Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » СУХОРУКОВ Василий Дмитриевич.


СУХОРУКОВ Василий Дмитриевич.

Сообщений 1 страница 10 из 16

1

ВАСИЛИЙ ДМИТРИЕВИЧ СУХОРУКОВ

(1.1.1794? — 13.8.1841).

http://sf.uploads.ru/QhwAb.jpg

Родился в г. Черкасске Области войска Донского.

Из обер-офицерских детей, сын сотника.
Воспитывался в Новочеркасской войсковой гимназии (1812) и в Харьковском университете, курс которого кончил в 1815.
Зачислен на службу в Донскую войсковую канцелярию, хорунжий — 1816, в 1817—1818 составлял статистические записки о Хопёрском округе, с 1819 по март 1821 по особым поручениям при войсковом атамане, зачислен письмоводителем Комитета об устройстве войска Донского — август 1821, собирал материалы по истории донского казачества.
В январе 1822 переведён в Петербург и корнетом зачислен в л.-гв. Казачий полк, одновременно состоял по особым поручениям при А.И. Чернышёве как председателе Комитета об устройстве войска Донского, поручик — 1823.

Член Вольного общества любителей российской словесности (сотрудник — 17.12.1823, действительный член — 1824).

В 1824 издал вместе с декабристом А.О. Корниловичем сборник «Русская старина». Был знаком со многими декабристами и писателями. По подозрениям А.И. Чернышёва в его принадлежности к тайному обществу выслан на Дон под присмотр сотрудника Комитета генерал-майора И.Ф. Богдановича.

По показаниям декабристов К.Ф. Рылеева и А.А. Бестужева, знал о существовании Северного общества и его планах.

В Следственный комитет не вызывался.

Высочайше повелено (13.3.1826) оставить на Дону, не отправляя в л.-гв. Казачий полк, иметь за ним бдительный надзор и ежемесячно доносить о поведении.

В Новочеркасске в декабре 1825 организационно оформил созданое им еще раньше тайное общество «Литературные вечера или собрания».

В конце июля 1827 послан на Кавказ и находился при штабе И.Ф. Паскевича, составляя «Историческое описание войны 1828 и 1829 гг.», за участие в русско-турецкой войне 1828—1829 награждён орденом Владимира 4 ст., за штурм Ахалцыха золотою саблею за храбрость.

В 1829 один из редакторов «Тифлисских ведомостей».

В январе 1830 по доносу арестован, доставлен в Новочеркасск и выслан в Финляндию в Донской п., где находился до 16.9.1831, с 11.12.1831 по 13.8.1834 находился на Дону, в августе 1834 отправлен в Донской полк на Кавказскую линию, есаул — 1837 (со старшинством с 21.9.1831), уволен от службы — 14.4.1841.

Умер в Новочеркасске.

Был знаком с Пушкиным, который интересовался его судьбою и приглашал его сотрудничать в «Современнике» (1836).

Жена (с 1836) — дочь статского советника О.В. Швецова.
Дочери: Зинаида, Ольга и Людмила.

ГАРФ, ф. 48, оп. 1, д. 137; ф. 109, 1 эксп., 1826 г., д. 61, ч. 247.

0

2

СУХОРУКОВ Василий Дмитриевич - родился в 1795 г.; кандидат прав и историк Дона. В 1812 г. окончил Новочеркасскую среднюю школу и поступил в Харьковский университет, диплом которого получил в 1815 г. В следующем году призванный на военную службу С. по образованию произведен в чин хорунжего и оставлен в штате Войсковой Канцелярии. В 1821 г. Комитет по выработке Положения об устройстве Войска Донского поручил ему собрать материалы для исторического и статистического описания. Дона.

Выполняя это поручение, С. лично обследовал много станичных архивов северных округов, включая и архив Новохоперской крепости. В то же время приданные ему в помощь образованные Казаки делали выборки из архивов донских крепостей, а известный русский археограф П.И. Строев по просьбе комитета выбирал для него материалы из архивов столичных.

С 1822 года С. числился в Лейб-гв. Казачьем полку, с переименованием в корнеты, проживал в столицах, сотрудничал со Строевым и, пополняя свою историю новыми данными, проработал материалы Московского Посольского Приказа.

