переводчику. Анекдотическую историю их знакомства пересказывает Николай Платонович Барсуков[v]: «Князь П.А. Вяземский передает нам весьма любопытный эпизод из отношений Раича к И.И. Дмитриеву. «Проживал в Москве некто, которого имя очень сбивалось на имя Раича. Он известен был любовию своею к египетскому племени вообще, говоря языком академическим, и к одной египтянке в особенности. Тот и другой были только по слуху известны Дмитриеву. Эти два лица сочетались в уме его в одно лицо. Когда кто-то (этот кто-то, скорее всего, и был сам Вяземский — Т.С.) попросил его о дозволении представить ему Раича, он с большим удовольствием принял это предложение: ему любопытно было узнать лично и ближе человека, в котором сочетались поэзия Мантуанского Лебедя[vi] и разгульная поэзия героев, некогда воспетых Майковым. Познакомившись с ним, он начал мало помалу свыкаться с этою психологическою странностью: он находил в смуглом лице, в черных глазах Раича что-то цыганское, оправдывающее сочувствие и наклонности его. Ему нравились эти противоречия и независимость поэта, который не стеснял себя светскими предубеждениями и которого восприимчивая и сильная натура умела совмещать в себе и согласовывать такие противоречия и крайности. В третье или четвертое свидание захотелось ему вызвать Раича на откровенную исповедь. Он начал слегка заводить с ним речь о цыганах. С сочувствием говорил о них. Кто знал застенчивого, неловкого и целомудренного Раича, тот легко представит себе удивление и смущение его при подобных намеках. Наконец, дело объяснилось». Очевидно, как именно разрешилось недоразумение, для анекдота уже было неважно. Соль его состояла именно в том, насколько нелепо было предположить, что именно у Раича может быть бурный роман с цыганкой.

Однако так забавно начавшись, знакомство с Дмитриевым переросло в настоящую дружбу наставника с учеником.

«В памяти моей глубоко врезался один достопримечательный случай, относящийся к этому времени (началу литературной деятельности — Т.С.): однажды вечером сидел я у И.И. Дмитриева, принимавшего во мне живое участие, — вспоминает С.Е. Раич. — Приезжает Н.Н. Сандунов (профессор Московского университета, известный юрист — Т.С.), всегда отличавший меня на своих юридических лекциях за мои нравившиеся ему очередные журналы или извлечения из русских законов.

— Вы как здесь, батенька? — воскликнул он с удивлением.

— Это молодой поэт, — прервав его, сказал гостеприимный хозяин.

— Поэт? Как, Вы занимаетесь поэзиею?

— И с большим успехом, — снова прервал его Иван Иванович.

— Ох, батенька, как жаль мне Вас!.. А какой бы Вы были у меня стряпчий!

— Стряпчий! что за перспективы? — Отвечал за меня Иван Иванович. — По-моему, Семен Егорович лучшую избрал для себя дорогу: по крайней мере, имя его останется в истории русской литературы.

— В истории русской литературы!.. Да стоит ли русская публика (он выразился несколько резче), стоит ли того, чтобы тратить время и силы, трудясь для нее на литературном поприще? Поверьте, батенька, — обратясь ко мне, сказал он с видом сожаления и участия, — поверьте: публика наша не оценит Вас по достоинству, не поддержит Вас на скользком пути, — она плохая ценительница истинных талантов, чуждых искательства. Положим, несколько лет она будет к Вам внимательна, будет восхищаться произведениями Вашего пера, а потом… потом забудет Вас, как многих забыла, и Вы останетесь позади своих товарищей, более сметливых, без состояния, с одним именем в истории русской литературы… Завидная перспектива!»

Сам же Раич, вспоминая этот эпизод, добавляет: «Теперь, оканчивая земной путь, нередко привожу я на память его сбывшееся пророчество, но не жалею о благах, которые предрекал он мне на другом поприще. Я твердо уверен, что какой бы путь ни избрали мы, Провидение всегда ведет нас к лучшей цели, сообразной с вечными Его предначертаниями, и эта уверенность во всех положениях жизни, — а они бывали иногда очень незавидны, судя по земному, — эта уверенность, говорю я, была для меня целительным бальзамом и сводила в глубину сердца такой мир, которого я не променял бы и не променяю ни на какие земные блага».

И.И. Дмитриев, посылая А.С. Шишкову 22-го мая 1821 г. экземпляр раичева перевода Виргилиевых «Георгик» и рекомендуя автора перевода вниманию Российской Академии и ее Президента, писал про Раича: «Сей молодой человек соединяет в себе все качества, которые способны питать и усиливать дарования прямого автора и не суетен в образе жизни: при основательном просвещении своем, отлично скромен и доволен малым; и главные занятия его досугов состоят в постоянном изучении классических поэтов римских и итальянских, которых язык он знает совершенно, и в преподавании детям благородных семейств уроков русской словесности».[vii]

Так И.И. Дмитриев и стал литературным наставником и покровителем Раича. Раич же на всю жизнь сохранил благоговение к авторитету этого «просвещенного ценителя дарований», «наделенного от природы тонким вкусом», «истинного жреца всего высокого и прекрасного», как называет он своего учителя в автобиографии. П.А. Вяземский полушутя называл Раича «крестником» Дмитриева.[viii]

Очевидно, аскетический дух молодого поэта, природная простота, привычка с детства наблюдать жизнь природы и сельскохозяйственный труд, способствовали не просто глубокому пониманию, но и духовному проникновению в своеобразный мир «Георгик». Сам Раич в автобиографии говорил, что, переводя «Георгики», вспоминал отцовский сад и его ульи.

В Москве Раич не только служит учителем и занимается переводами, но и слушает университетские лекции и сдает экзамены. Благодаря частной педагогической он практике получил возможность посещать Московский университет в качестве вольнослушателя и в 1815-1818 прошёл полный курс по этико-политическому отделению, изучал также и юриспруденцию. В 1822 дополнительно окончил словесное отделение и защитил диссертацию на звание магистра — «Рассуждение о дидактической поэме», где подробно анализировал художественный мир «Георгик».

«Георгики» для Раича не только труд переводчика. Это еще и формирование литературного мировоззрения. Не случайно в издании тексту перевода предпослан трактат «Рассуждение…».[ix] Этот своеобразный манифест начинающего поэта содержит не только литературное кредо, но и отражает политические убеждения, что, впрочем, при его преклонении перед дидактической поэзией вполне логично. «Брут и Кассий обманулись в расчетах, — утверждает Раич, характеризуя эпоху написания Георгик. — Закоренелые болезни не терпят средств насильственных. Друг августов, кроткий, исполненный благоволения к человечеству, истину сию запечатлел в душе своей прежними опытами, и обратился к другим, легчайшим, может быть, средствам: он убедил Виргилия показать соотечественникам тот источник, из которого предки их черпали струи жизни не блистательной, но спокойной и обильной прочными благами…»

Сложнейшие задачи дидактической поэзии, по мнению Раича, требуют и особой художественной формы: «В «Георгиках» видите вы не одно желание Поэта — ослеплять читателя живописными картинами и льстить воображению; творец их предполагает еще другую, важнейшую цель — пользу и благородные политические виды. Счастливы Поэты, действующие на благо общественное, счастливы народы, имеющие таких Поэтов!

Если с сей точки зрения будем смотреть на дидактическую поэзию, то увидим, что число дидактиков столь же ограниченно, как и число писателей, отличившихся на поприще эпопеи или драмы». Раич предлагает «краткую теорию поэмы дидактической, основанную на правилах и наблюдениях, почерпнутых из виргилиевых Георгик». «Обширность предмета и экономия в средствах, расположение, слог и посторонние украшения — вот главные точки, с которых постепенно рассматривать будем дидактическую или догматическую поэму», — так определяет он свою задачу.

В «Рассуждении…» мы видим противопоставление двух «столпов» латинской литературы — Овидия и Вергилия. И это не просто экскурс, демонстрирующий общую филологическую эрудицию. Это четкая позиция, которая уже тогда имела непосредственное отношение к литературной полемике, в которой принимали активное участие и Пушкин (кстати, вспомним, что он как раз предпочитал Овидия Вергилию), и Вяземский, и Дмитриев, и многие другие авторитетнейшие писатели.

«Экономия столь же важна и необходима в сочинениях, как и в домостроительстве; где ее нет, там обнаруживается ложный блеск суетности, — пишет Раич. — Овидий, более остроумный, нежели чувствительный, nimius ingenii sui amator, в дидактической поэме своей Fasti увлекает, обворожает читателя смеющимися картинами, счастливо приведенными эпизодами, игривыми описаниями, занимательным рассказом, остроумными примечаниями, сатирическими чертами, богатым разнообразием предметов; но как часто переступает он границы, предписываемые благоразумною экономиею; как часто становится расточительным! Он не насыщает, но пресыщает. Излишество есть обыкновенная погрешность всех Овидиевых творений. Рожденный с пламенным, богатым воображением, гибкий, остроумный, он не хочет расстаться с мыслью до тех пор, пока не истощит ее совершенно; он не хочет предоставить читателю удовольствия — многое угадывать самому и собственным воображением дорисовывать картины предметов.

Не так поступают истинные художники. Вергилий, которого, без сомнения, можно почесть единственным образцом догматических стихотворцев, умеет щадить наше самолюбие и даже льстит ему. Читая «Георгики», особенно некоторые отступления и описания всегда превосходные, как-то: Весну, Корцианского старца, Век Юпитера, Праздник Вакха, Похвалу Италии и проч. готов, кажется, упрекнуть творцу их за излишнюю бережливость и какое-то опасение — доставить нам удовольствие продолжительнейшее; но, вникнув в целое творение, в составные его части, и обратив внимание на предположенную им цель, мы видим, что он дорожит не своим богатством, но нашим удовольствием. Он не пресыщает, но насыщает нас».

Раича, бесспорно, волнует нравственная сторона поэтического искусства, и на этот вопрос он смотрит, разумеется, с позиций глубокого христианского благочестия: «Лукреций из сновидений отрока составляет отвратительные картины; Овидий с намерением ищет в описываемых им предметах такой стороны, от которой отражаются на сердце искры постыдных желаний; некоторые из новейших писателей в угождение толпе, живущей одной чувственностью, … представляют иногда изображения самые оскорбительные для целомудренного слуха и благородного вкуса. Вергилий, живший в веке утонченного разврата, сохранил в душе своей священный огонь Весты и согрел им свои творения. Сверх сего, он обладал неподражаемым искусством — обыкновенные и даже, по предрассудкам нашим, низкие вещи облекать в прелестные покровы или передавать их в звуках музыкальных».

И в конце своего трактата Раич подчеркивает актуальность проблем, существующих уже около двух тысячелетий: «Древние, по крайней мере, Греки и те из Римских писателей, которых смело можно назвать истинными жрецами Аполлона, лучше нас постигали назначение поэзии. — Она нераздельна была у них с религией и политикой и содействовала высоким их намерениям. Для них была она посредницею неба и земли, для нас — переродилась в своенравное дитя, часто действующее без цели, для одной суетности. И кто укажет ей благороднейшее направление?.. Где Меценаты?.. Где Августы?...»

Интересно, что раичев перевод «Георгик» стал, очевидно, частью библиотек именно благочестивых русских читателей. На полях описания весны:

Едва с седых холмов сольется хладный ток,

И глыбы разрешит весенний ветерок

Пусть блещет на полях браздой отерто рало,

И стонет под ярмом до ночи вол усталой.

Претерпит ли земля, взоранная тобой,

Двукраты зимний хлад, двукраты летний зной, -

Приятные плоды от нивы златордяной

Расторгнут житницы в дни осени румяной,

— стоит карандашная помета почерком XIX века: «Время поста».

Итак, появившись в доме Тютчевых никому не известным провинциалом, за семь лет пребывания там он становится поопулярным московским литератором с университетским образованием.

Но далеко не только открывшиеся карьерные перспективы привязывали Раича к семейству Тютчевых. Вспомним, что именно своему юному ученику единственному поверял начинающий поэт тайну своего творчества, именно к его критике прислушивался в начале работы над переводом «Георгик». Действительно, по свидетельству самого Раича, учителя и ученика связывали поистине дружеские чувства: «Это время было одной из лучших эпох в моей жизни. С каким удовольствием вспоминаю я о тех сладостных часах, когда, бывало, весной и летом, живя в Подмосковье, мы вдвоём с Федором Ивановичем выходили из дома, запасались Горацием, Вергилием или кем-нибудь из отечественных писателей и, усевшись в роще, на холмике, углубляясь в чтение и утопали в чистых наслаждениях красотами гениальных произведений Поэзии!»

В. Брюсов — как известно, не только поэт, но и блестящий знаток поэзии, в том числе и классической — в своем предисловии к полному собранию сочинений Тютчева пишет: «Под влиянием Раича Тютчев и сам начал писать стихи. Самое раннее из дошедших до нас стихотворений Тютчева связано с именем Раича: это перевод «Послания Горация к Меценату», представленный Обществу Любителей Российской Словесности, которое в своем заседании 30 марта 1818 года почтило 14-летнего переводчика званием «сотрудника»«.

Вкус к переводам — не только с древних языков — был одной из отличительных черт поэтической школы Раича. Не случайно первым из появившихся в печати стихотворений Тютчева был перевод Шиллеровой «Песни к радости»:

Мы врагам своим простили;

В книге жизни нет долгов:

Там, в святилище миров, -

Судит Бог, как мы судили [x],

— именно эти строки любимого ученика приводит Раич в автобиографии, говоря о последних годах своей жизни.

Мы в целом немного знаем о тех годах в жизни Тютчева, когда он находился под руководством Раича. Сохранилось, однако, известие о том, что зимой 1817-1818 гг. Тютчев встречался с Жуковским, который провел тогда в Москве всю зиму вместе с царским семейством. Раич, конечно, не мог не объяснить своему воспитаннику значения того поэта, которому Державин завещал свою «ветхую лиру», и Тютчев мог отнестись сознательно к этим встречам. «В Москву приехало царское семейство и с ним, в звании наставника в русском языке Великой Княгини Александры Федоровны — Жуковский. Он был знаком и Раичу, и родителям Тютчева. Иван Николаевич захотел представить ему и своего сына и 17 апреля рано утром повел Тютчева в Кремль. Но там колокола и пушки возвестили им о рождении в тот самый час младенца — будущего Царя, Государя Александра Николаевича. Это обстоятельство произвело на Тютчева сильное впечатление», — так описывает это событие И.С. Аксаков. Далее он рассказывает о том, насколько сильное впечатление произвела на будущего поэта эта встреча: «Мы имеем на руках стихотворение самого Федора Ивановича, которое, в 55-ю годовщину этого дня попытался он продиктовать своей жене, — уже пораженный параличом, за три месяца до кончины. Но стих уже слабо повиновался больному поэту; изменяла то рифма, то размер; иногда среди диктовки он засыпал от утомления, так что на все стихотворения, диктованные в это время, следует смотреть как на поэтический бред, как на неясные отголоски прежней поэтической силы. Вот это стихотворение — с опущением стихов совершенно непонятных или лишенных всякой меры; от него веет какою-то особою теплотою чувства:

На ранней дней моих заре,

В Кремле, рано утром, в Чудовом монастыре,

В уютной келье, темной и смиренной, -

Там жил тогда Жуковский незабвенный, -

Я ждал его, и в ожиданьи

Колоколов Кремля я слушал завыванье,

За медною следил я бурей,

Поднявшейся с безоблачной лазури,

И вдруг смененной пушечной пальбой…»

«Тютчев был большой почитатель своего наставника, а Погодин благоговел перед Мерзляковым, и по поводу этого между двумя друзьями произошел однажды жестокий спор, вызвавший следующие строки Погодина: «Тютчев имеет редкие, блестящие дарования; но много иногда берет на себя, и судит до крайности пристрастно. Например, он говорит, что Раич переведет лучше Мерзлякова Виргилиевы эклоги. У Раича все стихи до единого скроены по одной мерке. Ему переводить должно не Вергилия, а Делиля», — рассказывает Н.П. Барсуков.

«По отъезде его (Тютчева — Т.С.) в Мюнхен в 1822 году первые его стихотворения появляются в печати в Альманахе «Урания» 1826 года, изданном в Москве М.П. Погодиным и Раичем, — три перевода и одно оригинальное стихотворение «Проблеск», отмеченные 1823 и 1824 годами. Затем, в 1827 году Тютчев опять является вкладчиком в новом альманахе своего бывшего учителя Раича «Северная Лира», где помещает шесть пьес (из них 4 переводных). … Наконец в плохом журнале Раича «Галатея» в 1829 и 1830 году Тютчев, верный своему наставнику, помещает тринадцать стихотворений, из которых снова пять переводных», — подтверждает привязанность Тютчева к учителю И.С. Аксаков. Правда, в самом начале пути, наоборот, Раич поддерживал любимого ученика. публикуя его первые стихи.

В доме Тютчевых Раич пробыл семь лет и оттуда перешел к Николаю Николаевичу Муравьеву, основателю знаменитого Училища Колонновожатых (в будущем Академии Генерального Штаба), специализировавшегося на подготовке штабных офицеров. Здесь он занимается воспитанием младшего его сына, Андрея Николаевича Муравьева, впоследствии известного духовного писателя. Именно сближение с семейством Муравьевых послужило основанием весьма странного предположения о причастности поэта к восстанию декабристов. Из показаний декабристов И.Г. Бурцева и Н.М. Муравьёва следовало, что Раич якобы состоял членом «Союза благоденствия», существовавшего в 1818-21 гг. Не исключено, что Раич вполне мог разделять идеи «Союза» о нравственном христианском воспитании и просвещении народа, помощи правительству в благих начинаниях и смягчении участи крепостных. Однако, учитывая закрытость и элитарность декабристских обществ, трудно предположить, что домашний учитель мещанского сословия, происходивший из духовного звания, мог бы быть принят в его члены. Подозрения в отношении Раича не имели никакого подтверждения, однако это дало повод литературоведам последующих эпох провозгласить его декабристом (очевидно, тогда его влиянием можно было объяснить вольнолюбивую лирику еще одного его ученика, М.Ю. Лермонтова). Так и родилась надпись на могиле Раича на Пятницком кладбище: «декабрист, поэт, учитель Лермонтова».

А.Н. Муравьев[xi] вспоминает: «От самого детства имел я большое расположение к литературе и особенно к поэзии; но развитием этого чувства вполне был я обязан просвещенному наставнику Раичу-Амфитеатрову, родному брату бывшего знаменитого Митрополита Киевского Филарета. Не будучи сам оригинальным поэтом, Раич имел, однако, тонкий образованный вкус и, по духу того времени, страстно любил поэзию, которой, можно сказать, посвятил всю свою жизнь…

Усердно следил он за ходом отечественной литературы и опытно указывал на лучшие произведения, образуя тем вкус своих питомцев. Ф.И. Тютчев, еще доселе утешающий нас стройными звуками своей лирической поэзии, был первым из его воспитанников. Чтением и переводами классических латинских авторов старался он усовершенствовать слог своих учеников, по сродству латинских грамматических форм с русскими. Под его руководством перевел я целую декаду истории Тита Ливия и всю Виргилиеву Энеиду, сперва прозою, а потом и гекзаметрами. Но, чтобы еще более во мне развить вкус к словесности, он составил в Москве небольшое литературное общество, которое собиралось у него по вечерам для чтения лучших русских авторов и для критического разбора собственных наших сочинений, а это чрезвычайно подстрекало наше взаимное соревнование…

Раич представил меня … ветерану наших поэтов (И.И. Дмитриеву — Т.С.) и весьма назидательна была для меня его умная беседа; он снисходительно уделял нам целые вечера в своем уединенном доме у Спиридония, близ малой Никитской, где доживал посреди ученых занятий свою глубокую старость. … Лестно было для нас каждое одобрительное его слово, если иногда заставлял он нас читать собственные наши стихи. Услышав однажды от Раича, что я написал небольшое стихотворение «Ермак» в подражание его вдохновенной песне о завоевателе Сибири, он непременно потребовал, чтобы я прочел ему мои стихи и, в награду за это, прочел мне собственного «Ерамака»«.

Особо следует отметить в воспитательной методике Раича внимание к преемственности в литературе и в культуре в целом. Посещение Жуковского вместе с подростком-Тютчевым, Дмитриева вместе с Муравьевым… Литературные кружки и общества, на заседания который приглашались известные поэты, в том числе незаслуженно забытый ныне А.Ф. Мерзляков, профессор Московского университета, переводчик, поэт, автор многих популярных романсов и песни, которая давно воспринимается как народная — «Среди долины ровныя…».