Тогда же получил чин гвардии поручика.

В эти годы были опубликованы его первые исторические очерки: "Краткое известие о бывшем на Дону городе Черкасске" ("Северный Архив", 1823 г., № 20), "О внутреннем состоянии Донских Казаков в конце XVI столетия" ("Соревнователь просвещения и благотворения", 1824, ч. 26), "Общежитие Донских Казаков в XVII и XVII! столетиях" ("Русская Старина", карманная книжка, изданная А. Корниловичем, СПб. 1824), "Записки о достопримечательностях Донской Области" ("Северный Архив", 1825,ч. 17).

Однако после выступления декабристов у русских властей явилось подозрение о "прикосновенности" к их заговору и нашего историка. Строгое следствие достаточных улик к этому не обнаружило. Поэтому ограничились только высылкой его на Дон, а там даже не отстранили от исторических исследований.

По некоторым данным, С. действительно общался со многими лицами, причастными к заговору и они его посвящали в свои планы. Считался он и действительным членом их "Вольного Общества любителей российской словесности", но непосредственным участником их заговора он, вероятно, не был. Если бы было иначе, он попал бы под суд.

Гонения, выпавшие потом ему на долю, объясняются скорее содержанием и выводами первой части его труда по истории и статистике Дона, которая была закончена к ноябрю 1826 г. И в ранее опубликованных его очерках читатели нашли высокую оценку демократического устройства казачьих общин и могли заметить сочувствие Разину и Булавину; в их действиях историк видел "проявление гордого духа и свободолюбивый характер Казаков". А этого было вполне достаточно для того, чтобы заподозрить самого автора в "подстрекательстве к мечтательным мыслям насчет самостоятельности их отчизны".

Высланный на Дон С. продолжал работу над историей родного края. Но в феврале 1827 г. его вдруг приказано было командировать для службы в Отдельный Кавказский корпус. За месяц до этого, по приказу из Петербурга, он должен был представить властям подробную опись всем находившимся в его распоряжении актам и чистосердечно признаться, не выдал ли он кому-либо по службе или в частном порядке копий с актов, трактующих о. правах и привилегиях Войска. Перед выездом на Кавказ по этой описи у него отобрали все оригиналы и копии актов, прихватив при этом также его "полубеловые и черновые тетради и все без исключения записки". Очевидно, с точки зрения русских властей, "крамола" могла таиться даже в некоторых государственных документах; и их следовало изъять, запрятать в тайные архивы или совсем уничтожить.

Прибыв к месту службы, С. был откомандирован в штаб корпуса, где по распоряжению ген. Паскевича составлял реляции о боевых действиях и приступил к историческому описанию войны с Турцией. Тут же в Тифлисе он познакомился с А.С. Пушкиным. Этот гениальный русский поэт сумел оценить в нашем историке его живой ум, образование и скромность.

В очерке "Путешествие в Арзерум" он писал: "Вечера я проводил с умным и любезным Сухоруковым, сходство наших занятий сближало нас. Он говорил мне о своих исторических изысканиях, некогда начатых им с такою ревностию и удачей. Ограниченность его желаний и требований поистине трогательна. Жаль, если они не будут исполнены". В дальнейшем они одинаково отнеслись к Опубликованной Броневским "Истории Войска Донского" с пренебрежительным осуждением.

Службу в штабе прервало новое распоряжение из Петербурга. 13 января 1830 г. явился фельдъегерь с предписанием военного министра ген. Чернышева отобрать и опечатать все рукописи и записки историка, а самого С-ва доставить в один из полков, стоявших в Финляндии.

В следующем 1831 году Пушкин помог С-ву передать ходатайство о возвращении ему отобранных у него исторических материалов. В ответ на это он получил замечание, что военный министр "находит со стороны сотника Сухорукова не только неосновательным, но даже дерзким, обременять правительство требованием того, что ему не принадлежало и принадлежать не может", "Акты, о которых упоминает сотник Сухорукое, никогда не были его собственностью, ибо они собраны им из разных архивов Войска и из других источников по приказанию и направлению графа Чернышева". Таким образом С. был навсегда лишен возможности продолжить свою любимую и добросовестную работу.

Вскоре после этой попытки он был уволен на "льготу", а через три года в 1834 г. снова откомандирован в Закавказье, откуда через пять лет уволен в отставку по состоянию здоровья.

Среди донских офицеров и интеллигенции С. пользовался большой известностью и симпатиями, особенно после опубликования его красочного стихотворения "Ответ Дона", написанного по поводу скептического рифмованного обращения гр. Растопчиной "К Дону".

Но общие симпатии Казаков не помогли ему возвратиться к достойной его и полезной для его единоплеменников деятельности. Его капитальный труд атаман Кутейников поручил окончить бывшим сотрудникам историка. Они должны были переработать сомнительные места и придать истории Дона черты "верноподданничества". Однако и в таком виде правительственные чиновники долго не допускали ее к печатанью. Первая часть исправленного текста увидела свет только в 1867, а вторая - в 1872 году.

В 1903 г. Областной Войска Донского Статистический комитет издал наконец обе части в одном томе под названием "Историческое описание Земли Войска Донского". Во всех случаях имя автора не упоминалось, но все знали, что эта книга в своей основе - результат достижений кропотливого и добросовестного труда Василия Дмитриевича С-ва. Еще и в наше время она служит в качестве подробного сборника неопубликованных исторических актов.

0

3

ИСТОРИК ДОНСКОГО КАЗАЧЕСТВА

Василий Дмитриевич Сухоруков — одна из самых духовно ярких и трагических фигур в истории донского казачества. Он был из обер-офицерских детей войска Донского. После Новочеркасской гимназии, как большинство донцов, приобретавших высшее образование, поступил в Харьковский университет. В 1815 году блестяще закончил университетский курс правоведом и был зачислен в Войсковую канцелярию.

В 1821 году на него обратили внимание начальники Комитета об устройстве войска Донского генерал-адьютант граф А. И. Чернышев и генерал-майор И. Ф. Богданович. Сухорукову поручается собрать материал для статистического и исторического описания Земли войска Донского. Трудно было придумать дело более по сердцу Василию Дмитриевичу. «Для исполнения сделанного мне поручения,— говорил он,— я употреблю все способы и не оставлю ни малейшего источника без рачительного и точного исследования». Сам он объехал все станицы Хоперского, Донецкого, Усть-Медведицкого, 2-го Донского и части 1-го Донского округов, а также обследовал архив Новохоперской крепости. Кроме того, записал много устных преданий и казачьих песен, собрал уже существовавшие подобные записки, летописи, повести и др., побывал на древних донских городищах и в старых казачьих городках. Интенсивно трудились и его помощники. Совместными усилиями было достаточно быстро накоплено более пяти тысяч «писаных листов».

16 января 1822 году Сухорукова перевели в Петербург и назначили «состоять» чиновником особых поручений при Чернышеве. Уже в конце того же года донской историк познакомил Н. М. Карамзина с первой частью своей работы («от начала донской истории до времени самозванцев»). По роду занятий он также соприкасается с широким кругом ученой и литературной петербургской публики, среди которой — многие будущие декабристы. У последних не могли не вызвать интереса журнальные публикации Сухорукова, приподнято-романтически повествовавшие о героизме и демократизме раннего казачества. Впоследствии он сам откорректировал идеализированные надежды декабристов. Уже, видимо, член Северного общества, знавший о готовящемся выступлении, он, уезжая в «команде» Чернышева в 1825 году в Таганрог (в связи с путешествием туда Александра I), так ответил на прямой вопрос К. Рылеева и А. Бестужева, можно ли рассчитывать на казаков: «У нас и думать об этом нечего, ибо казаки привержены к царю и никак не могут сообразить иного порядка вещей».