Деятельность одного из таких кружков вспоминает и Муравьев: «Со мною воспитывались в родительском доме несколько молодых людей из лучших фамилий, кроме Корпуса колонновожатых и свитских офицеров, основанного отцом моим, и из их среды были также сотрудники в нашем обществе, как и в столице, так и в нашей подмосковной деревне, куда на лето переезжал с нами весь корпус. Московские бояре охотно отдавали туда детей своих, по особенной доверенности к моему родителю, и впоследствии возникло из сего образованного круга много славных деятелей на воинском и государственном поприще, где еще и доселе подвизаются некоторые и них.

В числе сотрудников наших был Н.И. Полевой, который только что начинал свое литературное поприще изданием журнала «Телеграф»; это было тогда большою новостью, по неимению такого рода повременных изданий, кроме «Вестника Европы», уже отживавшего свой век. Общество наше, хотя и небольшое, могло похвалиться еще одним именитым членом, который только что окончил тогда свой курс в университете. Это был М.П. Погодин, прославивший впоследствии занимаемую им кафедру в университете и как филолог, и как историк, и был двигателем Славянского дела, которое ему особенно обязано своим процветанием на Руси. С тех пор во всех обстоятельствах жизни мы всегда встречались с ним друзьями, даже до недавнего юбилея духовной академии в Киеве. И другой будущий знаменитый профессор словесности Московского Университета С.П. Шевырев трудился вместе с нами в скромном литературном кружке, когда мы сами не подозревали, что из нашей среды выйдут такие опытные деятели русского слова. В.П. Титов, занимавший впоследствии важный пост при Порте Оттоманской, был также из числа наших и, как бы предчувствуя свое призвание к Востоку, с любовию изучал язык эллинский и перевел трагедию Эсхила. Помню, что однажды посетил наш литературный вечер и Бестужев, которого одушевленные повести уже возбуждали общее внимание, еще прежде, нежели он прославился ими на Кавказе под именем Марлинского. Был между нами и Д.П. Ознобишин, приятными стихотворениями оживлявший наши вечера и, если не ошибаюсь, М.А. Дмитриев, еще весьма юный тогда поэт, племянник маститого по годам и поэзии старца И.И. Дмитриева».

Поэтом Андрей Николаевич Муравьев не стал. Он был духовным писателем, историком церкви. Изданное в 1832 г. его «Путешествие ко Святым местам в 1830 г.» (рукопись просматривали В.А. Жуковский и митрополит Филарет (Дроздов)) принесло ему популярность в образованном обществе. И в последующие годы он издает книги о русских монастырях и о православном Востоке, где в увлекательной форме романа-путешествия рассказывает о своих многочисленных паломничествах-командировках (большую часть жизни его служба была связана со Святейшим Синодом). Ему принадлежит термин Северная Фиваида, ставший общим названием для северных русских монастырей. Выйдя в отставку в 1866 г., поселился он в Киеве, близ Андреевского собора, где и скончался и был погребён в подземном приделе собора.

Даже беглый перечень сотрудников и соратников С.Е. Раича говорит о том, что, во-первых, он был среди тех, кто стоял у истоков славянофильского направления в России, а во-вторых — принадлежал к определенной литературной школе, что особенно ярко проявилось уже в период службы его в Благородном пансионе при Московском университете, где он оказался учителем еще одного светила нашей литературы — М.Ю. Лермонтова.

Сведения о том, каковы были поэтические связи между юным Лермонтовым и уже к тому времени достаточно известным Раичем значительно скуднее, чем об обучении Тютчева и Муравьева. На первый взгляд они исчерпываются лишь кратким упоминанием в раичевой автобиографии Лермонтова среди прочих его талантливых учеников: «В последние годы существования Благородного пансиона, в который я вступил в качестве преподавателя практической российской словесности под моим руководством вступили на литературное поприще некоторые из юношей, как-то: г. Лермонтов, Стромилов, Колачевский, Якубович, В.М. Строев», да собственноручной записью подростка-Лермонтова на автографе «Русской мелодии» 1829 г. — о том, что «эту пьесу подавал за свою Раичу Дурнов».

На самом же деле эти связи были не просто тесными — влияние Раича на начинающего великого поэта было очень серьезным.

«Соображаясь с письменным уставом В.А. Жуковского, открыл я для воспитанников Благородного пансиона Общество Любителей Отечественной Словесности; каждую неделю по субботам собирались они в одном из куполов, служившем моею комнатою и пансионскою библиотекою. Здесь читались и обсуживались сочинения и переводы молодых словесников, каждый месяц происходили торжественные собрания в присутствии Попечителя Университета А.А. Писарева, директора П.А. Курбатова, инспектора пансиона М.Г. Павлова и нескольких посторонних посетителей; в собрании читались предварительно одобренные переводы и сочинения воспитанников, разборы образцовых произведений отечественной словесности и решались изустно вопросы из области ифики, эстетики и пр., предлагавшиеся попечителем, директором или инспектором…» — вспоминает Раич в автобиографии.

Раич конца 20-х начала 30-х гг. — это уже не тот начинающий поэт переводчик, скромный домашний учитель, влияние которого на Тютчева было, очевидно, в большей степени воспитательным (интерес к литературному творчеству, формирование вкуса), чем собственно влиянием мастера. В эпоху Благородного пансиона он уже занял свое место не только в литературе, но и в литературной полемике, уже не просто имеет свои, совершенно осознанные взгляды на пути развития поэтической школы, как в «Рассуждении о дидактической поэме», но оттачивает их в жестких литературных спорах, где среди его оппонентов — А.С. Пушкин, как известно, не скупившийся на резкие и остроумные характеристики. Как констатирует Ю.Н. Тынянов, «Раич — любопытная фигура в лирическом разброде 20-х — 30-х годов, его стремление к Ломоносову, которое поддерживается именно интересом к ломоносовскому образу, его внимание к дидактической поэзии, тоже подсказываемое теоретически осознанной ролью образа в ней, уживаются с принципами эвфонии, с ориентацией на «благозвучие» итальянской поэзии и с очень прочной для мерзляковского толка (к которому Раич во многом близок) традицией художественной песни».

Современники же отмечают принадлежность Раича к школе последователей Батюшкова: «Словесность итальянская, — писал Киреевский в 1830 г. в своем знаменитом обзоре русской словесности в «Деннице», — отражаясь в произведениях Нелединского и Батюшкова, также бросила свою краску на многоцветную радугу нашей поэзии. <...> Но влияние итальянское, или, лучше сказать, батюшковское, заметно у немногих из наших стихотворцев. Туманский отличается между ними нежностью чувства и музыкальностью стихов. <...> К той же школе принадлежат гг. Раич и Ознобишин».[xii] И.В. Киреевский относил Раича вместе с Туманским к «итальянской школе» в отличие от Тютчева — представителя школы «немецкой». Однако кажется странным противопоставление ученика Тютчева и учителя Раича как представителей разных литературных школ.

Перевод «Георгик», завершенный Раичем в 1821 г., создавался с оглядкой на архаистическую традицию, однако не был ориентирован ни на литературные вкусы группы Шишкова, ни на искания «младоархаиков» типа Катенина.

Вспомним, что Раич взялся за перевод «Георгик» после очередного спора с Динокуром, преподававшим Тютчеву французскую словесность; Динокур восхищался переводом Делиля[xiii] и утверждал, что «Георгики» не могут быть переданы по-русски за недостатком «так называемого среднего дидактического языка». Перевод Раича, поддержанный Мерзляковым и Дмитриевым, и был поисками «среднего дидактического языка» описательной и буколической поэзии, — и очень показательно, что в ближайшие же годы возникает устойчивая ассоциация между Раичем и Делилем. И таким образом, в споре между Тютчевым и Погодиным открывается еще одна сторона: речь идет не только о преданности учителю, но и приверженности определенному литературному стилю, если иметь в виду, что Мерзляков в эти годы намеренно архаизирует свои переводы из древних, стремясь достигнуть ощущения древнего текста. Раича соотносят не с архаистами, а с мастерами «среднего дидактического слога», такими как Делиль во Франции и Дмитриев в России.[xiv]

«Тем не менее, для русского читателя наш герой все же ассоциировался, прежде всего, со школой Жуковского и Батюшкова. Раич, как видно из сказанного выше, начал свое поэтическое поприще в то время, когда были во всем блеске своей славы Жуковский и Батюшков. Оба они отразились несколько в произведениях Раича: Жуковский в наружной форме строфы, и отчасти в стихе; Батюшков в мягкости языка и плавности звуков», — писал в некрологе М.А. Дмитриев.

Об ученичестве у Жуковского свидетельствует и одно из самых известных стихотворений Раича:

Жаворонок

Светит солнце, воздух тонок,

Разыгралася весна,

Вьётся в небе жаворонок —

Грудь восторгами полна!

Житель мира — мира чуждый,

Затерявшийся вдали, —

Он забыл, ему нет нужды,

Что творится на земли.

Он как будто и не знает,

Что не век цвести весне,

И беспечно распевает

В поднебесной стороне...

Нет весны, не стало лета...

Что ж? Из грустной стороны

Он в другие страны света

Полетел искать весны.

И опять под твердью чистой,

На свободе, без забот,

Жаворонок голосистый

Песни радости поёт.

Не поэта ль дух высокий,

Разорвавший с миром связь,

В край небес спешит далёкий,

В жаворонке возродясь?

Жаворонок беззаботный,

Как поэт, всегда поёт

И с земли, как дух бесплотный,

К небу правит свой полёт.

Нe позднее 1838

Все это не следует забывать, рассуждая о том литературном влиянии, которое оказал на юного Лермонтова учитель словесности из Благородного пансиона.

Когда Раич определился в Московский университетский благородный пансион в качестве магистра русской словесности, эстетическая его позиция сложилась полностью. Нам известна дата его назначения — 1 января 1827 г. В это время Лермонтова в пансионе еще нет, — он поступит сюда только 1 сентября 1828 г.

Точки соприкосновения ранней лермонтовской лирики и поэзии Раича и его учеников достаточно подробно и полно исследованы на уровне поэтических тем, жанров и литературных источников и заимствований.

Прежде всего, Лермонтову достаточно хорошо известны альманахи Раича. Что касается стихов самого Раича, то они были прочитаны Лермонтовым весьма внимательно, — может быть, более внимательно, чем принято считать. Так, например, в «Испанцах» (1830) Лермонтов вспоминает сцену из пятой песни «Освобожденного Иерусалима», причем с деталями, показывающими, что эпизод свеж в его памяти.

В 1829 году выходит альманах «Цефей»[xv], составленный из прозаических и стихотворных сочинений выпускников Пансиона, учеников С. Е. Раича, — ближайшего литературного окружения Лермонтова-пансионера. Большинство произведений в альманахе подписано псевдонимами, однако литературоведы атрибутировали эти тексты. «Цефей» был «своим», «домашним» альманахом пансионских литераторов, чем-то вроде рукописных журналов — «Ариона», «Улья», «Пчелки», «Маяка», в которых участвовал и Лермонтов в 1830 г.

То обстоятельство, что ранние стихи Лермонтова отражают воздействие Батюшкова, уже давно, замечено лермонтоведами. Однако нельзя не остановиться на той роли, которую играло посредничество Раича в усвоении пансионерами батюшковской традиции. Между тем вопрос этот немаловажен. «Итальянская школа», выделенная Киреевским как особое направление в русской поэзии и представленная, по его мнению, именами Раича, Ознобишина и Туманского, конечно, не могла претендовать на какую-то автономию в русском поэтическом движении 1820-х гг., но для непосредственных учеников Раича — а среди них были Лермонтов и Тютчев — она обладала некоторой степенью авторитетности. Не будучи «школой», «итальянизм» был более или менее оформленной эстетической и, во всяком случае, стилистической позицией, которую мы могли бы определить как своеобразный «неопетраркизм». Раич опирался на итальянских поэтов и на Батюшкова в своем эстетическом споре с Пушкиным «байронического» периода и он принимал Пушкина «выборочно», но столь же выборочно он принимал и самого Батюшкова. «Петраркизм» служил ему своеобразным стилистическим индикатором. Знаток и ценитель итальянской ренессансной культуры, Раич опирался на широкий круг ассоциаций, нами сейчас не всегда улавливаемых.

Ранняя лирика Лермонтова развивалась в смысловом поле, заданном «школой Раича», в пределах установленного ею диапазона образных средств. Именно на уровне поэтического языка это воздействие сказалось больше и глубже всего. Без «школы Раича», очевидно, невозможно представить себе в полном объеме проблему «Батюшков и Лермонтов», равно как и проблему «Батюшков и Тютчев». Существует мнение, что воздействие Батюшкова и на того, и на другого было локальным и неглубоким. Это верно, если мы будем сравнивать между собою эстетические системы в целом, и не вполне верно, когда дело касается поэтического языка, — и здесь важно принять во внимание посредничество Раича. Батюшков, как точно заметил И.В. Киреевский, был проводником «итальянского влияния» в русской поэзии 1820-х гг. В «школе Раича» оно культивировалось сознательно как стиль идеальной поэзии, противостоящей низкой «существенности». Подобно Тютчеву, Лермонтов прошел через эту школу как через первый этап литературного обучения; подобно Тютчеву, он должен был преодолевать ее в процессе индивидуального поэтического движения.

Стихотворения пансионеров, помещенные как в «Цефнее», так и в рукописных стихотворных сборниках, либо прочитанные на заседаниях общества или написанные в качестве задания, Раич внимательнейшим образом изучает и редактирует. Редактура его затрагивает и поэтический синтаксис, и логику и грамматику. Сохранились образцы его литературной правки — к сожалению, эти стихи принадлежат не Лермонтову, но стиль обучения по ним понять можно.

Особого внимания заслуживают отношения между учениками Раича разных поколений. Тютчев и Муравьев были знакомы между собой, их связывали теплые товарищеские отношения. Тютчев уже в зрелые годы посвящает собрату известное стихотворение:

Андрею Николаевичу Муравьеву

Там, где на высоте обрыва

Воздушно-светозарный храм

Уходит ввыспрь — очам на диво,

Как бы парящий к небесам;

Где Первозванного Андрея

Еще поднесь сияет крест,

На небе киевском белея,

Святой блюститель этих мест,—

К стопам его свою обитель

Благоговейно прислоня,

Живешь ты там — не праздный житель,—

На склоне трудового дня.

И кто бы мог без умиленья

И ныне не почтить в тебе

Единство жизни и стремленья

И твердость стойкую в борьбе?

Да, много, много испытаний

Ты перенес и одолел...

Живи ж не в суетном сознанье

Заслуг своих и добрых дел;

Но для любви, но для примера,

Да убеждаются тобой,

Что может действенная вера

И мысли неизменный строй.

Август 1869

А вот что Муравьев пишет о младшем из раичевых учеников — почти с отеческой нежностью и заботой принимает он участие в судьбе талантливого юноши:

«Я хочу говорить о Лермонтове; он еще был тогда лейб-гусарским юнкером в Гвардейской школе, и никто о нем не слыхал. Однажды его товарищ по школе, гусар Цейдлер, приносит мне тетрадку стихов неизвестного поэта и, не называя его по имени, просит только сказать мое мнение о самых стихах. Это была первая поэма Лермонтова «Демон». Я был изумлен живостью рассказа и звучностью стихов, и просил передать это неизвестному поэту. Тогда лишь, с его дозволения, решился он мне назвать Лермонтова, и когда гусарский юнкер надел эполеты, он не замедлил ко мне явиться. Лермонтов просиживал у меня по целым вечерам…»

Эта дружба выдержала непростое испытание в период, когда Лермонтов столкнулся с цензурными запретами — сначала на его первую пьесу, а потом — на стихотворение «Смерть поэта». Муравьев, будучи близким родственником сенатора Александра Николаевича Мордвинова, управляющего делами Третьего отделения собственной его императорского величества канцелярии, всеми силами помогал молодому товарищу, несколько раз подряд ходатайствуя за него перед Мордвиновым: «Когда же я возвратился домой, нашел у себя записку, в которой он опять просил моего заступления, потому что ему грозила опасность. Долго ожидая меня, написал он на том же листке чудные свои стихи «Ветка Палестины», которые по внезапному вдохновению у него исторглись в моей образной при виде палестинских пальм, принесенных мною с Востока…»

Ученицей Раича была также писательница Евгения Тур[xvi]. Однако, судя по всему, существенного влияния на нее Раич не оказал — она сотрудничала с «Современником» и по своим литературным предпочтениям была далека от круга Раича.

Подводя итоги педагогической деятельности Раича, подарившей нам трех литераторов, два из которых вошли в сонм великих поэтов России, а третий — прозаик — не столь известен в широких кругах скорее не из-за отсутствия таланта, а из-за отсутствия интереса к тематике его произведений как в современном ему обществе, так и в последующие годы. Всех троих — кого-то в большей, кого-то в меньшей мере — отличает доминанта философской тематики в творчестве. Муравьев среди них оказался самым благочестивым христианином. Но и два других — великие поэты — никогда не были атеистами. Оба прошли путь мучительных исканий веры, разочарований, падений. Но ни у того, ни у другого мы не встретим ни одной глумливой, кощунственной строчки, касающейся вопросов религии. Сомнения, страдания, даже бунт есть, а глумления, насмешки — нет. Конечно, в этих вопросах огромна роль семьи, семейного воспитания, предлагаемого ребенку чтения. Но и роль скромного учителя словесности нельзя отрицать.

«Освобожденный Иерусалим»

В 1828 Раич издает перевод поэмы «Освобождённый Иерусалим» Торквато Тассо. Он работал над этим переводом около семи лет, время от времени публикуя в журналах отрывки, и, наконец, выпустил весь перевод целиком — в четырех изящных томиках малого формата. Само обращение к этому произведению было знаковым для своего времени и для обозначения своего места в литературной полемике. Этого автора неоднозначно оценивали и при его жизни у него на родине, в Италии, а потом и в русской критике. Судьба его была поистине трагической и именно своим трагизмом привлекала Раича. Позже в одном из лирических отступлений в своем поэтическом сказании «Арета» он напишет:

Забуду ли тебя, Торкват,

Достойный царской диадимы?

Судьбою и людьми гонимый,

Из раззолоченных палат, —

Где идол твой — Элеонора

С огнем восторженного взора

Тебе внимала, чуть дыша,

И где высокая душа

С другой — с твоей душой высокой —

Переселялась в край далекой,

Сливаясь в благодатный час,

Когда божественный твой глас,

Как глас волшебный Демодока,

Звуча под сводами дворца

Пленял и увлекал сердца

На брег Кедронова потока, -

Из раззолоченных палат

Владыки гордого Феррары

Ты, жертва зависти и кары,

В темницу, как из рая в ад,

Вступил, и — прежних нет видений;

Остыл, охолодел твой жар

И, прежде светозарный, гений, —

Святой, заветный неба дар, -

Угас, как гаснет свет лампады;

И запоздалые награды

Не воскресили уж тебя.

Ты в ранний гроб сошел, скорбя

О двух загаданных твореньях,

Зацветших, как эдемский край,

В твоих восторженных виденьях;

Ты их унес с собою в рай, -

знать дольний мир их недостоин…[xvii]

Творчество Торквато Тассо (11.3.1544, Сорренто, — 25.4.1595, Рим), разностороннее и неравноценное, завершает литературное развитие XVI в., века пышного расцвета итальянской поэзии, прозы и театра. Для позднего итальянского Возрождения характерны разные стили в искусстве и литературе: классицизм, маньеризм и зарождающийся барокко, которые развиваются более или менее параллельно, но неравномерно. Общий интерес своего времени к теории поэзии разделил и молодой Тассо, написавший «Рассуждения о поэтическом искусстве и, в частности, о героической поэме», основанные на принципах Аристотеля.

«Освобожденный Иерусалим» («Гоффредо») был задуман Тассо не как рыцарская, а как историческая, но созвучная своему времени поэма. Во второй половине XVI в. были предприняты попытки отбить наступление турок. Поэтому напоминание об успешном Крестовом походе конца XI в., закончившемся освобождением Иерусалима, было вполне актуальным. Следуя принципу, изложенному в «Рассуждениях...», Тассо обратился к такому историческому событию, которое разрешило ему смешивать историческую правду с вымыслом. Действие поэмы происходит в 1099 г. Войско Готфрида Бульонского осаждает Иерусалим, но христиане терпят неудачи. Им мешает добиться успеха мужественное сопротивление мусульман, силы зла и собственное нравственное несовершенство. Часть молодых рыцарей, в том числе наиболее храбрые, Танкредо и Ринальдо, влюбляются в прекрасных сарацинок и забывают о долге. Только после того, как Ринальдо отказывается от своей страсти к сарацинской волшебнице Армиде, возвращается в лагерь крестоносцев и преодолевает злые чары бесовских сил, христианам удается штурмом взять Иерусалим.

Субъективно поэтическая цель Тассо заключалась в том, чтобы создать, наконец, тот жанр эпической поэмы, к которому стремились его предшественники и он сам. Объективно же его поэма отразила перемены, происшедшие в общественном сознании второй половины века.

Идея христианского долга торжествует, но дорогой ценой, дорого дается и победа в этой войне, которую поэт называет кровавой резней. Горечью проникнута предпоследняя октава поэмы, описывающая бегство сарацин и реки крови на поле боя.

В памяти потомков Тассо остался, прежде всего, так творец «Освобожденного Иерусалима», но и судьба его стала предметом исторической легенды. Еще до издания своей главной поэмы он разослал ее текст некоторым ученым людям, мнение которых считал важным. Кто-то отнесся к ней доброжелательно, другие — терпимо, но были и те, кто обвинил автора в нарушении правила поэтики Аристотеля, а ревностные католики требовали исключить из поэмы любовные эпизоды и все стихи, которые, по их мнению, могли оскорбить верующих. То, что произошло с поэтом потом, трактуется по-разному. Принято считать это душевным заболеванием. Неоплатоник, гедонист и даже скептик, сомневавшийся в существовании ада и чистилища, стал слышать в воображении «ангельские трубы Страшного Суда» и видеть Бога в облаках. С июня 1575 г., когда больной поэт явился к главному инквизитору Болоньи, начались бесконечные исповеди, которые лишь на время успокаивали его. Тассо стал пересматривать поэму, устраняя недостаточно ортодоксальные места, и все не решался отдать ее в печать. Болезнь поэта усиливалась, и религиозные метания осложнились манией преследования. В конце концов, когда поэт стал обвинять герцога Феррарского Альфонсо II и его приближенных в ереси и разврате и угрожать им, его схватили, отвезли в госпиталь св. Анны, где содержались сумасшедшие, и посадили на цепь, как буйнопомешанного. Впоследствии возникла легенда, будто бы Тассо заключили в сумасшедший дом из-за любви поэта к сестре герцога Леоноре; однако причина холодной жестокости тирана, державшего великого поэта в сумасшедшем доме семь лет, более прозаична: герцог опасался таланта Тассо, который, обвиняя себя, заодно обличал и двор.

В течение семи лет, проведенных в страшных условиях госпиталя-тюрьмы, где поэту через некоторое время все же отвели отдельную келью, Тассо пытался писать. Приступы болезненной депрессии и галлюцинаций сменялись периодами просветления. Он писал письма, философские трактаты, диалоги и стихи. Между тем рукопись поэмы попала в руки литературных дельцов, которые ее опубликовали в 1579 и 1580 гг. (в первом издании текст был искажен).

Поэма вызвала ожесточенную полемику. Одни ставили ее выше «Неистового Роланда», другие — сторонники Ариосто — жестко критиковали «Освобожденный Иерусалим» (особенно резко высказалась флорентийская Академия делла Круска). Сам Тассо, еще находясь в больнице, вмешался в полемику, опубликовав в 1585 г. в Ферраре свою «Апологию».

Лишь в 1586 г. после бесконечных просьб поэта выпустить его на свободу и долгих ходатайств его почитателей Альфонсо II разрешил ему покинуть ненавистный госпиталь и уехать в Мантую. Последние годы жизни поэт жил у разных своих покровителей, скончался в возрасте 51 года в Риме[xviii].

Раич, как мы видим из его последующих произведений, не просто перевел поэму, он полюбил ее автора — как личность, как единомышленника, проникся его трагической судьбой настолько, что обращался к ней снова и снова, уже закончив работу над переводом.

Надо сказать, что перевод Раича был встречен вполне положительными отзывами даже со стороны критиков, не принадлежавших к числу его почитателей. Вот что пишет Н.А. Полевой после выхода в свет первого тома «Освобожденного Иерусалима»:

«Постоянный, нескольколетний труд г. Раича кончен: «Освобожденный Иерусалим» переведен им вполне; первая часть (в которой помещено пять песен) издана; три остальные части печатаются и скоро выйдут в свет. Любезный поэт со всею скромностию, признаком истинного таланта, предлагает труд свои суждению критиков и благосклонности публики:

Цветок прелестный Тасса

Лелеял я, как мог, как знал,

Рукою не наемной,

И ни награды, ни похвал

Не ждал за труд мой скромной;

А выжду, может быть, упрек

От недруга и друга:

«В холодном Севере поблек

Цветок прелестный Юга!»

Мы уверены, что ни недруг, ни друг не обременят переводчика таким упреком, что все отдадут справедливость прекрасному труду его. Он передает Тасса верно и изящно. Оставалось бы решить один вопрос, который возбуждал уже много споров и не решен доныне, вопрос о том: выражает ли русский двенадцатистишный станс из четырехстопных стихов октаву Тасса и хорош ли он по сущности своей? Есть мнения pro и contra (за и против (лат.)). Признаемся, что мы держимся старого мнения нашего, и думаем, что размер, выбранный г. Раичем, несколько утомляет в большом творении, часто подставляя слуху читателей рифму и однообразно падая на каждых двух стихах. Но труд переводчика кончен: должно говорить о достоинстве перевода в отношении верности с подлинником и изящества стихов. Скоро ждем появления перевода «Освобожденного Иерусалима» А. Ф. Мерзлякова, и тогда, советуясь и с общим голосом читателей, постараемся представить свое мнение, которое, сколько можно теперь судить, будет в пользу труда г. Раича.

1828. «Моск. телеграф», No 1, стр. 132—133.[xix].

0

6

Но и среди поклонников и друзей отзывы не были исключительно восторженными. М.А. Дмитриев так рассуждает о переводческом мастерстве своего друга: «В Переводе Тассова «Иерусалима» и Ариостова «Орланда», желая передать эти поэмы такими же строфами, как они написаны в подлиннике, Раич избрал для себя ту строфу, которую Жуковский написал своего «Певца» и «Громобоя». В этой строфе есть что-то слишком резко отличающееся от волнообразной октавы подлинников; именно: ее однообразность. Но я спрошу всех, знающих подлинник, знающих итальянскую октаву: можно ли присвоить нам метр итальянский поэтов, и на какой размер переложить его? — Различие языков столь велико, что это едва ли возможно!

У нас есть два перевода Тассова «Освобожденного Иерусалима»: Мерзлякова и Раича (я считаю одни переводы стихами). Первый, шестистопными ямбами, с рифмами попарно как писались в старину наши поэмы. Оба они, конечно, не производят того очаровательного действия, как подлинник. Перевод Мерзлякова напыщен и тяжел. Перевод Раича легок; но не довольно силен. Зато язык его постоянно чист, светел и звучен. Он, повторяю, напоминает язык Батюшкова».

Всего же на тот момент было пять русских переводов «Освобожденного Иерусалима» — с французского М. Попова[xx], и с итальянского подлинника — А. Ш[ишкова][xxi], С. Москотильникова[xxii]. С. А. Раича (Так на титуле — Т.С.)[xxiii], и, наконец, А. Мерзлякова[xxiv].

Очевидно, именно перевод «Освобожденного Иерусалима» считал Раич главным произведением своей жизни, ибо эпиграфом к автобиографии он берет строки Тассо:

In cima all'erto e faticoso colle

Della virtù riposto è il nostro bene-

Chi non gela e non suda, e non s'estolle

Dalle del piacer, lá non perviene.

Gerus. liber., C.XVII, ott.61

(Пер. Раича:

Есть Добродетели утес

Неровный и высокий,

Там счастие — дитя небес —

Живет от всех далеко.

Тем не менее, наш герой, чуждый самопревозношения, весьма критически относился к возможности адекватно передать в переводе прелестный стих Тассо:

Ты много потерпел, Готфред,

От варварских народов,

Но более потерпишь бед

от русских переводов.

— писал он в эпиграмме на самого себя.

Но все же, несмотря на самоиронию, говорил он и о непреходящем значении этого труда в своей жизни:

Ерусалим! Ерусалим!

Тобою очарован, —

Семь лет к твоим стенам святым

Я мыслью был прикован; —

Те годы для меня текли,

Лились, как воды Рая...

Их нет!.. Но память на земли

Осталась их живая;

Она отрадой будет мне

В глухой пустыне мира,

Пока в безвестной тишине

Моя подремлет лира.

Подремлет?.. Небо! Как узнать,

Что мне готовишь в мире?

Быть может, боле не бряцать

Моей несмелой лире;

Дни вдохновенья для меня,

Быть может, пролетели:

Нет в сердце прежнего огня,

Мечты охолодели

И впечатления уже

Не так, как прежде, живы:

Бескрылы в тесном рубеже

Поэзии порывы.

Но если снова для меня

Расширятся пределы, —

Я снова, лиру оструня,

Как бы помолоделый,

Взыграю, — и тогда опять

Мне красен мир подлунный:

Отчизны славу рокотать

Живые будут струны;

Я тени предков пробужу,

Полузабытых нами,

И обновлю и освечу

Их память меж сынами.

Стихотворение было написано по случаю окончания многолетнего труда — перевода «Освобожденного Иерусалима» Торквато Тассо; было напечатано в конце четвёртого томика издания 1828 г.

Вскоре после выхода из печати «Освобожденного Иерусалима» Раич берется за перевод «Неистового Роланда» Лодовико Ариосто (1474 — 1533), или, как в тогдашней транскрипции его называли, «Орланда» (итал. «Orlando furioso»). «Во время первой холеры, когда все уселись по домам, я на досуге принялся за перевод Ариостова «Орланда»; работа кипела — каждую неделю из-под пера моего выходило вчерне по песне…» — вспоминает Раич в автобиографии. Поистине, эпидемия, заключившая в домах всех, в том числе и поэтов, дала богатый плод русской литературе! Значит, у Раича тоже была своя «Болдинская осень», только в Москве.

«Неистовый Орланд» — рыцарская поэма итальянского писателя Лодовико Ариосто (1474 — 1533), один из признанных шедевров мировой литературы эпохи Возрождения. Поэма рассказывает о несчастной любви рыцаря Орландо к красавице Изабелле и о тех безумствах, в которые впадает рыцарь в поисках ответного чувства.

Поэма состоит из 46 песен, написанных октавами; полный текст «Неистового Орланда» насчитывает 38 736 строк, что делает его одной из длиннейших поэм европейской литературы. Сюжет поэмы весьма запутан. Исследователи сводят его к 14 основным линиям, к которым добавляется 13 вставных новелл и множество дополнительных эпизодов.
Это необычная поэма — продолжение другой поэмы, «Влюблённый Орланд» (Orlando innamorato), написанной итальянским поэтом Маттео Боярдо, опубликованной посмертно в 1495 году и состоящей из шестидесяти девяти песен. «Неистовый Орланд» начинается почти с полуслова, подхватывая чужой сюжет. Но если Боярдо трактует свою историю достаточно серьезно, то поэма Ариосто полна иронии и откровенной игры.

Первой части перевода Раич предпосылает предисловие от переводчика: «Представляю читающей публике «Неистового Орланда», поэму Л. Ариоста. Бессмертное, неподражаемое, великое творение Феррарского Омира оценено веками и народами; переводчику ничего не остается сказать в похвалу ему; Божественный Ариост, как называют его просвещенные народы, весь в своей поэме».

Работа продолжается вплоть до 1837 г. Планы его грандиозны: «По окончании Ариоста намерен я один или с двумя-тремя литераторами — перевесть, разумеется, в стихах, и других первоклассных италианских писателей и таким образом представить русской публике италианскую стихотворную библиотеку. Если не обманет меня первое предприятие, — я отважусь и на другое, — составлю с помощью других литераторов, италианскую прозаическую библиотеку в русском переводе: короче сказать, я решаюсь всю жизнь посвятить на ознакомление моих соотечественников с италианскою литературою, si-…

Numina laeva sinunt auditque vocatus Apollo

(лат.: (если) … благоприятные знамения позволят, и услышит мольбы Аполлон — строка из «Георгик» Вергилия (IV, 7) — Т.С.)», — пишет он в том же предисловии.

Но историческая эпоха диктовала свои правила: интерес к переводам итальянской классики падал. Раичу не удалось закончить свое предприятие. Как писал в некрологе М.А. Дмитриев: «Будем справедливы к нашим безмездным труженикам литературы. Она у нас так бедна, что всякий труд поэта, предпринимающего передать нам первых мастеров искусства, заслуживает большую степень благодарности, нежели подобный же труд в странах, опередивших нас литературною роскошью! А что такой труд есть у нас совершенно безмездный, доказывается и тем, что Раич, напечатав три тома «Орланда», не имел денежных средств издать продолжение своего перевода, которого он оттого и не кончил. Излишние требования заносчивой критики и равнодушие публики к капитальным произведениям поэзии лишили нас полного «Орланда»«.

Согласно сведениям того же Дмитриева: «Кроме того, он помещал в журналах, в альманахах и в трудах Московского общества любителей российской словесности, которого он был действительным членом, много стихотворений, отличавшихся плавностью языка и по большей части мягкостью чувства, всегда доброго и благонамеренного. Там же в сочинениях Общества, помещено его рассуждение в прозе: «О происхождении Итальянского языка». Из этой статьи видно, что Раич составлял Чтения о истории италианской литературы. Но продолжал ли он этот труд, был ли он докончен, и осталось ли что из него в рукописи — по крайней мере — ничего не известно».

«Галатея». Орфей и Эвридика.

Начало XIX в. в России — время рождения отечественной журналистики. Начинают издаваться журналы для чтения, которые знакомят читателя с популярными литературными произведениями, переводами. Дело достаточно новое, за читателя приходится бороться. И вот С.Е. Раич тоже включается в этот процесс.

В адрес журналистской деятельности Раича известно немало нареканий. Всегда приводят уничижительный отзыв А.С. Пушкина о раичевом журнале «Галатея», который тот издавал с 1829 г. в течение двух лет, а потом передоверил издание другому лицу. Задумываясь о собственной журналистской деятельности, Пушкин пишет Вяземскому: «...чисто литературной газеты у нас быть не может, должно принять в союзницы или Моду, или Политику. Соперничествовать с Раичем и Шаликовым как-то совестно». Однако сам Пушкин в 1829 г. поместил в «Галатее» два стихотворения — «Ушаковой» и «Цветок». Впрочем, о литературных трудах Раича Пушкин также был невысокого мнения.

Однако сам Раич соперничать ни с Пушкиным, ни с кем другим не собирался: «В 1829 и 1830 годах издавал я журнал («Галатея»), не по призванию, а по обстоятельствам, извиняющим временное мое отступничество, уклонение мое от принятого мною правила подвизаться на поприще Словесности бескорыстно. Живя в домах в качестве наставника, довольствовался я одним жалованьем, никогда не давал на стороне уроков, которые часто предлагали мне с выгодною платою, но от которых я отказывался, чтобы не отнимать времени у Поэзии; остатки от жалованья употреблял я на книги и поэтому в продолжение семнадцати лет деятельной жизни ровно ничего не сберег от моего бюджета.

Чистая, святая супружеская любовь, чуждая материально-корыстных видов, всегда представляла моему воображению очаровательную картину прочного семейного счастья. Решившись вступить в брак с особою, избранною сердцем, а не расчетом, не слепою корыстью, я счел нужным предварительно обзавестись маленьким хозяйством, потому что ни у меня, ни у суженой моей не было, как говорится, ни ложки, ни плошки. В это время я был, если смею сказать, не оскорбляя скромность, в апогее литературной славы; опираясь на нее, я приступил к изданию журнала.

В первый год подписка на него принесла мне жатву, достаточную для достижения предположенной мною цели. Я вступил 1829 года февраля 15 в брак».

Уже далеко не юный Раич — ему 37 лет — женится на девятнадцатилетней Терезе Андреевне Оливье, принадлежавшей к обрусевшей французской семье. Она была девушкой не только красивой, но и образованной — в 1833 году, уже будучи замужем, она открыла в Москве небольшой пансион для благородных девиц. «Господь благословил меня женою умною, образованною, просвещенною, любящею и даровал нам с нею добрых детей», — так писал о своей семейной жизни сам поэт.

Многих этот брак удивил, тем более что Раича никто не считал внешне привлекательным, да и его литературная слава была небесспорной в свете той жесткой литературной полемики, где непросто было быть оппонентом Пушкина и его сторонников. Например, очень желчно описывает портрет нашего героя Н.А. Полевой, который, упомянув о кружке молодых писателей и ученых, собиравшемся у Раича, говорил в своих Записках: «К несчастью, председателем этого общества был Семен Егорович Раич (Амфитеатров), посредственный стихотворец, отличавшийся множеством оригинальных сторон и в разговоре, и в обращении… Маленький ростом, какой-то чернокожий, тщедушный, почти монах по образу жизни, он любил в стихах своих выражать наслаждение жизнью — буянил в стихах, как мы говаривали тогда, а в разговорах старался все поэтизировать, восхищался многим, что не стоило восхищения, говорил всегда нараспев, тоненьким больным голоском, — и это, в противоположность с его личностью, представляло столько истинного комизма, что при имени С.Е. Раича нельзя было не улыбнуться. Впрочем, это не мешало ему искренне любить литературу, и доказательством того служит постоянство, с каким он переводил Тассов «Освобожденный Иерусалим», переводил много лет, печатал отрывки из него в журналах и, несмотря на многое насмешки современников, окончил и издал свой долголетний труд. Он также перевел, еще прежде, Виргилиевы «Георгики» и всю жизнь свою писал о наслаждениях жизнью или о грусти сердца…»

Необходимость постоянно изыскивать средства к существованию для растущей семьи, а также серьезные перемены в литературной жизни России, начавшиеся после трагической гибели Пушкина и имевшие своим апогеем альманахи натуральной школы, преждевременно состарили и без того не очень физически здорового и внешне непривлекательного Раича: «О, что за ужас! Не могу не верить в некое страшное колдовство, когда вижу эти сморщенные, поблекшие лица, эти беззубые рты, — писал Фёдор Иванович жене 14 июля 1843 года. — Это мой учитель русского языка; я расстался с ним двадцать лет тому назад, когда он был во цвете лет, а нынче это лишённый почти всех зубов человечек, со старческой физиономией, представляющей, так сказать, карикатуру на его прежнее лицо. Я никак не могу опомниться от этого удара. Излишне говорить, что при каждом таком потрясении сердце во мне сжимается и устремляется к тебе. Но и ты постареешь... И мне кажется, что без меня ты больше во власти этого недуга, именуемого временем», — писал о нем жене посетивший его проездом Тютчев[xxv].

Существует предание о том, что старший брат, Митрополит Филарет, не слишком одобряя увлечение Семена Егоровича античной и итальянской литературой, говорил, что в именах его детей отразился весь языческий пантеон. На самом деле это совсем не так — разумеется, имена детям давались только такие, которые есть в святцах. У Раича было пятеро детей: сын Вадим (родился 8-го апреля 1836 г. умер в 1907, кандидат Историко-филологического факультета Московского университета, служил в Московском архиве Министерства Иностранных дел, а потом судебным приставом Московского Мирового Съезда, секретарем Московской Земской управы; написал Историю земства до 1903 г.), и дочери: Лидия (родилась 24 декабря 1833 г., умерла девицей), Поликсена (род. 1-го августа 1839 г., умерла девицей), Надежда (род. 11 сентября 1841 г., умерла в 1903 г.; была замужем за Петром Павловичем Строевым, сыном археографа), и София (родилась в 1846, на момент издания автобиографии отца в 1913 г. была, очевидно, еще жива).

Думал ли сам Раич, когда переводил финал третьей песни «Георгик» — печальную историю Орфея и Эвридики — что она окажется пророческой по отношению к его собственной жизни:

Луна в краях небес свершила седмь путей

Отчаянный супруг не осушал очей,

И лира томная, слезами орошённа,

Под мрачною скалой и диких вод Стримона

Пустыням и лесам вверяла скорбь певца,

И тигров злобные растрогала сердца,

И дубы сжалились — сыны веков дебелы.

Таков под тополем глас слышен Филомелы, -

Бездетной матери, у коей птицелов

Безжалостной рукой младых отъял птенцов.

И чужд ее покой, и сна не знают очи,

И сетующий стогн пронзает мраки ночи,

И жалобная песнь, лияся в тишине,

Унынье мрачное наводит всей стране.

Бесчувствен для любви и мертв для Гименея,

По льдистым высотам безлюдного Рифея,

По дебрям Скифии, в стране Зимы седой

Орфей блуждал один, преследует тоской;

Там взором горести на степь, на холмы дики

Склонясь, оплакивал потерю Эвридики

И вероломный дар Плутоновых щедрот….

«Незабвенная, она семь лет назад тому, на 38 году от рождения, по неисповедимым судьбам Божиим, сошла с земного многотрудного поприща, оставив мне пятерых детей сирот, глубокую скорбь и пустоту в охладевшем ко всему сердце», — пишет он в автобиографии о своей безвременно ушедшей жене.

Если и в молодости Раич вел аскетический, почти монашеский образ жизни, то, оставшись в 56 лет вдовцом с пятью детьми, притом что младшей дочери было всего около двух лет, он уж тем более был чужд каких бы то ни было развлечений.