Следствие по делу декабристов обнаружило причастность Сухорукова. Благоволившее к нему начальство (Чернышев пророчил ему генеральские эполеты и пернач атамана) не колебалось в выводах. Уже было готово «Статистическое описание Земли войска Донского», а «Историческое описание» доведено до Булавинского бунта. Сухорукову предоставили возможность «перебелить» рукопись начисто — после чего вдруг приказали сдать все материалы, до последнего листка, помощникам и коллегам и отправляться служить в Кавказский корпус. Это была трагедия. Хотя Чернышев и спас Сухорукова от крепости (видимо, спасая собственную репутацию), но отлучил от дела и смысла жизни. Немало влиятельных людей пытались помочь опальному есаулу; в их числе был и Пушкин, сблизившийся с Сухоруковым во время своего «путешествия в Арзрум». Однако эти попытки удались лишь отчасти. Политические увлечения Сухорукова роковым образом отозвались на его творческом призвании.

Его замечательная книга увидела свет уже после смерти (25 августа 1841 г.) автора. Ныне она переиздается — к его славе и славе боготворимого им Дона.

0

4

Николай Семёнович Коршиков

«ЛИТЕРАТУРНЫЕ СОБРАНИЯ» СУХОРУКОВА

Будучи чиновником для особых поручений Войсковой канцелярии, адъютантом председателя комитета но разработке Положения об управлении войском Донским генерал-адъютанта кн. А. И. Чернышёва, В. А. Сухоруков с 1821 по 1825 г. проживал по нескольку месяцев в С.-Петербурге и Москве, собирал материалы для исторического и статистического описания Земли войска Донского. Предполагалось, что вместе с проектом Положения об управлении войском Донским Описания будут представлены на рассмотрение императора Александра I. В столицах В. Д. Сухоруков познакомился с Н. М. Карамзиным, с директором Московского отделения архива Министерства иностранных дел В. Ф. Малиновским, с академиком П. М. Строевым, а также с братьями Бестужевыми, с К. Ф. Рылеевым, Д. И. Завалишиным, А. О. Корниловичем и другими декабристами; он стал членом-корреспондентом Вольного общества любителей российской словесности, был принят в члены тайного «Северного общества». В осуществлении своих планов декабристы искали поддержку в среде казачества и неоднократно обращались к В. Д. Сухорукову. Но, но его мнению, казачество было не готово к выступлениям, против самодержавия.

Со второй половины 1824 г. Василий Дмитриевич Сухоруков, ссылаясь на болезнь, неоднократно просил А. Чернышёва разрешить ему выехать на Дон, но всё безрезультатно. Помог случай. В связи с предстоящей поездкой на юг императора Александра I в сентябре 1825 г. А. Чернышёв вместе с В. Сухоруковым выехали в Таганрог. В Таганроге 1 декабря 1825 г., т. е. уже после смерти императора, генерал-адъютанты И. И. Дибич и А. И. Чернышёв из доноса А. И. Майбороды, а затем и И. В. Шервуда и Витта узнали о существовании в России тайных обществ. В доносах были названы лица, с которыми В. Сухоруков находился в дружеских отношениях. У А. Чернышёва зародилось подозрение о принадлежности к обществам и В. Сухорукова, и поэтому 3 декабря он предписал ему выехать в распоряжение И. Богдановича в Новочеркасск, где вскоре за Сухоруковым был установлен тайный надзор. В марте 1826 г. А. Чернышёв скажет членам Следственного комитета в своё оправдание, что «сомнением своим о принадлежности Сухорукова к тайному обществу» он поделился с И. Дибичем и просил его «захватить Сухорукова бумаги, но сие не было исполнено». В. Сухоруков выехал в Новочеркасск 6 декабря, а сам А. Чернышёв рано утром выехал в Тульчин «для арестовывания полковника Пестеля». Так В. Д. Сухоруков ещё до восстания декабристов оказался под надзором у себя на родине.