«За Сухаревою башнею, на Серединке, был собственный домик Раича с небольшим садом, купленный на деньги, полученные им от брата. Небольшой кабинет его… радовал своею уютностью и чистотою; небольшая, но избранная библиотека заключала в себе лучших русских, латинских и итальянских авторов; в зале стоял рояль для детей, на окне — Эолова арфа, к унылым звукам которой любил он прислушиваться, когда в отворенное окно играл на ней ветер… Вот и вся роскошь его приюта», — вспоминал М.А. Дмитриев.

«Беседы Раича, оживляемые его светлым умом, его приятным остроумием, остались глубоко запечатленными в моей памяти и будут для меня всегда приятнейшим воспоминанием, — писал близко знавший Раича в последние годы поэт и переводчик Ф.Б. Миллер. — Убеленный сединами, но юный душою, он любил окружать себя молодыми людьми, горячо радовался проявлению каждого молодого таланта. Раич поражал всех своей религиозностью: каждое утро начинал он непременно чтением Евангелия в кругу детей своих и сохранял спокойствие духа и даже веселость при всех житейских невзгодах и ударах судьбы. Он горячо любил свою жену и когда потерял ее, то самой любимой мечтой его была мысль о встрече с нею в загробной жизни, так что воспоминание о неизбежной смерти с тех пор сделалось для него приятным, и он любил говорить о ней»[xxvi].

«Арета»

«В 1839 г. я возобновил было издание журнала своего, но на другой год прекратил вследствие неустойчивости со стороны редактора А…, которого теперь нет на свете.

Наступило для меня время тяжелых испытаний: враги, потери, болезни, натуральная школа, неудачи как будто сговорились против меня; но я крепился и стоял, как Арета, герой моего сказания.

Кстати об «Арете», напечатанном в 1849 году. Это сказание начато и кончено мною под гнетом обстоятельств самых неприятных для меня — вот почему оно от начала до конца носит на себе отпечаток грусти, уныния, скорби, но скорби безропотной, спокойной», — пишет Раич в автобиографии.

Вот как описывает он в предисловии к сказанию тему и предмет своего сказания: «При Марке Аврелии в Александрии процветало христианское училище, известное под именем Дидаскалиона; основание этого училища приписывается Св. Евангелисту Марку… Вот отрывок из Истории Александрийской школы, принятый мною за основание предлагаемого читателям Сказания; что касается до создания, или правильнее, воссоздания, — оно развилось частью из легенд, частью из Т. Мурова «Эпикурейца»«.[xxvii]

В представлении русских читателей 30-х годов имя Томаса Мура (1779 — 1852) связывалось, прежде всего, с Байроном: его знали как друга автора «Чайльд Гарольда», как человека, которому были завещаны бумаги и мемуары поэта, впоследствии Муром уничтоженные; он был известен как биограф Байрона и его комментатор. Но Мура как поэта — эпика и лирика — знали у нас и раньше. С начала 20-х годов имя его мелькает в переписке русских литературных деятелей и затем все чаще встречается на страницах периодической печати. Томаса Мура как автора «Лаллы Рук» в русскую литературу ввел Жуковский, с этой поэмой, по-видимому, он сам познакомился впервые лишь в 1821 г., находясь в Германии.[xxviii]
В России Мур мог быть известен еще и благодаря стихотворению «Вечерний звон» (Those evening bells, из сборника National Airs, опубликованного в 1818 г.), переведенному Иваном Козловым и ставшему популярным романсом.
В 20-х годах много стихотворений Мура перевел Дмитрий Петрович Ознобишин (1804-1877), деятельный литератор и переводчик-востоковед. Ознобишин учился в Благородном пансионе при Московском университете, был, как мы помним, участником литературного кружка С.Е. Раича вместе с В.Ф. Одоевским, С.П. Шевыревым, М.П. Погодиным, В.П. Титовым и др., да и в последующие годы был среди его сотрудников и почитателей. Показателем особого интереса к поэзии Мура в России во второй половине 20-х годов может служить то, что его стихотворения изучались в учебных заведениях на уроках английского языка. Так было, например, в том самом Московском университетском благородном пансионе, где обучался Ознобишин. Здесь придавали большое значение изучению воспитанниками иностранных языков — французского, немецкого, английского, итальянского. На ежегодных торжественных актах пансиона учащиеся произносили речи на этих языках, и большинство этих речей было затем напечатано; одна из них, произнесенная на английском языке, была посвящена Муру[xxix].

Обращение философа-эпикурейца в христианскую веру («conversion») — тема исторического романа Т. Мура «Эпикуреец» (1827). Время действия — 257 год. Помимо воссоздания исторического колорита, эффект достоверности достигается тем, что главный герой получает имя Алкифрона (мужественный, отважный, доблестный). Это имя реального лица — греческого писателя, младшего современника Лукиана, автора сборника фиктивных Писем (Epistolai), разделенных на четыре книги: I. Письма рыбаков, II. Письма поселян, III. Письма прихлебателей, IV. Письма гетер (ок. II — III вв.). Поскольку фактически никаких биографических сведений об Алкифроне не сохранилось, Т. Мур создает, в сущности, вымышленный персонаж, соединяет реальное историческое лицо и романного героя. В романе как исторический персонаж появляется также Ориген. Началом развития сюжета становится аллегорический сон, в котором эпикуреец Алкифрон переносится в пустыню, лишенную красок, звуков и движения. В образе угасающего мира представлена уходящая в прошлое языческая культура, которую в истории цивилизации сменила эпоха христианства. Мотив поиска пути, обретения бессмертия становится в романе сюжетообразующим. Совершив путешествие в Египет, герой проходит путь духовного поиска: через заблуждения, сомнения и разочарования — к свету новой веры. Т. Мур прослеживает сложный путь язычника-эпикурейца к христианству, однако психологический рисунок духовных исканий героя представлен достаточно схематично.

Финал романа «Эпикуреец» создан в традициях религиозно-исторического романа. Воссоздаются исторические эпизоды преследований христиан, судебные процессы. Возникает мотив мрачных предзнаменований, пророческих сновидений. Героев Т. Мура ожидает мученическая гибель во имя торжества веры.[xxx]

Сюжет «Эпикурейца» в несколько измененном виде представляет собой своеобразную «вставную новеллу» в сказании Раича. Главного героя зовут Аполлодор, решающим стимулом к обращению в христианство является для него любовь к прекрасной тайной христианке Зое. Поначалу Эпикуреец лишь притворяется верующим, дабы добиться расположения своей возлюбленной и доверия христиан, к общине которых она принадлежит, но постепенно сам проникается верой. Христианский священник, руководитель общины, отдает ему Зою в жены. Когда Зоя погибает как мученица, преследуемая египетскими жрецами, в тайны которых волею судеб она оказалась посвящена, герой впадает в мрачное состояние духа и годами не может покинуть ее могилу. Лишь встреча с Аретой, также перенесшим тяжкие лишения, сподвигает его вернуться в Александрию, в христианскую школу, ради просвещения собратий.

Сама же история Ареты очень напоминает жития и патериковые сказания. Главный герой, во времена Марка Аврелия принявший христианство вместе с женой Лидией и двумя сыновьями, решает покинуть шумный и неблагочестивый Рим и удалиться в тихие провинции ради молитвы и духовного мира. Но хозяин корабля, на котором плывет семья, оказывается пиратом и, прельстившись красотой Лидии, выбрасывает ее мужа и детей на пустынном берегу, а сам скрывается. Арета, оставшись с малолетними сыновьями, пытается спасать их в одиночку.

Прожив некоторое время в оазисе среди пустыни, обучая там христианству местных жителей, герой, было, обретает покой. Но тут приходит известие о гонениях на христиан, и он вынужден бежать. Во время переправы через реку он теряет обоих сыновей: пока он перенес одного и хотел направиться за вторым, первого уносит лев. Арета пытается отбить ребенка у льва, но тщетно. Вернувшись за младшим, он не находит и его на прежнем месте. Потрясенный горем отец находит утешение лишь в молитве. Но на этом его испытания не кончаются. Он встречает на пути отца с сыном, в которых узнает своих единоверцев. Выясняется, что отец ведет старшего сына, чтобы отдать в рабство за долги, иначе вся семья погибнет. Оценив жертвенный порыв юноши, Арета решается предложить себя взамен, так как его уже ничего с этой жизнью не связывает, а молодой человек еще не вкусил никаких радостей. Так Арета оказывается в Александрии в семье Леллия и Делии. Они — люди очень образованные, мыслящие, ищущие истину. Постепенно Арета обращает их в христианство, начинает в их доме учить и их знакомых, они же дают ему свободу. Но гонения приходят и в Александрию. Хозяева уговаривают Арету удалиться, так как они — люди знатные и богатые, смогут найти защиту, он же, как чужеземец, станет одной из первых жертв. Арета уходит в пустыню, где встречается с Эпикурейцем и слышит его исповедь. Гонения в Александрии прекращаются, герой возвращается к своим друзьям-хозяевам, которые к тому времени создали в своем доме приют для терпящих нужду христиан. У них он встречает чудесно спасшихся жену и детей.

Очень интересно описание христианского приюта:

Но христианская любовь,

Приемля страждущих под кров,

Благотвореньем не играла

И лени пищи не давала;

Она вступающим в приют

по силам назначала труд:

Вдова ходила за больными,

Глядевший в гроб — учил детей,

И лаской взоров и речей

Питал к наукам страсть меж ними… -

— будучи сам поборником просвещения и честного труда, именно такой вид благотворительности усваивает поэт своим героям.

В предисловии Раич разъясняет соотношение правды и вымысла в своем произведении: «Взыскательная критика может упрекнуть меня за анахронизм: герои моего сказания жили слишком за полвека до Павла Фивского, иначе Фивейского, первого основателя пустынножительства; но почему же не предположить, что и прежде были христиане, которые во времена общих и частных гонений удалялись в Фиваиду?... Вероятно, что христиане, иногда одни, иногда с семействами удалявшиеся во время гонений в пустыни, при благоприятных обстоятельствах возвращались на родину, к своим, к друзьям, короче — в общество…»

И далее он трезво смотрит на грядущий неуспех своего произведения: «Я почти уверен, что сказание мое найдет не многих читателей. Немудрено, — я и писал его для немногих и, по преимуществу, для себя; это — бытие моего сердца, или, правильнее, исповедь моей совести. Само собой разумеется, что я не по чувству самолюбия, но по другому чувству, которое, как святыню, храню в душе моей, порадуюсь, если на мои заветные думы, перешедшие в слово, отзовутся сердцах моих соотчичей, и еще более порадуюсь, если опыт мой на поприще легендарной поэзии обратит на себя внимание молодых поэтов, более меня даровитых, и увлечет их на это поприще высокой поэзии. Раич».

Сказание очень интересно с жанрово-композиционной точки зрения. В чем-то оно напоминает пушкинский жанр романа в стихах — в нем очень сильно лирическое и даже автобиографическое начало. Мы видим, например, множество лирических отступлений, абсолютно не связанных ни с сюжетом, ни с хронологией событий, описанных в поэме, а просто раскрывающих взгляд автора на разные явления современной ему действительности, рассуждения о судьбе поэта в мире, о справедливости и несправедливости и на прочие философские темы:

Народы счастливы, доколе

В сердцах их светит горний свет;

Погасни он, и счастья нет

Ни в хижине, ни на престоле.[xxxi]

Очень интересно отступление о войне 1812 года — событии, свидетелем которого Раич был сам:

К нам вторглись вражеские рати

Муж рока — сам Наполеон —

Их вел на бой… Стонали долы,

Пылали города и селы.

Но встала Русская земля,

Усердно помолилась Богу,

И, Бородинские поля

Обстав, запнула им дорогу.

Бородино! Бородино!

На битве исполинов новой

Ты славою озарено,

Как древле поле Куликово.

Вопрос решая роковой, -

Кому пред кем склониться выей,

Кому над кем взнестись главой —

Там бились Азия с Россией.

И роковой вопрос решен, -

Россия в битве устояла,

И заплескал восторгом Дон,

Над ним свобода засияла.

Здесь — на полях Бородина —

С Россией билася Европа,

И честь России спасена

В волнах кровавого потопа.

И здесь, как там, решен вопрос

Со всем величием ответа:

Россия стала, как колосс,

Между двумя частями света.[xxxii]

Здесь, между прочим, и отражение историко-философского взгляда Раича на Россию, на ее место между Азией и Европой — тема, развитие которой наполнит спорами русскую литературу вплоть до «Скифов» А. Блока.

Пожалуй, традиционна и тема лирических отступлений о призвании поэта, роли и месте его в обществе:

О дар поэзии — дар неба,

Она сама есть благодать.

Поэт ни золота, ни хлеба

За песнь не будет ожидать, -

Сочувствие ему возмездье;

Как благотворное созвездье,

Поэт влияет на людей

Высокой песнию своей;

Поэт — народа благодетель:

Кто сладостнее воспоет,

Звучней прославит добродетель

и в сердце к ней любовь зажжет?

Кто жарче распалит отвагу,

Как громы брани загремят,

и кто общественному благу —

кто более поэта рад? [xxxiii]

Драматическая авторская судьба самого Раича также нашла место в лирических отступлениях:

Я помню золотые годы,

Когда с беспечностью свободы,

В разливе полном бытия,

Мечтой переносился я

В края Италии заветной.

И дни мелькали незаметно!

Тогда я счастьем был богат, -

Его Вергилий и Торкват

Мне напевали, навевали…

Но эти годы миновали,

И что от них осталось мне?

воспоминания одне!

И вот теперь у них на тризне —

Ненужный гражданин отчине —

С охолодевшею мечтой

Сижу безродным сиротой!...[xxxiv]

Но свою поэтическую судьбу он не считает чем-то особенным. В лирических отступлениях говорится и о многих других поэтах, которые не встретили признания при жизни — это для Раича естественный ход событий.

Жизнь наводит поэта на мысли о бренности всего земного:

Земля — несчастия обитель,

И человек, ея властитель,

На скорби обречен — оне

И наяву и в самом сне

Стоят, приникнув к изголовью;

А мы, безумцы, мы любовью,

Мы страстью к ней распалены.

Ея рабы, — а не сыны, -

Всю жизнь ея мы цепи носим

И, пресмыкаяся, у ней

до самого заката дней,

Как милостыни, счастья просим,

И счастья нам не даст она…

Земля не благ, а зол полна.

Но были дни, когда печали

Счастливая была чужда;

Тогда цвел рай на ней, тогда

К ней Ангелы с небес слетали;

Тогда и в снах, как наяву,

Вилась над человеком радость.

Слетала на его главу.

Но миновала мира младость,

И радость унеслася в рай,

Скорбям оставив дольний край.

Ищите там ея страдальцы —

Земли безрадостной скитальцы.[xxxv]

Рассуждает он и вере (интересно, что многие лирические отступления, как, например, это имеют свою стройную композицию и выглядят отдельными стихотворениями, вставленными в текст поэмы):

И мы, как древле Иудеи,

как лицемеры фарисеи,

От Бога требуем чудес!...

Не просим, требуем насильно,

Тогда как в благости обильной,

И каждый день, и каждый час

И даже каждую минуту,

Он окружает в жизни нас.

Сегодня нет у нас приюту;

Сегодня корки хлеба нет;

И мы, и дети без одежды;

Не светят в будущем надежды;

Над головою тучи бед.

Но минет ночь, но день настанет, -

И к нам отрада вновь проглянет

И освежит нас, как роса

В дни лета освежает нивы;

И, отстрадав, мы вновь счастливы.

Нас окружают чудеса,

А мы, как древле иудеи,

как лицемеры фарисеи

Мы, люди с сердцем ледяным,

Не видим и — не верим им. [xxxvi]

Подчас философские рассуждения автор влагает в уста своих героев. Так, один из чудесно спасшихся, но переживших потом множество искушений сыновей Ареты рассказывает о своем благотворителе, который сначала приютил его, а потом приказал убить по навету одного из слуг:

Есть люди странные на свете, -

Они не злы и не добры;

Они бывают до поры

Пред совестию не в ответе.

В другое время нет для них —

Вспыливших — ничего святого;

И часто, часто губит миг

Плоды труда их годового.

Они не скупы на добро;

Сегодня полными горстями

Они вам сыплют серебро;

Сегодня с вами, как с друзьями,

И ласковы, и хороши;

А завтра холод их души

От них отгонит вас невольно…[xxxvii]

Кроме того, вполне можно назвать лирическими отступлениями и поэтические молитвы, вложенные в уста Ареты. Да и переживания главного героя, потерявшего свою семью, созвучны переживаниям автора, за год до выхода поэмы похоронившего горячо любимую жену.

Поэма начинается и завершается молитвой Ареты:

Благодарю Тебя, мой Бог,

За все, за самые лишенья!

Оне грядущих благ залог,

В них зреет семя утешенья.

В былое время я скорбел

О всякой на земле потере;

Слепец — тогда я цепенел

В оземлененной предков вере.

Была то грустная пора,

Душа о бренном тосковала;

Но я прозрел, с очей кора

Печальной слепоты упала, -

И об утрате благ земных

По-прежнему уже не плачу:

Ты дал, Ты взял обратно их, -

Я там найду, что здесь утрачу.

Благодарю Тебя, мой Бог,

За все, за самые лишенья!

Оне — грядущих благ залог,

В них зреет семя утешенья».[xxxviii]

И последние строки поэмы перекликаются с первыми:

Благодарю Тебя, мой Бог,

За все, за самые лишенья!

В них зрело семя утешенья

И, благости Твоей залог,

Созрело для меня и света…

Благодарю Тебя, мой Бог…[xxxix]

Этими же словами завершает Раич и автобиографию. Судьба текста автобиографии — едва ли не единственного подробного и достоверного источника, рассказывающего нам о нелегкой судьбе этого интересного деятеля русской культуры начала XIX в. — также необычна. С.П. Шевырев — один из младших деятелей русской культуры и науки раичева круга, можно сказать, из его воспитанников (он, как и Лермонтов, был членом литературного кружка в Благородном пансионе), став уже известным литературным критиком, историком литературы, академиком Петербургской Академии наук, задумывает к 100-летию Московского университета издать «Биографический словарь питомцев Московского Университета». Издание в свет так и не вышло, осталось лишь несколько корректурных экземпляров, прерывающихся на полуслове. При подготовке издания были написаны статьи о уже скончавшихся выдающихся выпускниках, а тем, кто еще был к тому времени жив, Шевырев написал письма с просьбой рассказать о себе для предпринимаемого им издания. Раич откликнулся на просьбу своего ученика: «Сам по себе никак не решился бы я писать автобиографию: выставка своей личности перед светом всегда противоречила моим правилам, но когда вызывают на это другие, вызывает целое сословие, и какое сословие! — Московский Университет, alma Universitas, —

этот Палладиум русского просвещения, — то с моей стороны было бы невежливо, преступно на лестный вызов отвечать молчанием…». Результатом этой переписки и стал использованный нами текст. Однако, когда издания не получилось, часть рукописных материалов, собранных в процессе его подготовки, пропала. Пропал и подлинник автобиографии Раича. Сохранилась только рукописная копия 50-х гг. XIX в., сделанная для знакомого Раича и литературного его сотрудника, питомца Московского Университетского пансиона — поэта Дмитрия Петровича Ознобишина. Эта рукопись была найдена Б. Модзалевским в переданных ему внуком последнего — Д.И. Ознобишиным — бумагах его деда и опубликована в 1913 г. в «Русском библиофиле». Таким чудесным образом рассказ о себе этого интереснейшего представителя русской литературной среды начала XIX в. дошел до современных исследователей. Обращение Шевырева оказалось весьма промыслительным — в 1854 г. Раич по его просьбе написал автобиографию, а 23 октября 1855 года скончался.

Последние годы поэта после кончины жены, после издания «Ареты» были печальны. Он уже не переводит, почти не пишет, практически не участвует в литературной жизни.

В конце поэтического сказания «Арета» он помещает свое стихотворное «Послесловие»:

Окончен мой заветный труд

Быть может, боле вдохновенья

Не зазывать мне в свой приют,

Не жить, как жил для песнопенья!...

А может быть, наступят дни, —

И вновь повеет мне отрада;

И я, покояся в тени

Лелеемого мною сада,

В приют свой скромный зазову

Поэзию, как в дни былые,

Склоню на грудь ее главу

В часы досугов золотые

И, вдохновенье ощутя,

Как беззаботное дитя,

Предамся вновь ея влеченью…

Но что бы ни было со мной,

Оканчивая путь земной,

Я весь — покорность Провиденью

И весь — признательность к Нему

За прежние ко мне щедроты.

Даст чувству жар и свет уму, -

И я, воспрянув от дремоты

И в сердце небо ощутив,

За песни вновь — и вновь счастлив.

Иным просторный, мир мне тесен;

Но я знавал блаженство в нем, -

Оно мне веяло от песен

В укромном уголке моем.

Я забывал все блага мира,

Когда, сочувствуя мне, лира

Бывала отзывом живым

Заветным помыслам моим,

И звуки, с струн ея слетая,

Таинственное что-то мне,

Дышавшее отрадой рая,

Нашептывали в тишине.

Однако Поэзия забыла скромный приют своего почитателя и верного слуги. Он воспитывает своих осиротевших детей, преподает. Многие приписывают П.Вяземскому фразу: «Раич — один литератор в Москве, скажу смело». Наверное, это утверждение не бесспорно и было во многом продиктовано личной симпатией. Однако чем занят этот литератор в 40-е годы? Под конец своей жизни Раич преподавал русский язык в Александринском сиротском институте, занимал место Инспектора классов и преподавателя русской словесности в Московском Набилковском училище. И все это после Тютчева и Лермонтова, после Благородного пансиона и литературных обществ… Его время прошло, а он еще был жив. Наступило время тех, у кого «Вскипел Бульон…». Именно их литературно-критическими усилиями и была создана осевшая в различных справочниках характеристика: «Из оригинальных стихотворений, характерными чертами которых являются неуклюжая форма и меланхолическое содержание, получило известность одно: «Друзьям» («Не дивитесь, друзья, что не раз между вас на пиру веселом я призадумывался»...). Тяжеловеснейшими стихами он перевел Вергилиевы «Георгики» (1821), «Неистовый Орланд» Ариоста и «Освобожденный Иерусалим» Тасса (1828), одна строка которого, относящаяся к Готфриду Бульонскому, получила печальную известность («Вскипел Бульон, течет во храм»). См. «Современник» (1855, т. XIV); «Москвитянин» (1855, т. VI, №№ 21 и 22); Н. В. Гербель, «Русские поэты в биографиях и образцах»« (Брокгауз — Эфрон и др.) И никто не задается вопросом: как такая бездарная посредственность могла воспитать двух величайших русских поэтов? Но вспомним, что и Тютчева современники из «Современника» не всегда жаловали.

Однако встречается в справочной литературе и другое мнение: «Собственные стихи Раича, ориентировавшегося на формы античной лирики, отличались поисками новых ритмических фигур, своеобразием поэтической инструментовки» — и оно, очевидно, ближе к правде.

Недаром столь любимой темой Раича была печальная судьба поэта:

Жалобы Сальватора Розы[xl]

Что за жизнь? Ни на миг я не знаю покою

И не ведаю, где приклонить мне главу.

Знать, забыла судьба, что я в мире живу

И что плотью, как все, облечён я земною.

Я родился на свет, чтоб терзаться, страдать,

И трудиться весь век, и награды не ждать

За труды и за скорбь от людей и от неба,

И по дням проводить... без насущного хлеба.

Может, насущного хлеба сам Раич лишен и не был — как-то между делом, поднимаясь по служебной лестнице преподавателя, дошел он от полученного им в юности чина коллежского регистратора (14 класса) до надворного советника (7 класса), то есть прошел ровно половину карьерного пути русского чиновника. Многие не достигали и этого. Но не в этом для Раича был жизненный успех, да и вообще внешние формы успеха его мало волновали. А Поэзия — в его понимании — перестала быть нужна читателям.

Его кончина опечалила литературную Москву.

Как пишет в некрологе М.А. Дмитриев: «Отдав долг поэту, что скажу я о человеке? Чистая и смиренная душа была у этого тихого и смиренного человека! Всегда довольный, нисколько не жаловался он на судьбу, которая не наградила его своими материальными дарами. Всегда с добродушною улыбкою встречал он приятелей, которые посещали его, забытого многими, в далеком и тесном его приюте. Всегда радовался он, встречая в нашей литературе доброе и прекрасное! Никогда никакая резкая укоризна не вырывалась из уст его. Если случалось говорить ему о направлении времени, которое не согласовывалось с его воспоминаниями прежнего; о направлении литературы, отклонившейся от чистоты прежних убеждений: чистосердечная, веселая улыбка довершала добродушно-строгое замечание!...
Если человек смеет произнести свое суждение в великую минуту разлучения другого человека с землею, то, вспоминая младенчески-незлобивую душу Семена Егоровича Раича, невольно желаешь произнести: «таковых есть царствие небесное»!

[i] «Письма иногороднего подписчика в редакцию «Современника» о русской журналистике». - «Современник» 1849 г., окт., Смесь, стр. 312.

[ii] Автобиография С.Е. Раича. Сообщил Б. Модзалевский. Русский библиофил, 1913, № 8

[iii] Аксаков И.С. «Биография Федора Ивановича Тютчева». М., 1886.

[iv]Мерзляков Алексей Федорович — известный критик и поэт (1778 — 1830). Родился в небогатой купеческой семье в Пермской губернии, был самым видным представителем университетской словесной науки в течение первой трети XIX в.

[v] Барсуков Н.П. «Жизнь и труды М.П. Погодина». СПб. 1888. Т.1, С.162

[vi]Так по месту рождения называли римского поэта Публия Вергилия Марона (лат. Publius Vergilius Maro; 15 октября 70 год до н. э., Андес близ Мантуи — 21 сентября 19 год до н. э., Брундизий).

[vii] Русский библиофил… С.8.

[viii] Рус. арх., 1868, № 4-5, с. 605 (письмо И. И. Дмитриеву от 7 апреля 1829 г.); ср. также: Письма разных лиц к Ивану Ивановичу Дмитриеву. 1816-1837. М., 1867, с. 141-143.

[ix] Виргилиевы Георгики. Перевод А.Р… Москва 1821. Предисловие. С.6.

[x] «Северная лира» 1827 г.

[xi] Муравьев А.Н. «Знакомство с русскими поэтами». Киев, 1871.

[xii] Киреевский И. Критика и эстетика. М., 1979, с. 72.

[xiii] Делиль Жак [Jacques Delille, 1738—1813] — французский поэт. Получил филологическое образование, был священником и профессором латинской словесности в «Collège de France»; с 1774 — академиком. Изучал Вергилия, поревел его «Georgicae» [1769]. Делиль — мастер пейзажа, представитель дидактически-описательного жанра. В истории французского стиха он сыграл немалую роль как преобразователь александрийского стиха, допускающий «enjambements» и переносы цезуры; эти новшества связаны с сильной прозаизацией стихотворной речи у Делиля, приближающейся к разговорной. Под влиянием Д. находился Г.Р. Державин: «Жизнь Званская» русского поэта отчасти навеяна «Сельским жителем». Вообще в России Делиль был в начале XIX в. одним из самых читаемых поэтов. О нем упоминает (довольно иронически) и Пушкин.

[xiv] Вацуро В. Э. Литературная школа Лермонтова // Лермонтовский сборник. — Л.: Наука, 1985. — С. 49—90.

[xv] «Цефей», М., 1829

[xvi] Тур Евгения - (12 (24) августа 1815 г., Москва — 15 (27) марта 1892 г. Выршава, настоящее имя Елизавета Васильевна Салиас-де-Турнемир, урождённая Сухово-Кобылина — русская писательница. Сестра драматурга А.В. Сухово-Кобылина и художницы С.В. Сухово-Кобылиной)

[xvii] Арета. Сказание из времен Марка Аврелия. М. 1849. С.104-105.

[xviii]Елина Н. Г. Торквато Тассо, закат Возрождения и возникновение маньеризма, тенденций классицизма и зарождение барокко в Италии // История всемирной литературы: В 8 томах / АН СССР; Ин-т мировой лит. им. А. М. Горького. — М.: Наука, 1983—1994. — На титл. л. изд.: История всемирной литературы: в 9 т.

Т. 3. — 1985. — С. 154—161.

[xix] Русские писатели о переводе: XVIII-XX вв. Под ред. Ю.Д. Левина и А.Ф. Федорова. Л., «Советский писатель», 1960.

[xx] ч. 1—2, М., 1772; то же, 2 изд., ч. 1—2, М., 1787.

[xxi] ч. 1—2, СПБ, 1818—1819.

[xxii] ч. 1—2, М., 1819; то же, 2 изд., ч. 1—2, М., 1820—1821.

[xxiii] ч. 1—4, М., 1828.

[xxiv] ч. 1—2, М., 1828.

[xxv] Письмо от 7/19 июля 1836 года. Тютчев, Ф.И. Сочинения в 2-х томах/ Том 2. Письма. М. 1984. С.82.

[xxvi]цит. по Русский библиофил. № 8. Декабрь 1913 г. Сообщил Б. Модзалевский.

[xxvii] Арета. Сказание из времен Марка Аврелия. М. 1849

[xxviii] М. П. Алексеев Томас Мур и русские писатели XIX века. Русско-английские литературные связи. (XVII век -- первая половина XIX века) Литературное наследство. Т. 96. М., Наука, 1982 .
[xxix] Алексеев М.П. <Неизданные переводы из Мура> Русско-английские литературные связи. (XVIII век - первая половина XIX века) Литературное наследство. Том 91 Глава VIII. Томас Мур и русские писатели XIX века. М., «Наука», 1982
[xxx] Сомова Е. В. Античный мир а английском историческом романе. Автореферат дисс. … доктора филологических наук. Москва — 2009

[xxxi] «Арета»… С.20

[xxxii] Там же, С.23-24.

[xxxiii] Там же, С. 22-23

[xxxiv] Там же, С. 78

[xxxv] Там же, С. 95-96

[xxxvi] Тем же, С. 202-203

[xxxvii] Там же, С. 218

[xxxviii] Там же, С.4

[xxxix] Там же, С. 261

[xl] Сальватор Роза - итальянский живописец и поэт, живший в ХVII веке.

0

7

С.Е. Раич – Дон-Кихот из Рай-Высокого

Автор: Аркадий Полонский

       
О роли Раича в истории российской литературы XIX столетия написано немного. Встречаются отрывочные биографические сведения, упоминания о его воспитательской, преподавательской и издательской деятельностях, сообщения о гранях творчества – поэтического и переводческого, отношений с Пушкиным. В настоящей статье сделана попытка изложения краткой биографии этого без сомнения интересного человека, безоглядно вступившего на неизведанный путь литературной нивы.

Семён Егорович Раич родился 15 сентября 1792 года в небольшом селе Рай-Высокое Кромского уезда (ныне Троснянского района) Орловской губернии в многодетной семье о. Егора Амфитеатрова, приходского священника местной Покровской церкви. Амфитеатровы дали многих известных священнослужителей и православных писателей, внесших большой вклад в укрепление духовности России.

Первые годы жизни его воспитанием занималась мать: «Начатками учения,  – отмечал впоследствии Семён Егорович, – обязан я матери моей, женщине необыкновенно кроткой и образованной, по тогдашнему времени, выше своего состояния: ей знакома была грамота».  Природа одарила её талантами, которым суждено будет раскрыться в сыне и его детях. Будущий литератор наследовал внешнее сходство с матерью и многие черты её характера: мягкость, доброту, трудолюбие, настойчивость. Уже в раннем детстве в нём проявлялись задатки одарённости.

В семь лет Семён остался сиротой, в 1802 году десятилетний мальчик был определён на учёбу в севскую духовную семинарию, где преподавал старший брат Феодор (1779-1857). Четырьмя годами ранее, в ноябре 1798 года, Феодор принял монашеский постриг под именем Филарета.

Жил Семён у Феодора, который приложил усилия, чтобы его способный младший брат пошел по его стопам. Семинария располагалась в болотистой местности, и у Семёна случались приступы лихорадки, доводившие подростка часто до изнеможения. По этой причине брат запретил ему заниматься стихотворством. Старший брат был примером для младших Амфитеатровых, и семья надеялась, что способный Семён пойдёт по его стопам, но обстоятельства жизни распорядились иначе. В 1802 году, уже в сане игумена, Филарет был назначения ректором семинарии. Он начал хлопоты о переводе семинарии в Орел, куда она со временем переехала. В 1804 году Филарет (Феодор) был возведён в сан архимандрита и переведён из Орловской епархии в отдалённую Уфу. Мальчик остался совсем один без надёжной опоры близкого человека.
Большую роль в пробуждении любви к литературе и в развитии у молодого семинариста чувства эстетического сыграли педагоги Сильвестров и Фавицкий. Под их благотворным влиянием юноша увлёкся поэзией и античной культурой. Перед ним открылся мир прекрасного, мир слова. Семён читал «Буколики» Вергилия (около 42-39 гг., пер. С.Шервинского) (экл. IV, ст. 62-64):

Маленький мальчик, начни улыбаться, мать узнавая,
Много страдала она, нося тебя долго под сердцем. <…>
Так улыбнись ей скорей! Кто не знал родителей смеха.
Пиром бог того не почтит, ни ложем богиня.

Впечатлительного мальчика душили слёзы. Образ матери глубоко запал в его сердце. Ему, страдающему сироте, так недоставало её ласки. Страдания очищали душу, возвышали и укрепляли дух. Тема страданий красной нитью пройдёт через творчество будущего поэта.
В другом месте персонаж Вергилия, Дамет, восклицает (экл. X, ст. 69):

Все побеждает любовь, и мы любви покоримся.

Такие слова подросток часто слышал от матери. Вергилия она не читала... Семёна влекла магия слова. Он чувствовал его живую душу. Новое видение изменило мироощущение ученика семинарии. Мальчик начал писать стихи. Советы и похвала учителей воодушевляли Семёна. Они поощряли его первые поэтические опыты. Это были чаще всего стихотворные подражания современным классицистам, Ив.Ив. Дмитриеву  и др. Первые сочинения юный Семён подписывал псевдонимом  Раич,  т.е. житель села Рай-Высокое, Под таким вымышленным именем, который со временем станет настоящей фамилией, он войдёт в историю русской литературы.

Всё свободное время Семён отдавал стихотворчеству, к которому почувствовал неистребимую тягу. Любовь к поэтическому слову стало его судьбой. Он поставил себе целью понять современный мир и античную эпоху через образность, выраженную вербально, стремился стать активным участником живого литературного процесса. Вскоре Раич понял, что оказался перед серьёзной альтернативой: либо после окончания семинарии он должен продолжить династию духовных пастырей, как на это надеялись его родные, либо дерзнуть и отдаться во власть страстного желания, захватившего всё его существо. У него сложилась внутренняя убеждённость, что его дорогой жизни должен быть путь в литературе. Молодой семинарист из затерянного в орловской глубинке села твёрдо решил не расставаться с поэтическим творчеством и связать своё будущее не со священнической стезёй, а с получением словесного образования.

В осуществлении чуднóй мечты юноша проявил удивительную целеустремлённость. У него были смутные представления, как претворить ирреальность в действительность. Все поступки он совершал, не получая советов от старшего брата. У Семёна, вероятно, были некоторые основания предполагать, что принадлежность к духовному сословию может стать помехой для претворения его амбициозных планов. Семинарский диплом, как и гимназический, разрешал поступление в высшее учебное заведение. Формально в университет могли поступать лица из любых групп населения (за исключением крепостных крестьян). Правда, для выходцев из духовного сословия существовала специальная система высшего обучения. В начале XIX века духовные лица чрезвычайно редко стремились к высшему светскому образованию.
В сознании многих людей не укладывалось желание сына священника, одного из лучших выпускников семинарии, покинуть духовное сословие.  «Какой бы Вы были со временем архиерей! Какие бы Вы писали проповеди»,  – сокрушенно говорил ему новый ректор семинарии. Ректор предрекал Семёну большое будущее: архиерей − лицо, имеющее третью, высшую степень священства. Но молодой поэт уже ощущал себя  в светлой вышине.  Он отверг сословную традицию и взлетел, подобно Икару, бросившему вызов земному притяжению. В 1828 году он напишет «Поэту»:

«...ты, полный Феба, //Летаешь в светлой вышине...».

Чтобы оставить духовное сословие и перейти в сословие низшее, мещанское, требовался весомый довод, и семинарист назвал главной причиной своего необычного желания частые болезненные страдания от лихорадки. Ему предписывалось пройти медицинское освидетельствование в Орловской врачебной управе. Штаб-лекарь Суходольский, прежде преподававший в семинарии медицину, счёл просьбу худощавого маленького человека некрепкой стати уважительной и после осмотра и выслушивания объявил Семёна, не погрешив против совести, «неспособным по болезни к духовному званию».

Переход в мещанство по собственной охоте было для Семёна Егоровича самым главным, самым ответственным решением, изменившим кардинально его участь и определившим стратегию всей его будущей жизни. Второго столь серьёзного распутья ни волей случая, ни по собственной инициативе судьба ему больше не преподнесёт. В накатанной колее нормального течения его бытия им вдруг был сделан резкий поворот в сторону ухабистого просёлка в угоду «непреоборимого желания удовлетворить требованиям духа наперекор всем препятствиям».  У Раича будут трудные минуты и будут сомнения:  «Благоразумно ли, или не благоразумно поступил я, не знаю»,  – писал он в «Автобиографии», но обратного хода сделано им не будет, и о своём отчаянном поступке он никогда не пожалеет. Он ещё не знал, как долго и тяжело ему предстоит сражаться за претворение своих грёз.

Раич вступил в жизнь, которую не знал совершенно. Ради миража он лишился постоянного материального содержания и обрёк себя на скудное существование. В новом сословии он получил право на низший гражданский чин – коллежский регистратор.
Чётких соображений по осуществлению поставленной цели у него не было. Надежда была на эфемерный счастливый случай. Он жил впроголодь, замерзал, но продолжал писать стихи и мечтать о Московском университете. Первым трудовым занятием Раича было служение канцеляристом в Рузском земском суде.
Бывший семинарист, ведя аскетический образ жизни, излагал нравственные принципы своего самовоспитания: «...никакие обольстительные виды – ни корысть, ни служба с чинами, почестями и надеждой на обеспечение состояния не могли отвлечь меня от Поэзии. ...знаю только, что Поэзия, вместе с любовью к наукам, спасла меня от многих преткновений и на жизненном пути много, много отрадного навевала на мою душу».

Приемлемый выход из своего бедственного положения Раичу представлялся в обучении детей из семей состоятельных родителей. Дальнейшие события показали, что этот план, как идея выживания, оправдался полностью. Ограждая подростков от вредных влияний за стенами дома, родители отодвигали время вступления родных чад во взрослое бытие, нередко тем самым, задерживая становление волевых черт характера юношей. (Названное обстоятельство окажет влияние и на личность Ф.И. Тютчева.) Приглашали учителей по рекомендации родственников или знакомых, иногда – из-за границы. («Кирила Петрович выписал из Москвы для своего маленького Саши француза-учителя...»,  А.С. Пушкин «Дубровский»). Кроме поэзии и античной истории, Раича увлекал сам процесс передачи знаний другим людям. Он чувствовал глубокое удовлетворение, ощущая перетекание знаний, уподобленных некоему теплороду, от него к воспитанникам. В семинарии учили основам педагогики, рассказывали об идеях Яна Каменского, К.Гельвеция, И.Песталоцци. В обучении он видел свою просветительскую миссию. Ещё в Рай-Высоком, до поступления в семинарию, ему довелось безвозмездно выучить грамоте одного ровесника, и он очень тогда гордился своим первым учебно-воспитательным успехом. Теперь положительным примером педагогической деятельности были его семинарские преподаватели.
Вскоре произошёл тот ожидаемый случай, на который надеялся Семён Егорович: его, новоиспечённого чиновника XIV класса, приняла орловская помещица А.Н. Надоржинская, кстати, родственница Тютчевых, в качестве домашнего учителя к своему сыну. Усердие молодого воспитателя, его педагогические приёмы, багаж знаний, усвоенный её сыном, произвели хорошее впечатление на Анастасию Николаевну. Она осталась довольна Раичем и через полгода рекомендовала Семёна Егоровича своей сестре, Н.Н. Шереметевой, также родственнице Тютчевых. С сыном Шереметевой, Алексеем,  Раич будет заниматься три года и тоже с самым благоприятным отзывом. (Во время войны 1812 года учитель попытается вступить в ополчение, но благородный порыв немощного патриота был отвергнут, и он вместе с Шереметьевыми выехал из города.)

В конце 1813 года Раича (ему 21), уже заслужившего престиж опытного учителя, пригласили в семью Тютчевых. На него возлагалась подготовка к поступлению в университет младшего сына, Фёдора. Данное приглашение станет той большой удачей, ради которой он затеял свои незрелые, возможно, даже опрометчивые действия. В этом доме Раич пробудет воспитателем семь лет. (Позже объектом обучения Раича будет третий московский родственник Тютчевых, Андрей Муравьёв.)
Не имея  ни кола, ни двора,  Раич жил в семьях своих воспитанников. Он горестно называл себя  перекати-поле («Перекати-поле», нe позднее 1825):

Тяжело быть сиротой!
Горько жить в чужбине!
Ах, что станется с тобой,
Перекати-поле?