В марте 1826 г. Д. Вахрушев (надворный советник, правитель Войсковой канцелярии. — А. А.) вручил А. Чернышёву свой донос о В. Сухорукове. В нем он писал: «Глубокое отвращение к зависимости и уверенность, что они одни умные люди и рождены для того, чтобы расточать участью других — есть главное чувство, управляющее оными действиями весьма хитрого Сухорукова. Приверженцы его следуют тому же побуждению. Необходимость повиноваться начальникам или старшим всем им тягостна, а всякая взыскательность приводит их в исступление». Далее в доносе говорилось, что у Сухорукова давно уже примечено тайное желание сделаться Оракулом или преобразователем своих соотчичей, как он всегда говорил — грубых и непросвещённых. Он, оставшись па Дону под предлогом болезни, без сомнения начнёт свои действия, т. е. распространение мнений своих под завесою просвещения и очищенного вкуса. В этом, подчёркивал злобный доносчик, он найдёт большую помощь в своих товарищах, коими окружил атамана и может направить его по произволу». Затем доносчик назвал ряд лиц, имел давнишние и прочные связи. «Дежурный штаб-офицер Шумков и командир артиллерийской роты Поляков, к коим атаман имеет неограниченную доверенность, суть искреннейшие друзья Сухорукова. Сын атамана Н. Иловайский пред сим, кажется, вызнанный на Дон, имеет также дружеские связи с Сухоруковым; Кушнарёв, Кучеров и Колесников, коренные друзья Сухорукова, находятся по особым поручениям атамана и пользуются атаманскою доверенностью. Письмоводитель Марушенков, помощники его Петровский и Селивановский, обязаны Сухорукову во многом и почитают его своим покровителем и наставником. Адъютанты атаманские также имеют к Сухорукову уважение и привязанность». В доносе названо немало и других лиц, которые были связаны с Василием Сухоруковым не только узами личной дружбы, но и общностью взглядов.

Ко времени написания этого доноса тайное общество или «непозволительное», как называл его войсковой атаман Д. Е. Кутейников, уже действовало четыре месяца. О существовании его стало известно только в 1828 г. во время расследования дела бывшего войскового атамана генерала от кавалерии А. В. Иловайского. После получения первых сведений о тайном обществе в Новочеркасске И. Богданович сразу же сообщил об этом А. И. Чернышёву. «В декабре 1825 г., — писал он, — Сухоруков по приезде ею в Новочеркасск с сыном бывшего атамана корнетом Николаем Иловайским и лекарем Божковским учредили литературное общество». По утверждению автора письма, это общество действовало около двух месяцев, но, «в связи с распространением слухов о его неблагонадёжности, оно немедленно уничтожилось» [5. — Л. 2, 2 об].

В дальнейшем генерал провёл более детальное расследование деятельности общества, в результате чего ему удалось собрать дополнительные сведения. Однако и эти сведения не являются исчерпывающими, потому что в ходе следствия И. Богданович по непонятным причинам снял показания только с П. Хрещатицкого и В. Поснова, которые, как непосредственные члены общества, приглашались только на его отдельные заседания и по этой причине мало знали о его деятельности. На основе их показаний И. Богданович для Аудиторского департамента составил «Записку о первоначальном появлении в г. Новочеркасске общества под именем «Литературных собраний или вечеров». В ней он отмечал, что общество было создано В. Сухоруковым, который после возвращения в Новочеркасск в декабре 1825 г. не мог примириться с ограниченностью умственных интересов городского «светского» общества, где карты были единственным развлечением. «И потому однажды предложил есаулам Кушнарёву и Кучерову, сотнику Поснову и хорунжему Древянникову мысль, для препровождения с пользою времени и для лучшего усовершенствования своего в отечественной словесности составить между собою общество, которые обязано было для вышеозначенной цели собираться однажды в неделю у каждого из них по порядку» [5. — Л. 3].