Проникнутые ностальгией строки читаем в «Автобиографии» о времени обучения Раичем юного Тютчева: «Это время было одной из лучших эпох в моей жизни. С каким удовольствием вспоминаю я о тех сладостных часах, когда, бывало, весной и летом, живя в Подмосковье, мы вдвоём с Федором Ивановичем выходили из дома, запасались Горацием, Вергилием или кем-нибудь из отечественных писателей и, усевшись в роще, на холмике, углубляясь в чтение и утопали в чистых наслаждениях красотами гениальных произведений Поэзии!».
Увлечённость Раича поэзией заражала юную душу благодарного ученика. Судьбоносное влияние педагогов Сильвестрова и Фавицкого продолжалось через Раича и далее на его учеников. Доброе деяние семинарских учителей не пропадало втуне.
Воспитатель и его милый воспитанник,  несмотря на различия их социального положения и условий предшествующей жизни, были во многом людьми близких психологических типов. Восприимчивость Фёдора радовала Семёна Егоровича, мальчика приятно было учить: он любил учиться. Такие отношения всегда радуют воспитателя.
Раичу импонировал одарённый питомец: «...Провидению угодно было вверить моему руководству Ф.И. Тютчева, вступившего в десятый год жизни. Необыкновенные дарования и страсть к просвещению милого воспитанника изумляли и утешали меня; года через три он уже был не учеником, а товарищем моим, — так быстро развивался его любознательный и восприимчивый ум!». Провидению было угодно пересечение линий жизни учителя и ученика. Ведь в дом к Тютчевым мог прийти и не Раич, а Семёну Егоровичу могли преподавать другие, не столь талантливые педагоги...
Раич со своей обязанностью справился блестяще, он стал для Тютчева и воспитателем, и старшим товарищем, и кладезем знаний, формировавших мировоззрение юноши. Он рассказывал любознательному подростку об основах духовности древних греков и римлян, античной философии, литературе, мифологии. Учитель объяснял, как через миф отображалось религиозное и мистическое сознание древнего общества. В мифах постулировалось сочетание бытия и небытия, порядка и хаоса. Характеры персонажей мифологических сюжетов были вполне человечны: боги любили, ревновали, изменяли. Философия «жизни» богов была естественна, соответствовала земному пониманию.
Воспитатель развивал воображение подростка, учил его общению с природой, познанию её мудрости, осмыслению прекрасного. Отменный знаток русской, итальянской и античной словесности, Раич познакомил ученика с лучшими её образцами, преподал общие сведения о поэтике, теории стихосложения, истории литературы. Учитель приучал Фёдора к углублённому пониманию чтения, к художественным переводам первоисточников, рассказывал о той поре в истории человеческой цивилизации, когда формировались основополагающие знания об окружающем мире. Значительное внимание в беседах учителя с учеником уделялось изучению литературных приёмов, применяемых в античной литературе и Библии. Обращалось внимание на представление античных философов о движении, времени, вечности. По рекомендации Раича Тютчев читал в оригинале «Федра» Платона, «Физику» Аристотеля, «О государстве» Цицерона.
Учитель, как свидетельствовал И.С. Аксаков,  «был человек в высшей степени оригинальный, бескорыстный, чистый, вечно пребывавший в мире идиллических мечтаний... соединявший солидность ученого с каким-то девственным поэтическим пылом и младенческим незлобием». 
Через некоторое время Раич, наконец, приблизился к претворению грёз об университетском образовании: с согласия Тютчевых он с осени 1815 года временно, на полгода, приостановил занятия с Фёдором и поступил слушателем в университет. Мечта из категории несбыточности становилась реальностью.
Весной 1816 года «я держал и выдержал экзамен на степень кандидата по Юридическому факультету»,  писал Раич.
В пору прерванных занятий с Семёном Егоровичем Фёдор брал уроки французского языка у известного переводчика П.Динокура. Французский станет его вторым языком общения, а за границей – даже первым. Он будет рабочим языком на дипломатической службе и языком бесед в дворянских гостиных, на французском будет вестись переписка с родными, друзьями, сослуживцами, любимыми женщинами... Острые публицистические статьи и полтора десятка стихотворений Тютчев напишет на французском языке.
Как-то Динокур, который был также и знатоком латыни, в присутствии Раича и Тютчева пренебрежительно высказался о русском языке. Дескать, недостаточно в нём дидактических форм для перевода поэм Вергилия и Горация. Только, мол, французский язык более всего подходит для переводов с латинского. Раич возмутился, «Я заступился за честь родины и её слова и, вместо бесплодного словопрения, принялся за дело, за перевод Вергилиевых „Георгик“. ... Около года никому не показывал я опытов моих в переводах, кроме Ф.И. Тютчева, вкусу которого я вполне доверял».
Раич признавал, что воспитанник овладел латынью и древнегреческим настолько, что он, Раич, мог вполне полагаться на его советы. Со своей стороны Тютчев считал Раича лучшим знатоком латинской поэзии. В 1822 году Погодин записывал в дневнике:  «Тютчев <...> говорит, что Раич переведет лучше Мерзлякова Виргилевы еклоги».

Воспитательная миссия Раича приблизилась к завершению. 29 сентября 1819 года Фёдор Тютчев (через два месяца он отметит своё 16-летие) написал следующее заявление в Московский университет: «Родом я из дворян, сын надворного советника Ивана Тютчева, отроду себе имею 15-ть лет, воспитывался и обучался в доме родителей российскому, латинскому, немецкому и французскому языкам, истории, географии и арифметике, потом в течение двух лет слушал в сем Университете профессорские лекции, ныне же желаю продолжить учение мое в сем же Университете в звании студента, почему Правление Императорского Московского Университета покорнейше прошу, сделав мне в знаниях моих надлежащее испытание, допустить к слушанию профессорских лекций и включить в число своекоштных университетских студентов Словесного отделения».
Заявление было принято, и через месяц, 30 октября, профессора А.Ф. Мерзляков и Т.И. Перелогов известили Правление Московского университета: «...мы испытывали дворянина Федора Тютчева в российском, латинском, немецком и французском языках, в истории, географии и арифметике и нашли его способным к слушанию профессорских в университете лекций <...>».

4 ноября Тютчев приступил к слушанию лекций по классу проф. М.Т. Каченовского: «Теория изящных искусств и археология». Вместе с ним начал слушать эти лекции кандидат С.Е. Раич.

По происшествии трёх лет, 8 октября 1821 года Тютчев, уже бывший ученик Раича, получил университетский диплом, в котором засвидетельствовано, что он,  «...доказавший свои знания и на обыкновенном трехгодичном экзамене, и сверх того отличившийся своими упражнениями в сочинении, примерным поведением и успехами в науках, за что награжден был похвальным листом, оказался теперь достойным степени Кандидата».  Кандидат — низшая ученая степень, которую получали лучшие выпускники университета. Обладатели данной степени имели право продолжать образование, готовясь к защите магистерской диссертации. При поступлении на государственную службу кандидат получал гражданский чин «губернский секретарь» (XII класс). Указанный чин был пожалован Ф.И. Тютчеву 21 февраля 1822 года с уставным обращением: «Ваше благородие».

В марте того же 1822 года почти одновременно в Москве (18 марта) и Петербурге (20 марта), проходили заседания литературных обществ, на которых обсуждался тютчевский перевод с французского языка стихотворения Ламартина «Одиночество»  («Как часто, бросив взор с утесистой вершины...»).
Благодаря Раичу переводческая увлечённость Тютчева получила мощный импульс, прослеживаемый на протяжении всей творческой жизни поэта. 11 июня 1822 года Тютчев уезжал в Мюнхен, ученик и учитель надолго расставались. Семён Егорович получил на память стихотворение:  «На камень жизни роковой...»,  в котором кратко поэтически изложена его творческая биография: «И в мире сем – как в царстве снов // Поэт живет, мечтая – <...> // Ум скор и сметлив, верен глаз, // Воображенье – быстро...».
Впрочем, их связи не прерывались.
Фёдор Иванович не воспользовался правом на продолжение учёбы в университете, тридцатилетний учитель от него не отказался. И вот, наконец, долготерпение Раича было вознаграждено. Вопреки неверию родственников и друзей в его силы, бывший семинарист воплотил в действительность свою мечту, к осуществлению которой он с таким необыкновенным упорством стремился: 24 октября 1822 года Семён Егорович успешно защитил магистерскую диссертацию. Тема научной работы: «Рассуждение о дидактической поэзии», – своеобразный ответ Динокуру. В печати «Рассуждение» появилось годом ранее в качестве предисловия к его переводу поэмы Вергилия «Георгики», гекзаметры латинского оригинала передавались рифменным пятистопным ямбом. В «Георгиках» прославлялась патриархальная сельская жизнь, раскрывалась поэтичность деревенского труда. Древнеримский земледелец под пером переводчика напоминал российского крестьянина.
Сын сельского священника из Рай-Высокого, стал магистром словесности.  «Я с содроганием вспоминаю о тех мытарствах, через которые суждено было мне пройти от Севска до Рузы, где был я... канцеляристом Земского суда, – от Рузы до Москвы и до университета, до кандидатства!»,  – вспоминал Семён Егорович свою суровую молодость.

Перевод из Вергилия вызвал интерес среди московских литераторов. Семён Егорович был польщён лестным вниманием, проявленным к его труду известным поэтом Ив.Ив. Дмитриевым, который отныне стал литературным наставником Раича. Он навсегда сохранил уважение к этому  «просвещенному ценителю дарований, наделенному от природы тонким вкусом, истинному жрецу всего высокого и прекрасного»,  – такими эпитетами награждал Дмитриева Семён Егорович в «Автобиографии». Вяземский полушутя называл Раича  крестником Дмитриева. Дмитриев обратился к Президенту академии А.С. Шишкову с просьбой о присуждении автору перевода «Георгик» академической награды. Ходатайство было удовлетворено: Семён Егорович был награждён серебряной медалью. Это был его триумф. Будущий декабрист, писатель А.А. Бестужев, характеризовал переводы Раича: «Вергилиевые „Георгики" достойны венка хвалы за близость к оригиналу и за верный звонкий язык...».  Один из выводов раичевой диссертации о полезном назначении поэзии прозвучал в стихотворении Тютчева «К оде Пушкина на вольность»:

Воспой и силой сладкогласья
Разнежь, растрогай, преврати
Друзей холодных самовластья
В друзей добра и красоты!

Раич, тонко чувствовавший латинский язык, ратовал за использование некоторых особенностей его синтаксиса в русской поэзии. Вспоминая об учителе, Андрей Муравьёв писал о его стремлении усовершенствовать слог своих воспитанников, вводя в поэзию латинские и итальянские синтаксические обороты.  Увлечение Семёна Егоровича приводило к курьёзным последствиям, впрочем, его не удручавшим.  Итальянизм Раича, ставший с легкой руки И.В. Киреевского его основной литературной характеристикой, был некоей стилистической и эстетической системой в области поэтического языка, которую можно определить как своеобразный  неопетраркизм.  Осенью 1825 года Раич сообщал Ознобишину о желательности переводов из Ариосто, что помогло бы ввести в русскую поэзию  «неисчерпаемый запас новых пиитических выражений, оборотов, слов, картин; тогда бы все для нас — на нашем богатом языке — опоэзилось. <...> Чтобы дополнить это опоэзение нашего языка надобно перенести к нам поэзию Востока. Этот благороднейший, прекраснейший труд принадлежит вам, любезный друг, конечно, вам, по крайней мере, значительною частию». 

Пропагандируя  итальянизм,  Раич искренне пытался  опоэзить родной язык, дополняя его «неисчерпаемым запасом новых пиитических выражений, оборотов, слов, картин, присущих поэзии Востока».  Он даже в любви объяснялся в согласии с латинским синтаксисом. В 1826 году Семён Егорович написал озорное эротическое стихотворение «К Лиде. Подражание К. Галлу». Автором античной поэмы о Лиде, построенной на мифологическом сюжете, считается древнегреческий поэт Антимах (род. ок. 444 до н.э.). В римской поэзии творцом элегии о любвеобильной Лиде является К.Галл (друг Вергилия). Обращаясь к деве по имени Лида, Раич придерживается латинского ритма:

<…> Млеть пред тобою – двух жизней мне мало...
Дева восторгов, сними покрывало.
<…> С длинных ресниц не спустил бы очей:
Лида, сними покрывало скорей!
<…> Дымка слетела, и груди перловы
Вскрылись, и вскрыли элизий мне новый.
<…> Лида, о Лида, набрось поскорей
Дымку на перлы живые грудей:
В них неземное биенье, движенье,
С них, утомленный, я пью истощенье.
Лида, накинь покрывало на грудь,
Дай мне от роскоши нег отдохнуть.

«Раич – любопытная фигура в тогдашнем лирическом разброде»,  – пишет Ю.Н. Тынянов.
Литературная жизнь в александровской России 10–20-х гг. после избавления от павловского режима находилась в состоянии либеральной эйфории, напоминала перенасыщенный соляной раствор, в котором, словно центры кристаллизации, возникали общества, объединявшие литературных единомышленников. Так в 1811 году организовалось «Общество любителей российской словесности при Московском университете». Его основателями были профессора А.А. Прокопович-Антонский, М.Т. Каченовский, А.Ф. Мерзляков и др. И Тютчев, и Раич станут членами Общества. 22 февраля 1818 года на его собрании заслушивалось  «...подражание Горацию г-на Тютчева».  В 1828 году в «Трудах Общества любителей росс. словесности при имп. Моск. ун-те» были опубликованы стихотворения Раича «Жаворонок» и «Поэт».  Общество из чисто просветительского постепенно реформировалось в литературно-научное и оказалось самым долгоживущим (с перерывом в 1837-58), оно прекратило своё существование только в 1930 году. (В 1992 году Общество возобновило свою деятельность.)

В подражание московскому обществу в том же 1811 году в Петербурге образовался литературный клуб «Беседа любителей русского слова». В его главе стояли Г.Р. Державин и А.С. Шишков. Основной целью клуба было противостояние реформе языка и новым литературным направлениям. К этому клубу принадлежали так же С.А. Ширинский-Шихматов, А.С. Хвостов, А.А. Шаховской и другие. «Беседа любителей русского слова» развалилась в 1816 году.
В 1815—1818 гг. составился литературный кружок «Арзама́с», в котором собрались либерально настроенные сторонники нового «карамзинского» направления в литературе (В.А. Жуковский, К.Н. Батюшков, В.Л. Пушкин, П.А. Вяземский, А.С. Пушкин). Вяземский так характеризовал кружок:  «Это было новое скрепление литературных и дружеских связей, уже существовавших прежде между приятелями. Далее это была школа взаимного литературного обучения, литературного товарищества. А главное, заседания „Арзамаса“ были сборным местом, куда люди разных возрастов, иногда даже и разных воззрений и мнений по другим посторонним вопросам, сходились потолковать о литературе, сообщить друг другу свои труды и опыты и остроумно повеселиться и подурачиться».  «Арзамас» полемизировал с «Беседой». В этих и других литературных объединениях развивалось общественное сознание дворянской и разночинной молодой российской интеллигенции.
Раич не был в стороне от литературных течений.
В 1815 году Семён Егорович оказался в кругу интеллектуальной молодёжи. Его знакомыми были способные молодые люди, которым в будущем предстоит стать литераторами, чиновниками, государственными деятелями. Он чувствовал себя ровней с ними, его провинциализм ни чем себя не обнаруживал, а степень образованности была не слабей гимназической подготовки его новых товарищей. Раич проявил себя активным литературным диспутантом, человеком, не лишённым поэтического дара. Словом, студенческая молодёжь охотно приняла новичка в свою среду. Когда возникла идея создания общества, высмеивающего недостатки некоторых профессоров, то Раич, наделённый недюжинным чувством юмора, безоговорочно стал его членом. Так было учреждено «Общество громкого смеха». Председателем избрали М.А. Дмитриева (племянника известного поэта Ив.Ив. Дмитриева), секретарем — А.Д. Курбатова. Члены общества писали сатирические и шутливые произведения, в которых высмеивались университетские профессора, граф Хвостов, М.Г. Гаврилов (адресат поэмы Философова «Гаврилиада») и другие.

При написании «Автобиографии» (1854) Семён Егорович вспоминал:  «В 1823 году под моим председательством составилось маленькое, скромное литературное общество... Члены этого общества были: М.А. Дмитриев, А.И. Писарев, М.П. Погодин, В.П. Титов, С.П. Шевырев, Д.П. Ознобишин, А.М. Кубарев, князь B.Ф. Одоевский, А.С. Норов, Ф.И. Тютчев, А.Н. Муравьев, C.Д. Полторацкий, В.И. Оболенский, М.А. Максимович, Г.Шаховской, Н.В. Путята и некоторые другие... Здесь читались и обсуждались по законам эстетики, которая была в ходу, сочинения членов и переводы с греческого, латинского, персидского, арабского, английского, итальянского, немецкого и редко французского языка». Речь идёт об организации «Общества молодых любителей литературы» при Московском университетском пансионе, т.н. «Кружка Раича». О его литературных интересах читаем в записной книжке Раича: «...3. Обществом перевести классических историков, мне — историю Флоренции Макиавелли. 4. Поручить NN сделать литературное описание достопримечательностей Москвы. ...6. Обществом составить: 1. Антологию русскую, 2. Избранные места из греческих и римских писателей в стихах и прозе с русским переводом по образцу Noël’я».

Некоторых членов «Кружка» интересовали также философия, история. Раич не соглашался, чтобы Общество утрачивало литературную направленность.
В 1823 году В.Ф. Одоевский организовал другое, более узкое, «Общество любомудров», изучавшее романтическую философию и эстетику с позиции натурфилософских идей Шеллинга. Носителями этих идей были преподаватели Московского университетского пансиона профессора М.Г. Павлов и Д.М. Велланский. На квартире Одоевского собирались А.И. Кошелев, Д.В. Веневитинов, братья П.В. и И.В. Киреевские, В.К. Кюхельбекер. Посещали заседания А.С. Хомяков, М.П. Погодин, В.Г. Белинский.

14 декабря 1825 года, узнав о восстании декабристов, Одоевский собрал своих друзей и объявил о роспуске «Общества любомудров». К этому времени «Кружок Раича» уже прекратил своё существование. Многие члены литературных объединений находились в дружеских и родственных отношениях с членами тайных Южного и Северного обществ и, естественно, попали под подозрение следственной комиссии Татищева. Полностью она именовалась: «Комиссия для изысканий о злоумышленных обществах». Это было верное направления изыскания крамолы. Правительство опасалось, что университетские общества могли быть рассадниками духа якобинства. Из показаний декабристов И.Г. Бурцева и Н.М. Муравьёва следовало, что Раич якобы состоял членом «Союза благоденствия», существовавшем в 1818-21 гг. Семён Егорович угодил в число подозреваемых. В реальности он был далёк от настоящей политической деятельности, но и должной лояльности к сложившимся социальным условиям не проявлял.

Никто из арестованных или свидетелей по делу от 14 декабря ввиду отсутствия любых подтверждений противоправной деятельности Раича ничего предосудительного о нём сообщить не мог. Для Комиссии была очевидной невиновность Семёна Егоровича. Высочайше было повелено причастность С.Е. Раича к заговору  «оставить без внимания». 

С апреля 1825 по август 1826 года Семёна Егоровича в Москве не было (по предложению генерал-интенданта Г.Н. Рахманова он занимался с его племянником, проживавшим на Украине). К тому времени комиссия Татищева уже потеряла к Раичу интерес. Магистр словесности к декабристам причислен не был, хотя ярлык неблагонадёжности вполне мог бы заполучить.
Раич находил некоторое сходство своего нелегкого существования и образом жизни неаполитанского поэта и живописца Сальватора Розы, жившего в ХVII веке, его творчество было известно в России. После декабрьских событий 1825 года прославление имени С.Розы приобретало характер некоего общественного протеста. Бунтарь-правдоискатель, защитник бедноты, участник восстания 1647 года в Неаполе, предвестник романтизма, художник, оказавший влияние на европейское искусство, С.Роза вызывал симпатии в русской литературной среде. Ему посвятил стихотворение Д.П. Ознобишин, о нём писал Достоевский. Неаполитанец, предшественник Гарибальди, обращался к согражданам:

Оставьте мифы у моих ворот,
Пусть стоны воплотит поэта лира
Вдовиц несчастных, нищих и сирот.
Скажите смело о страданьях мира.

С.Раич (как и С.Роза) имел много возможностей испытать на себе бездушный аристократизм. Выражением недовольства сродни декабристскому стало его стихотворение «Жалобы Сальватора Розы». Первая строфа (она же повторена в конце) написана тяжёлым четырёхстопным анапестом, напоминающим ритмику итальянской поэзии. Поэт осуждает надменность и холодность вельмож. Художник, несущий в себе  священный огонь,  презрен и унижен высшим светом. Описывая жизнь Розы, Раич имел в виду и себя (не позднее 1831):

Что за жизнь? Ни на миг я не знаю покою
И не ведаю, где приклонить мне главу.
Знать, забыла судьба, что я в мире живу
И что плотью, как все, облечён я земною.
Я родился на свет, чтоб терзаться, страдать,
И трудиться весь век, и награды не ждать
За труды и за скорбь от людей и от неба,
И по дням проводить... без насущного хлеба.