Первое заседание происходило в доме Василия Дмитриевича Сухорукова. На нём было решено, что деятельность общества должна заключаться в чтении лучших русских и иностранных книг, а также собственных сочинений и переводов и в их критическом обсуждении. На третьем заседании, состоявшемся и доме Н. Петровского, был составлен список членов общества, в которое вошли: поручик В. Сухоруков, корнет В. Селиванов, сотник Н. Петровский, есаулы А. Кушнарёв и М. Кучеров, войсковой старшина И. Поляков, медико-хирург П. Божковский и урядник Ягодин. Вероятно, что при принятии в общество кандидатуры обсуждались, ибо в общество не был принят В. Поснов, например, под предлогом «отдалённости жительства». Правда, в дальнейшем это обстоятельство не препятствовало ему посещать отдельные заседания. Не исключено, что В. Поснову не доверяли, или же, что более вероятно, своими показаниями он хотел скрыть свои тесные связи с обществом. Впоследствии на заседания общества иногда приглашались и не члены его: генерал-майоры А. А. Ягодин (отец братьев Ягодиных), и И. А. Селиванов (отец корнета Ф. Селиванова), полковники И. Ф. Шумков, 3. Е. Егоров, П. С. Хрещатицкий, подполковник Ф. Е. Балабин, штаб-лекари А. Бушман, Ланг, Ф. Гейер, лекари Ф. И. Билёв, С. И. Савченко, П. Рученков, прокурор Заварницкий, есаулы В. Иловайский, В. Шапошников, поручик Н. Иловайский, сотник В. Поснов и хорунжий Т. Д. Древянников. Из них только Н. Иловайский, В. Поснов и Т. Древянников активно «принимали участие в чтении и обсуждении» [5. — Л. 2, 2 об.].

На заседаниях, по словам П. Хрещатицкого и В. Поснова, «кроме чтения бывали в обществе суждения и споры о разных материалах, относящихся до нравственности и политики». Так, «относительно политики в доме генерал-майора Ягодина сотник Сухоруков и медико-хирург Божковский, рассуждая о наказаниях, которым должны подлежать государственные преступники, ... утверждали, что как в России смертная казнь уничтожена, то по сему и злодеи те по лишении чинов и дворянства должны быть сосланы в Сибирь на каторжную работу». Эту точку зрения разделяли все присутствующие, кроме А. Ягодина и В. Поснова [5. — Л. 6]. Правдивость показаний последнего весьма сомнительна. Этими показаниями он надеялся облепить свою участь и участь генерала, при котором тогда состоял письмоводителем. Не без основания можно полагать, что «споры и суждения» о политике происходили в большей степени на тех заседаниях, которые проводились на квартирах постоянных членов.

Таковы были занятия членов общества. Теперь попытаемся определить конечную цель, которую преследовал Василий Сухоруков при организации «Литературных собраний». Если исходить из названия общества и занятий его членов, то она была чисто просветительская, но на самом деле являлась средством для достижения иных целей. Известно, что в сентябре 1825 г. К. Рылеев и А. Бестужев при встрече с В. Сухоруковым задали ему вопрос, есть ли у него кто на примете? На что В. Сухоруков ответил «... у нас надобно людей сделать». Действительно, на Дону тогда не было ещё людей, которые готовы были оказать содействие декабристам в установлении конституционного правления. Однако их, по мнению В. Сухорукова, можно было подготовить путём просвещения, т. е. тем самым путём, каким деятели Северного общества подготовили самого В. Сухорукова в «учёной республике». С этой целью Василий Дмитриевич и организовал «Литературные собрания».

Д. Вахрушев, как уже говорилось, ещё задолго до раскрытия общества предсказывал эти действия В.Сухорукова. Проведённое затем расследование деятельности общества полностью подтвердило это предсказание и позволило определить конечные цели, которые преследовал В. Сухоруков при его организации. Так, И. Богданович после проведённого расследования писал доверительно А. Чернышёву, что учредители общества «имели тайную цель и предполагали развращать нравственность сих людей (членов общества. — Н. К.) для особых видов, которые они, может быть со временем, хотели обнаружить» [5. — Л. 2].

«Литературные собрания» на Дону по их целям можно сравнить с «Военным обществом» в Москве, «которого цель была, — говорил И. Якушкин, — приготовлять членов для главного общества». Членами тайного общества в Новочеркасске, как и в Москве, в основном, были офицеры, а на отдельные заседания приглашались офицеры, под командованием которых находились казаки. Так, З. Егоров и Ф. Балабин командовали рабочими полками, И. Поляков артиллерийской ротой, в распоряжении П. Хрещатицкого находились «полицейские команды», генерал-майор А. Ягодин исполнял должность дежурного генерала, И. Шумков был дежурным офицером при атамане, полковник X. придурок длительное время командовал Атаманским полком и т. д. Кроме перечисленных, на Дону не было каких-либо других казачьих формирований, так как они постоянно находились за его пределами.