Тютчев и Раич были в курсе творчества друг друга.  «...ежели вы настаиваете на печатании, – писал Тютчев И.Гагарину в ответ на его просьбу прислать стихи для публикации в «Современнике»,– обратитесь к Раичу, проживающему в Москве; пусть он передаст вам все, что я когда-то отсылал ему». Сопроводительные тютчевские письма к Семёну Егоровичу, к сожалению, остались неизвестными.
В творчестве Тютчева и Раича нередки параллели, реминисценции, цитирования, заимствования образов, приёмов.

Одним из первых материальных приобретений Егора Семёновича была эолова арфа, самозвучащий музыкальный инструмент, распространённый в древней Греции. «Не много нужно было ему,  <Раичу>, – писал М.А. Дмитриев, –  при его умеренных желаниях, хотя он жил и не без нужды. Единственное излишество, которое он себе позволил в своем приюте, – это установленная на окне Эолова арфа, к унылым звукам которой любил он прислушиваться, когда в отворенное окно играл на ней ветер». Её вибрирующие звуки пробуждали смутное волнение в душе Тютчева. Позже, пребывая уже в Мюнхене, молодой атташе будет часто вспоминать беззаботное ушедшее время и чарующий лёгкий звон раичевой воздушной арфы. В 1825 году будет рождено стихотворение «Проблеск»:

Слыхал ли в сумраке глубоком
Воздушной арфы легкий звон,
Когда полуночь, ненароком,
Дремавших струн встревожит сон?..

Когда-то Раич живописно рассказывал впечатлительному подростку Феде Тютчеву о поре своего учения в семинарии: «Я помню и как теперь вижу тот высокий, таинственный дуб, который часто в летнее время приковывал к себе моё внимание, мои думы; одинокий, сиротливый он стоял на холме, среди открытого поля, далеко, далеко, за рекой... Не собирались ли некогда под священной тенью этого дуба скальды со своими золотыми арфами и сладкогласными песнями, если только скальды когда-нибудь навещали Скифию и разнеживали песнями её сердце».  Скальды и их арфы оживут в 1834 году в тютчевском стихотворении «Арфа скальда», непосредственным поводом для создания которого послужил концерт в Мюнхене «Норвежские напевы» композитора Бернхарда Ромберга (1767-1841):

О арфа скальда! Долго ты спала
В тени, в пыли забытого угла;
Но лишь луны, очаровавшей мглу,
Лазурный свет блеснул в твоем углу,
Вдруг чудный звон затрепетал в струне,
Как бред души, встревоженный во сне.

Ещё в 1815 году воспитанник Раича написал оду «На новый 1816 год», в которой двенадцатилетний поэт впервые применил трёхэлементную антитезу, обнаруженную им в Библии.  В упомянутой оде названный литературный приём имеет следующий вид:

Века рождаются и исчезают снова,
Одно столетие стирается другим.

Здесь образу  века (столетия) сопутствуют последовательно три элемента: рождаются – исчезают – одно столетие стирается другим (т.е. века вновь рождаются).  Очевидно, что второй элемент, исчезают, противопоставлен двум крайним, первому и третьему. Несомненно, Раич был причастен к изучению новой фигуры. Идея трёх элементов получила дальнейшее развитие в концепции Раича о трёхстрофной структуре стихотворений (или «трёхчастной» в терминологии Тынянова, см. ниже). В творчестве Тютчева и трёхэлементная антитеза, и трёхстрофная структура встречаются многократно. Нашли своё отражение названные идеи и в поэзии самого Раича. В его стихотворении «Песнь соловья» (1827) имеются следующие строки:  «Сладко чувства нежить утром //... // Минет утро, день настанет // ... // День умрет, другой родится».  В цитированном тексте Раич использовал довольно сложную лексическую фигуру с тремя противополагаемыми элементами, два из которых сами являются симметричными антитезами.

В 1836 году в «Современнике» было опубликовано стихотворение Тютчева (ему 33)  «Я помню время золотое...»,  – грустный стих-воспоминание об ушедших чувствах, лирический гимн быстротечности счастья и бытия. За исключением  помню, все глаголы прошедшего времени. По словам Некрасова, стихотворение
«принадлежит к лучшим произведениям г. Т-ва, да и вообще всей русской поэзии».  В творчестве Тютчева это произведение открыло тему:  мемуары о любви:

Я помню время золотое,
Я помню сердцу милый край.
День вечерел; мы были двое;
Внизу, в тени, шумел Дунай.
<...>И солнце медлило прощаясь
С холмом, и замком, и тобой.
<...>И ты с веселостью беспечной
Счастливый провожала день;
И сладко жизни быстротечной
Над нами пролетала тень.

Мир Раича был иным. Не позднее 1849 года Семён Егорович (ему 57) опубликовал поэму «Арета», историю превращения эпикурейца-язычника в аскета-христианина. Поэму Раич писал долго, не менее десятилетия.

Тема поэмы – преследования христиан в эпоху императорского Рима. Здесь просматриваются аналогии с русской жизнью 20-30-х годов и страданиями декабристов, с осознанием собственной причастности к их кругу.

В поэме немало отступлений, не связанных с основной сюжетной линией. В одном из них, в рефрене  «Я помню золотые годы...», звучит мотив тютчевской элегии «Я помню время золотое...»,  но у Раича не лёгкая печаль, а пессимистический настрой, восходящий к трагической безысходности – поэт немощен, здоровье уходит...:

Я помню золотые годы, <...>
Тогда я счастьем был богат, –
Его Виргилий и Торкват
Мне напевали, навевали...
Но эти годы миновали, <...>
И вот теперь у них на тризне,
Ненужный гражданин отчизны,
С охолодевшею мечтой
Сижу безродным сиротой.

И Тютчев, и Раич не обошли вниманием тему поэзии и личности поэта. У Тютчева поэт уподоблен жаворонку («Вечер мглистый и ненастный...»,  1836), оба являются вещателями времени: на Руси маленькую певунью называли  вещевременником. Мир жаворонка – мир ясного утра. Гибкий, резвый голосок птички вещал людям о наступлении нового дня. Жаворонок и поэт, оба умолкают в мглистом и ненастном застое. В стихотворении время действия – настоящее. Надвигается поздний, мертвый час.  Душа замерла в ожидании худшего. Это не время песнопенья. Неожиданно здесь, в мире мёртвого времени, раздался  звучно-ясный глас жаворонка.  Он слышался, как  смех безумья:

Вечер мглистый и ненастный...
Чу, не жаворонка ль глас?..
Ты ли, утра гость прекрасный,
В этот поздний, мертвый час?..
Гибкий, резвый, звучно-ясный,
В этот мертвый, поздний час,
Как безумья смех ужасный,
Он всю душу мне потряс!..

Творить надо в живом времени! В стихотворении восприятие двухцветного мироздания усиленно вводом антонимов: мглистый – ясный, ненастный – прекрасный, мертвый – звучный. В восьми его строках на двадцать пять знаменательных слов «солирует» всего один глагол. Он завершает текст эмфазой: «потряс!..».
Стихотворение  «Вечер мглистый...»,  – образец высокой поэзии, вошло в классику русской поэтики. Оно написано четырёхстопным хореем. В стихотворении для акцентирования отдельных слов дважды использован приём древнегреческого стихосложения, заключающийся в замене хорея другой стопой. В первом случае в первой строке хорей заменён стопой с двумя краткими слогами «и не»,  акцентировано слово  «ненастным»,  во втором случае в последней строке – стопой из двух долгих слогов, акцентировано слово  «всю».
Несколько позже тютчевского (но не позднее 1838 года), Раичем тоже был написан «Жаворонок», и тоже четырёхстопным хореем. Образ поэта воплощён в птичке, которой нет нужды знать,  что творится на земли.  Поэт-жаворонок, по мысли Раича, живёт в собственном мире, мире вечной весны. Семистрофное произведение Раича само по себе звучит  беззаботной жизнерадостной песней жаворонка:

Светит солнце, воздух тонок,
Разыгралася весна,
Вьётся в небе жаворонок –
Грудь восторгами полна!
Житель мира – мира чуждый,
Затерявшийся вдали, –
Он забыл, ему нет нужды,
Что творится на земли.
<...>
Не поэта ль дух высокий,
Разорвавший с миром связь,
В край небес спешит далёкий,
В жаворонке возродясь?
Жаворонок беззаботный,
Как поэт, всегда поёт
И с земли, как дух бесплотный,
К небу правит свой полёт.

Поэзия рождается воодушевлённая целомудренными помыслами  «в высших, более чистых слоях воздуха — в эфире».  Вдохновение – чувство божественное, поэт должен писать о высоком, а не о бренном, земном. Раич – поклонник Аполлона («Поэту», 1828):

Поэт! Когда ты, полный Феба,
Летаешь в светлой вышине,
Не торопися из-под неба
К надольной темной стороне.

У Тютчева также поэзия имеет божественное происхождение (ср. у Пушкина:  «Веленью Божьему, о Муза, будь послушна…», «Памятник»), но её назначение – не отрываться от земли, а примирять земные  бунтующие страсти («Поэзия» 1850):

В стихийном, пламенном раздоре,
Она с небес слетает к нам –
Небесная к земным сынам,
С лазурной ясностью во взоре –
И на бунтующее море
Льет примирительный елей.

Ещё в июле-августе 1823 года Семён Егорович, во время пребывания в Одессе, встречался с Пушкиным, куда тот был выслан после скандальных политических стихотворений «Вольность» и «К Чаадаеву». О чём беседовали поэты? О жизни, о поэзии, читали свои стихи. Семён Егорович рассказывал о поре своего учительства, о воспитанниках. Оба принадлежали к разным литературным направлениям и, естественно, спорили. Раич был последователем классицизма Ив.Ив. Дмитриева, романтизма К.Н. Батюшкова. Пушкин не был поклонником названных поэтов, но в целом уважительно к ним относился.  «Благосклонный ваш отзыв о «Современнике» ободряет меня на поприще, для меня новом. Постараюсь и впредь оправдать ваше доброе мнение»,  – писал Пушкин Дмитриеву 14 июня 1836 года.

В 1839 году Раич вспоминал:  «Я познакомился с Пушкиным в то время, когда он жил в Одессе; там читал он мне только что сбежавшую с пера «Песнь о вещем Олеге» и отрывки из «Евгения Онегина». Тогда он был в апогее своей славы и поэзии. Как он был предан ей! Как иногда боялся измены ее!». Симпатии Семёна Егоровича были на стороне раннего Пушкина, Пушкина «Руслана и Людмилы», «Цыган». По мнению Раича, ранний Пушкин принадлежал к школе пюризма, которую псевдолитераторы называли старою школою. В 1839 году Раич писал о Пушкине: «Впоследствии времени он было уклонился от нее, зато, может быть, и Музы иногда уклонялись от него». Раич высоко оценил поэта, преданного своему дару. Пушкин читал гостю и другие произведения, созданные в Одессе, в частности ностальгический шедевр:

Погасло дневное светило;
На море синее вечерний пал туман.
Шуми, шуми, послушное ветрило,
Волнуйся подо мной, угрюмый океан.

В третьей строке упомянут украинизм  ветрило,  т.е. парус, который позже появится у Тютчева ( «Ветрило весело звучало...»,  «Восток белел...», начало 30-х гг.) и других поэтов. Тему южного моря находим и у Раича. Хотя угадывается пушкинский мотив, но ностальгический повод иной: Раич знал, что никогда не вдохнёт  сладострастную негу очарования южных стран («Вечер в Одессе», 1823):

На море лёгкий лёг туман,
Повеяло прохладой с брега -
Очарованье южных стран,
И дышит сладострастно нега.
Подумаешь: там каждый раз,
Как Геспер в небе засияет,
Киприда из шелковых влас
Жемчужну пену выжимает.
И, улыбаяся, она
Любовью огненною пышет,
И вся окрестная страна
Божественною негой дышит.

По мнению Ю.Тынянова, «здесь, в этом стихотворении Раича, уже предсказана трехчастная краткость многих тютчевских пьес и разрешение двух строф в третьей, представляющей определенную ритмико-синтаксическую конструкцию». Около трети стихотворений Тютчева будут построены на раичевой трёхстрофной структуре, отображающей логико-философскую сущность тройственного ритма движения бытия и мышления типа тезис-антитезис-синтез.

О встрече с Раичем Пушкин упомянул в письме брату Льву от 25 августа 1823 года: «...я не желал бы ее <поэму «Бахчисарайский фонтан»> напечатать, потому что многие места относятся к одной женщине, в которую я был очень долго и очень глупо влюблен, и что роль Петрарки мне не по нутру. Туманский принял это за сердечную доверенность и посвящает меня в Шаликовы  — помогите! — Здесь еще Раич. Знаешь ли ты его? <…> Жить пером мне невозможно при нынешней цензуре; ремеслу же столярному я не обучался; в учителя не могу идти; хоть я знаю закон божий и 4 первые правила — но служу и не по своей воле — и в отставку идти невозможно».
К середине 1823 года Пушкин уже читал и опубликованную магистерскую диссертацию Раича, и свежий альманах «Новые Аониды», с которого началась издательская деятельность Семёна Егоровича. В «Новых Аонидах» были напечатаны стихи издателя, а также тютчевский перевод из Ламартина «Одиночество». Во время августовской беседы Раича и Пушкина последний оставался в рамках корректности, душевная близость или дружеские чувства между поэтами не возникли. Холодное отношение к Раичу косвенно подтверждает резкая реплика:  «в учителя не могу идти; хоть я знаю закон божий и 4 первые правила <арифметики>».

В цитированном письме упоминается поэт и издатель Шаликов, литературные поделки которого Пушкин воспринимал крайне отрицательно ещё с лицейских времён. Раич не догадывался, что он может вызвать у Пушкина ассоциации с этим литератором. Знай он об этом, ему было бы вдвойне обидно, т.к. о Шаликове у Раича также сложилось негативное мнение. Впрочем, добрые слова о Раиче мэтром русской поэзии никогда сказаны не будут. Уж очень разными были личностные качества обоих поэтов. Подвижническую деятельность Семёна Егоровича Пушкин оценить не успел. В неопубликованной рецензии Пушкина «Об альманахе „Северная лира“» (издаваемом Раичем в 1827 году совместно с Ознобишиным), автор отзыва благосклонно высказывается о поэзии А.Н. Муравьёва (ученике Раича) и уничижительно – о статье самого издателя: «Долго г-н Р. не знал, почему „у нашего холмогорца такая свежесть, такая сладость в стихах, не говорю уже о силе, которою, без сомнения, обязан он древним; но, перечитавши все, написанное им, я нашел, что он умел и счастливо умел перенести в свои творения много, очень много итальянского и даже некоторые так называемые concetti < блестящие обороты мысли (итал.)>“. Сомнительно». 

Успешный опыт альманаха «Новые Аониды» побудил Раича к попытке издания в 1824 году регулярно выходящего журнала. Вяземским ему даже была обещана поддержка. Но что-то не сложилось. Почему-то Вяземский начал издавать журнал («Московский телеграф») не с Раичем, а Н.Полевым. С 1828 года Раич начал издавать «Галатею», которую (с перерывом в 1830-39 гг.) будет издавать до 1840 года. Журнал получил признание, на него подписывались даже на окраинах империи.  Семён Егорович мог гордиться, что в его изданиях впервые были напечатаны произведения Лермонтова, Пушкина, около двух десятков стихотворений Ф.И. Тютчева. В «Галатее» выражалось восторженное отношение к поэзии Жуковского, Ф. Глинки, Шевырева, Ознобишина. Издатель в своих суждениях придерживался романтического направления. О творчестве Пушкина Раич отзывался критически, замечая, что  «содержание почти во всех произведениях г. Пушкина не богато».

Пушкин отвечал Раичу в том же духе. В 1830 году он обсуждал с П.А. Вяземским идею организации собственных литературных изданий и выразил опасение, что их печатные органы могут оказаться похожими на журнал «Галатея» Раича и «Дамский журнал» Шаликова, уделяющие слишком много места «дамской» теме и рекламе – в ущерб собственно литературному содержанию. «...чисто литературной газеты у нас быть не может, должно принять в союзницы или Моду, или Политику. Соперничествовать с Раичем и Шаликовым как-то совестно»,  – из письма Вяземскому от 2 мая 1830 года.

В какой-то мере недружественные отношения с Раичем проецировались Пушкиным и на его любимого воспитанника. Терпение Пушкина иссякло, когда в альманахе «Денница» (1830) была напечатана статья И.В. Киреевского «Обозрение русской словесности 1829 года», в которой имена Жуковского, друга Пушкина, и Тютчева стояли в одной шеренге поэтов  немецкой школы: «Любовь к литературе германской, которой мы обязаны Жуковскому, все более и более распространяясь в нашей словесности, была весьма заметна и в произведениях прошедшего года. Между поэтами немецкой школы отличаются имена Шевырева, Хомякова и Тютчева».  В этой же статье Киреевский критично отозвался о пушкинской «Полтаве», хотя признал зрелость таланта её автора. О Раиче Киреевский писал, что он поэт итальянской школы, что его поэзии свойственна «нежность чувства и музыкальность стихов».  Статья задела Пушкина. Ответ последовал в февральском номере «Литературной газеты»: «Из молодых поэтов немецкой школы г. Киреевский упоминает о Шевыреве, Хомякове и Тютчеве. Истинный талант двух первых неоспорим».

Пушкин не успокоился. Последовал выстрел эпиграммой, великолепным мастером которой он всегда слыл. В апреле 1830 года альманах «Подснежник» напечатал (в июле «Литературная газета» перепечатала) пушкинскую эпиграмму «Собрание насекомых», подражание басне Крылова. В довольно желчных стихах имена пяти литераторов были заменены звёздочками. Читателям предлагалось самим сделать выбор адресатов пушкинского недружелюбия. В рукописных вариантах встречались Глинка, Олин, Рюмин, Тютчев, Раич и др. Самая популярная расшифровка «Собрания насекомых» принадлежала издателю «Московского вестника» М.П. Погодину:

Вот Глинка - божия коровка,
Вот Каченовский - злой паук,
Вот и Свиньин - российский жук,
Вот Олин - черная мурашка,
Вот Раич - мелкая букашка.

Неожиданно пушкинская эпиграмма оказалась небезответной. Автором элегантного возражения под названием «Букашки» был поэт Александр Востоков. Ниже полный её текст:

Однажды Пушкин –
не со зла,
играючи,
букашкою назвал
Семена Раича,
хотя в черновике
не слишком вдумчиво
сначала он поставил
имя Тютчева.
Стих тютчевский
потом перечитнул
и мягко имя он перечеркнул.
Мы в недостатках Пушкина –
все Пушкины,
но гениальность
все-таки в другом.
Любая живность
на Парнас допущена,
и грех
давить букашек сапогом.
И обожаю я коровку божию,
когда, чтобы добыть
хлебца с высот,
как будто бы в степи
по бездорожию,
по линиям судьбы она ползет.

С 1827 по 1830 год Раич продолжал преподавать словесность в Университетском благородном пансионе. Он был общепризнанным наставником начинающих поэтов. Семён Егорович писал в «Автобиографии»:  «...под моим руководством вступили на литературное поприще некоторые из юношей, как-то: г. Лермонтов, Стромилов, Колачевский, Якубович. В. М. Строев. Соображаясь с письменным уставом В.А. Жуковского, открыл я для воспитанников Благородного пансиона Общество любителей отечественной словесности; каждую неделю, по субботам, собирались они в одном из куполов, служивших моею комнатою и пансионскою библиотекою».

Лермонтов был зачислен в пансион с 1 сентября 1828 года и учился до его закрытия 29 марта 1830 года. Наиболее полно о пребывании М.Лермонтова в стенах Московского благородного пансиона и о преподавательской деятельности там С.Е. Раича. «...я начал марать стихи в 1828 году»,  записывал Лермонтов. Раич объяснял воспитанникам упомянутое выше философско-логическое значение трёхстрофной структуры стихотворений. Эта идея нашла своё выражение в поэзии Лермонтова: «Русская мелодия» (1829),  «Невинный нежною душой...»  (1829), «Узник» (1837), «Тучи» (1840) и других стихотворениях, созданных после окончание учёбы. Характерное для этого времени раичевское построение в стихотворении «Чаша жизни» (1831):
Тезис:

1
Мы пьем из чаши бытия
С закрытыми очами,
Златые омочив края
Своими же слезами;

Антитезис:

2
Когда же перед смертью с глаз
Завязка упадает,
И все, что обольщало нас,
С завязкой исчезает;

Синтез:

3
Тогда мы видим, что пуста
Была златая чаша,
Что в ней напиток был - мечта,
И что она – не наша!

В стенах пансиона были написаны поэмы «Кавказский пленник», «Корсар» и др. В 1829 году Лермонтов начал работать над поэмой «Демон». Раич дал Лермонтову основательные знания по истории литературы, развил его поэтическую технику. Имя Раича упоминается в приписке Лермонтова в автографе стихотворения «Русская мелодия»: «Эту пьесу подавал за свою Раичу Дурнов...».  У Лермонтова встречаются реминисценции из Раича: строки из посвящения к «Демону» (ред. 1829)  «Я буду петь, пока поется...»  напоминают третью строфу «Прощальной песни в кругу друзей» Раича.

16 апреля 1830 года Михаилу Лермонтову выдали свидетельство  «о том, что он в 1828 году, был принят в пансион, обучался в старшем отделении высшего класса разным языкам, искусствам и преподаваемым в оном нравственным, математическим и словесным наукам... с весьма хорошими успехами; ныне же по прошению его от Пансиона с сим уволен».
Семён Егорович любил созданную им атмосферу Университетского пансиона, щедро делился с воспитанниками своими работами, сохранял с ними тесные дружеские отношения, следил за их поэтическими успехами. В письмах обсуждались литературные новости и собственные творческие замыслы. Учитель и ученики обменивались стихотворными посланиями. В этом эпистолярном общении С.Е. Раич оставался литературным авторитетом. Сложилась та творческая среда, о которой он когда-то мечтал и ради которой отказался от родового сословия. Сохранилось письмо Раича к бывшему пансионеру Н.А. Степанову. На письме есть приписка получателя: «Раич, профессор словесности, переводчик „Освобожденного Иерусалима“ Тасса и издатель журнала „Галатеи“. Он читал лекции в Московском университетском пансионе, и я был одним из его любимцев». 

Семилетний труд перевода поэмы Торквато Тассо «Освобождённый Иерусалим» Раич завершил 25 августа 1828 года.  Раичу передали, будто Дельвиг и ещё кто-то неодобрительно высказались о переводе. Притчей во языцех стал чей-то каламбур к строке из поэмы, относящейся к Готфриду Булонскому:  «Вскипел Бульон, течет во храм…». В действительности у Раича данного курьёза нет. Слухи не обескуражили переводчика, незначительные шероховатости возможны в любом крупном произведении. Большинство читателей положительно приняли работу Раича. Событие завершения перевода автор отметил стихотворным посвящением самому себе. Семён Егорович в Иерусалиме никогда не был, но он столько души вложил в четырёхтомное издание, что в посвящении ощутим эффект присутствия автора в Святом городе:

Ерусалим! Ерусалим!
Тобою очарован, –
Семь лет к твоим стенам святым
Я мыслью был прикован; –
Те годы для меня текли,
Лились, как воды Рая...
Их нет!.. Но память на земли
Осталась их живая.

В разные годы Раич преподавал в Первой московской гимназии, Лазаревском институте восточных языков и некоторых других учебных заведениях. Редакторская деятельность Раича продолжалась до конца его дней. После журнала «Галатея» он сотрудничал с журналом М.П. Погодина «Москвитянин» (1841-1855). В 1832—1837 гг. Семён Егорович трудился над переводом части поэмы Л.Ариосто «Неистовый Роланд».
30-е годы – пик творческой деятельности Семёна Егоровича.

Среди московских литераторов авторитет Семена Егоровича был очень велик, и его выбрали секретарем «Общества любителей российской словесности».  «Раич – один литератор в Москве, скажу смело»,  – писал П.Вяземский. В этом небесспорном утверждении справедливо главное: Россия приняла в национальную литературную сокровищницу и переводы Раича, и его лирическую поэзию.

Для стихотворений Раича характерны чистота стиха, напевность и благозвучие, разнообразие форм, поиски новых ритмических фигур, своеобразие поэтической инструментовки. Многие из них были положены на музыку и становились песнями.
Наиболее известные стихотворения Раича: «Перекати-поле», «Грусть на пиру», «Соловью», «Посетитель Черного моря» – были положены на музыку композиторами А.Варламовым, Н.Титовым, Ф.Толстым и в ХХ веке – С.Растроповичем. Особенно повезло стихотворению «Друзьям» («Не дивитесь, друзья...»).  Молодой Белинский переписал его в особую тетрадь:

Не дивитеся друзья,
Что не раз
Между вас
На пиру весёлом я
Призадумывался.
Вам у жизни пировать,
Для меня
Свету дня
Скоро вовсе не сиять
Жизнью сладостною.

Это лирическое и проникновенное произведение отражало душевное состояние поэта после событий 14 декабря и последовавшей расправы над участниками:

Я через жизненну волну
В челноке
Налегке
Одинок плыву в страну
Неразгаданную.<…>
Я плыву и наплыву
Через мглу
На скалу
И сложу мою главу
Неоплаканную...

Произведение «Друзьям» упоминается в романе В.В. Крестовского «Тьма египетская» (1888) и сатирическом цикле М.Е. Салтыкова-Щедрина «Помпадуры и помпадурши» (1886). Стихотворение стало любимой студенческой песней, исполняемой под аккомпанемент гитары, и по утверждению Н. Гербеля,  «облетело всю Россию».  Раич, как и Тютчев, был поэтом весны, поэтом мая (у Тютчева:
«Люблю грозу в начале мая...» ):

Ароматным утром мая,
О подруге воздыхая,
О любимице своей,
Пел над розой соловей.
Насладися утром мая!
Утро жизни отцветет,
И на сердце грусть падет.

Со временем живительные связи с учениками утрачивались. Раич горестно вспоминал:

Одних постигла смерть, другие на пути
Земном расстретились со мной и торопливо
Умчалися вперед...

Верность поэзии Семён Егорович пронёс через всю жизнь. Уже в преклонном возрасте стареющий Раич записывал:  «Бывало, только что все в доме уснут, я зажгу свечу, напишу десятка два стихов, раза два прочту их, вздохну:

И чад моей мечты дрожащею рукою
На жертву принесу не Музам, а Вулкану...».

Культ бога Вулкана в древнеримской мифологии сопровождался человеческими жертвоприношениями.
Писатель К.А. Полевой как-то увиделся с Семёном Егоровичем и поразился его внешности: «Маленький ростом, какой-то чернокожий, тщедушный, почти монах по образу жизни, он любил в стихах своих выражать наслаждение жизнью...».  Полевого поразил след монашества в облике маленького тщедушного поэта. Перед ним словно был не Семён Раич, а бывший выпускник духовной семинарии Семён Егорович Амфитеатров, постаревший на сорок лет. Какой силой духа держалась жизнь в этом теле? Он «любил в стихах своих выражать наслаждение жизнью».
В июле 1843 года Тютчев готовился к окончательному возвращению в Россию. В Москве он случайно повстречал Раича. Они не виделись более двадцати лет. Тютчев, не замечавший в повседневном течении жизни бега времени, был поражён страшному изменению внешности своего учителя, которому было всего 51.  «О, что за ужас! Не могу не верить в некое страшное колдовство, когда вижу эти сморщенные, поблекшие лица, эти беззубые рты,  – писал Фёдор Иванович жене 14 июля 1843 года. – Это мой учитель русского языка; я расстался с ним двадцать лет тому назад, когда он был во цвете лет, а нынче это лишённый почти всех зубов человечек, со старческой физиономией, представляющей, так сказать, карикатуру на его прежнее лицо. Я никак не могу опомниться от этого удара. Излишне говорить, что при каждом таком потрясении сердце во мне сжимается и устремляется к тебе. Но и ты постареешь... И мне кажется, что без меня ты больше во власти этого недуга, именуемого временем». 
Нельзя расставаться, чтобы не видеть недуга, именуемого временем.  Стареть надо вместе... Эта встреча была для Тютчева предупреждающим звонком о его приближающейся старости. В стремлении обмануть жизнь, Тютчев в 1850 году влюбится в Елену Денисьеву (1826-1864),  последнюю любовь,  которая будет младше поэта на двадцать три года. Шагнув в своё полустолетие, Фёдор Иванович узнает, что знакомые, жалея и сочувствуя, называют его, как он сам когда-то называл Раича, то
тощим престарелым, жизнью сломленным поэтом (Евдокия Ростопчина), то  божественным старцем,  то просто  старичком (Эрнестина). В облике Раича Тютчев увидел свою старость. Иллюзия обмана времени обернётся горькой расплатой...
Семейная жизнь Семёна Егоровича складывалась удачно. В 1829 году он женился на 19-летней красавице, обрусевшей француженке, Терезе Андреевне Оливье (род. в 1810 году). Она обожала мужа, который был почти вдвое старше её. Раич оказался хозяйственным главой семьи. От их счастливого брака родились счастливые дети: четыре дочери и сын.  У сына, Вадима Семёновича, обнаружилась наклонность к творчеству, полученная им от отца и переданная далее следующим поколениям.  Он, кроме важной служебной деятельности, был увлечённым фотографом-художником, открыл фотографическое ателье, в котором снимались многие знакомые его отца, их дети и внуки. В 1867 году сын Раича сделал портрет сына Тютчева, Ивана Федоровича (1846-1909). Остальные дети Раича были также весьма удачны. Один из племянников Семёна Егоровича – П.А. Александров (1838-1893), адвокат, получил известность как защитник Веры Засулич.

За свою жизнь Семён Егорович не нажил богатства. Посильную помощь ему оказывал старший брат Филарет, простившего его уход из семьи Амфитеатровых. В 1847 году, за пять лет до кончины, в  «Послужном списке надворного советника Семена Раича, учителя русского языка и словесности при Александринском сиротском институте»  сообщалось, что  «ни у родителей, ни у него, ни у жены родового или благоприобретенного имения нет, за исключением деревянного дома в Москве»,  купленного на средства более состоятельного старшего брата.

В первой половине XIX столетия в русской литературе трудно найти другого столь незаурядного человека, идеалиста, создавшего самое себя без связей, без родословной, исключительно только энергией внутреннего духа, с полным отсутствием материальных желаний, карьеры и честолюбия, бескорыстно преданного служению своей Даме Сердца – русской литературе. Чистую душу донкихотствующего мечтателя, Семёна Егоровича Раича, никакие мирские дрязги не могли замутить. Он терпел насмешки, обиды и непонимание близких и неблизких людей. Иногда сил не хватало, опускались руки. Если социальным двойником Раича был Сальватор Роза, то нравственным примером – Дон Кихот («Человек из Ламанчи»):

Мечтать – пусть обманет мечта,
Бороться, когда побежден,
Искать непосильной задачи
и жить до скончания времен!
Станут люди сильней от того,
Что чудак, побежденный везде,
Когда опускаются руки,
Тянулся к далекой звезде!

Скромный и безупречно честный, он спокойно относился к критике, не причислял себя к выдающимся поэтам, какими действительно стали его знаменитые ученики. Раич, трезво оценивая свой уровень творческого потенциала, не стремился в литературные корифеи, предпочитая оставаться педагогом, «играющим тренером». Он оставлял в русской литературе след своей индивидуальности через античные и итальянские переводы, лирическую поэзию, через своих воспитанников.  «Мне как будто на роду написано было целую жизнь учиться и учить». На склоне лет Семён Егорович не без основания гордился, что среди его учеников были М.Ю. Лермонтов, Л.Якубович, Е.Ростопчина  (родственница Тютчева), вспоминал, что учил русскому языку известную сочинительницу Е.В. Сухову-Кобылину (писавшую под псевдонимом Евгения Тур). Но более всего Раич искренне радовался выдающимся поэтическим успехам  любимого воспитанника Ф.И. Тютчева, гордился тем, что Фёдор Иванович и другие ученики превзошли своего учителя. Семён Егорович знал о высказывании художника Андреа дель Верроккио, наставника Леонардо да Винчи:  «Несчастен тот ученик, который не превзойдет своего учителя».  Раич понимал, что от учителя требуется только одно – обладать даром воспитателя талантов, и, хотя такой дар остаётся в тени славы его учеников, но цена его всегда очень высока («Жалобы Сальваторы Розы», 1831):

Я и во сне и наяву
Воздушные чертоги строю.
Я, замечтавшися, творю
Великолепные чертоги.
Мечты пройдут, и я смотрю
Сквозь слёз на мой приют убогий.

Архаичное словосочетание «Сквозь слёз...»  встречаем и у Тютчева: «Сижу задумчив и один, //На потухающий камин //Сквозь слёз гляжу...».

В трёхстрофной жизни поэта Семёна Егоровича Раича давно миновали первые две строфы, ароматное утро и яркий полдень. Наступил поздний вечер, продвигалась к завершению третья строфа бытия бывшего семинариста.

На Орловщине, родине Семёна Егоровича, и сегодня отмечают юбилейные даты жизни знаменитого земляка. В газете «Орловская правда» нередко появляются содержательные публикации местных краеведов.
Надворный советник (чиновник VII класса) С.Е. Раич, происходящий из духовного звания, магистр словесности Московского университета и других учебных заведений, поэт, переводчик, критик, воспитатель московской плеяды поэтов, издатель литературных альманахов и журналов, умер 28 октября 1855 года, похоронен в Москве на Пятницком кладбище.

В ХХ веке на участке Грановского (№22) ему установили памятник. Надпись в современной орфографии увековечила приоритеты биографии покойного в понимании новейшего времени:

РАИЧ
СЕМЁН ЕГОРОВИЧ
1792 – 1855
Учитель Лермонтова
Воспитатель Тютчева
Поэт, переводчик,
Декабрист.

0

8

"Одинок плыву в страну неразгаданную..."

Есть в пушкинской эпиграмме «Собрание насекомых» колючая строчка: «Вот Раич мелкая букашка...» Она в какой-то мере справедлива в применении к литературному дарованию Семена Егоровича Раича, но лишь в какой-то мере. Популярной была его песня «Не дивились друзья, что не раз на пиру на веселом».

В письме А. С. Пушкина от 25 августа 1823 года брату Льву Сергеевичу (в это время Пушкин был в Одессе) есть и такое сообщение: «Здесь еще Раич. Знаешь ли ты его?»

Между тем, Раич был наставником Ф. Тютчева и М. Лермонтова. Родился в 1792 году в с. Рай-Высокое Кромского уезда Орловской губернии в семье священника Е. Н. Амфитеатрова. Один из старших братьев Раича стал известным митрополитом Киевским и Галицким Филаретом (о нем тепло говорится в «Мелочах архиерейской жизни» Н. С. Лескова).

Как об одном из самых ярких впечатлений детства Семен Егорович вспоминал о родной природе: «Я помню и как теперь вижу,- писал он в автобиографии, — тот высокий таинственный дуб, который часто в летнее время надолго приковывал к себе мое внимание, мои думы; одинокий, сиротливый, он стоял на холме, среди открытого поля, далеко, далеко за рекою...»

Лишившись матери в семилетнем возрасте, Семен через три года был направлен учиться в духовную семинарию, которую открыли в Севске в 1778 году, и находилась она здесь в течение полувека. Большую роль в пробуждении любви к наукам и в развитии у Раича «чувства эстетического» сыграли преподаватели Я. Сильвестров и И. Фаицкий. Будучи, по словам Ф. Тютчева, «младенцем пылким и живым», он рано приобщился к поэзии. В семинарии сменил фамилию на Раич, которой подписывал свои литературные произведения. Окончив семинарию в 1812 году, не принял духовного сана, а поступил в Московский университет, кроме того с 1813 года стал заниматься частной педагогической практикой. Он был наставником и домашним учителем Н.Н. Шереметевой, Ф. И. Тютчева, сестры известного писателя А. В. Сухово-Кобылина Елизаветы Васильевны Салиас-де-Турмемир (псевдоним — Евгения Тур). В доме Тютчевых Раич и сам рос как литератор и делал первые попытки переводить античную поэзию. Известно, что здесь он начал свой перевод «Георгик» римского поэта Публия Марона Вергилия. Чем привлекала эта «Поэма о земледелии» Раича? Возможно, тем, что в ней Вергилий спускается с божественных небес на землю, пытаясь найти утешение в спокойной трудовой жизни селянина.

В 1821 году впервые выступает как литератор, опубликовав перевод «Георгик» с предисловием «Рассуждение о дидактической поэзии», которое легло в основу его диссертации на степень магистра словесных наук, которую блестяще защитил в следующем году. Будучи преподавателем пансионата Московского университета, он создает Общество молодых любителей литературы, которое вошло в историю под названием «кружок Раича». Часть из посещавших перешло позже в тайное «Общество любомудрия». В числе увлеченных литературой были В. Ф. Одоевский, С. П. Шевырев, братья П. В и И. В. Кириевские, М. П. Погодин, Д. П. Ознобишин и другие.

События 14 декабря 1825 года не прошли мимо Раича так бесследно и «благополучно», как это рисуется Тютчевым. Раич ощущал свою причастность к тем событиям.

Я чрез жизненну волну
В челноке налегке
Одинок плыву в страну
Неразгаданную.

Спустя время его ученик напишет:

Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить...

С 1827 по 1831 год Раич преподавал русскую словесность в Благородном пансионе, где среди его воспитанников был и М. Лермонтов.

В феврале 1829 года Раич соединил судьбу с Терезой Андреевной Оливье, 19-летней девушкой, получившей хорошее образование. Через четыре года она с помощью мужа открыла в Москве пансион для девиц, приносивший немалый доход.

В 1829—31 годах издавал журнал литературы, новостей, и мод — «Галатею». Сразу стоит отметить роль «Галзтеи» в популяризации творчества Тютчева и Полежаева, стихотворения которых заняли место на его страницах. В журнале Раич напечатал «Кавказского пленника», два стихотворения-посвящения Ел. Н. Ушаковой — «Вы избалованы природой» и «Цветок», а также стихотворения «Муза», «Два ворона». Пушкин читал Раичу «Песнь о вещем Олеге», отрывки из «Евгения Онегина», у
Д. Веневитинова слушал в исполнении автора «Бориса Годунова». В своих «Воспоминаниях о Пушкине» он восторженно оценил творчество «выразителя чувств и дум русского народа».

Оригинальных стихотворений у Раича не более двух десятков, которые отдельными сборниками не издавались и печатались в альманахах «Северная лира», «Урания» и журналах «Атеней», «Телескоп», «Москвитянин» и других.

Скончался 23 октября 1855 года в Москве. Похоронен на московском Пятницком кладбище.

В.И. ДАНИЛЕНКО

0

9

https://img-fotki.yandex.ru/get/70180/199368979.15/0_1b1e1d_b6fe7c7d_XXXL.jpg

Открытие памятника нашему земляку, педагогу, поэту, знатоку и переводчику античной и итальянской поэзии Раичу Семёну Егоровичу.

14 сентября 2013 года состоялось торжественное открытие памятника поэту, переводчику, критику, журналисту Семёну Егоровичу Раичу.

Пожалуй, никто не ждал этого события с большим нетерпением, чем глава Троснянского района Владимир Иванович.

Идея открытия этого памятника возникла у Владимира Ивановича давно. Он буквально по крупицам собирал информацию о нашем земляке и его славном роде. Вот что поведал Миронов В.И. журналисту «Орловской правды» Дмитрию Александрову («Мечи и пчёлы»// «Орловская правда» № 107 от 26 июля 2013 года).

- В 1779 году в селе Высокое в семье священника Егора Амфитеатрова родился сын Фёдор, известный как митрополит Киевский Филарет – о котором тепло отзывался в «Мелочах архиерейской жизни» Николай Лесков.

А в 1792 году у будущего митрополита родился брат Семён. Но в историю он вошёл под фамилией Раич. До сих пор неизвестно, почему он взял такой псевдоним. По одной версии, в честь сербского писателя XVIII века Раича, по другой – это производное от его отчества «егоРович». А вообще, удивительный был человек, в молодости много учился сам и учил других, зарабатывая себе на хлеб.

Среди воспитанников Раича был и Фёдор Тютчев, которого тот учил девятилетним мальчишкой в брянском селе Овстуг. Впоследствии Раич стал известным литератором, и многие считают его одним из родоначальников реализма в русской литературе. О корнях не забывал и о селе Высоком написал в поэме «Арета».

Многие его стихи были положены на музыку. Но о том, что он наш земляк, в районе почти не знают.

И вот, наконец мечта главы района исполнилась: память об этом замечательном человеке увековечена. Во дворе школы установлен бюст Раича (скульптор – уроженец Троснянского района Юдин Алексей Павлович). Быть может, имя Семёна Егоровича Раича будет носить наша школа и одна из улиц Тросны.

0

10

https://img-fotki.yandex.ru/get/70180/199368979.15/0_1b1e1f_d5a2d322_XXXL.jpg

Памятное надгробие на месте предполагаемого захоронения С.Е. Раича на Пятницком кладбище в Москве.

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » РАИЧ (настоящая фамилия Амфитеатров) Семён Егорович.