Эта тактика В. Сухорукова полностью соответствовала тактике тайных обществ в России. На следствии декабрист Н. Лорер говорил, что тайное общество «поставляло главной целью обращать и принимать в члены тайного общества, а особливо людей значащих, как то: полковых командиров и генералов».

Теперь о времени существования общества. Из следственного дела видно, что всего состоялось 16 заседаний, т. е. общество функционировало не «около двух месяцев», как писал И. Богданович, а почти в два раза больше. По нашим подсчётам, члены общества в последний раз собирались во вторник 4 апреля 1826 г., а затем его деятельность была приостановлена. По утверждению И. Богдановича, страх перед угрозой правительственной кары «рассеял всех членов» общества. «Одни отстали от собраний сих, опасаясь невинно подпасть под ответственность; а, другие, может быть, чувствуя за собой вину, от страха по изобличении быть, наказаны по достоянию» [5. — Л. 6]. Несомненно, все эти обстоятельства не могли не оказать влияния на дальнейшую деятельность общества. Кроме того, В. Сухоруков опасался, что во время следствия по делу декабристов могут открыться его связи с Северным обществом. В довершение ко всему, в мае 1826 г. все офицеры войска по требованию И. Дибича дали подписки о том, «что они впредь ни к каким тайным обществам принадлежать не будут». При взятии подписки у В. Сухорукова И. Богданович «убеждал» его, «дабы он открыл и малейшее сведение, если имел оное относительно какого-либо тайного общества». При этом ему напомнили, что он «был коротко знаком с ... государственным преступником Корниловичем». Несмотря на это, В. Сухоруков в своих письменных показаниях отрицал принадлежность к какому бы то ни было тайному обществу» [4. — Д. 21. — Л. 1-4].

Главная причина прекращения деятельности общества заключалась в другом. Как известно, В. Сухоруков при его организации намеревался «сделать людей». Эти люди, как верно заметил И. Богданович, были нужны организаторам общества «для особых видов, которые они, может быть, со временем хотели обнаружить» [5. — Л. 6]. В начале января 1826 г. из Манифеста Николая I на Дону стало известно о поражении декабристов. В связи с этим и отпала необходимость готовить людей «для особых видов». К тому же появилась реальная угроза раскрытия общества. В этой обстановке было принято решение о прекращении его деятельности.

И. А. Федосов в монографии отметил, что после раскрытия общества на Дону правительство приняло решение не привлекать к ответственности его членов, так как «материалов было слишком недостаточно, да и времени прошло много». Это не совсем так. Материалов об обществе было немало. В бумагах И. Богдановича после его смерти нашли целое «следственное дело о «Литературных вечерах», следы которого затерялись в архивных лабиринтах [8. — Л. 10, 12, 368-369]. Материалов могло быть ещё больше, если бы И. Богданович снял показания хотя бы с одного постоянного члена этого общества. Причины заключались в другом. Во-первых, А. И. Чернышёв и В. И. Болгарский сделали всё, чтобы скрыть причастность многих их сотрудников к движению декабристов. В то же время не в интересах правительства было вновь привлекать внимание общественности к тайным обществам. И, во-вторых, ко времени раскрытия «литературных собраний» в 1828 г., все активные его деятели уже понесли различные наказания, и поэтому Николай I после рассмотрения «Записки» Аудиторского департамента 18 апреля 1826 г. наказному атаману «повелеть соизволил, чтобы... он имел строжайшее наблюдение, дабы подобных обществ заводимо не было».

Определить в полной мере цели тайного общества на Дону и место его в русском освободительном движении невозможно без уяснения характера связей c движением декабристов основателя этого общества. По материалам Следственного комитета В. Сухоруков значился как «прикосновенный», её степень, если cудить его наказанию, была минимальной. Если же cудить по показаниям К. Рылеева и А. Бестужева, то она была наивысшей: В. Сухоруков знал о целях общества, а возможно, и был членом Северного общества. Практика показывает, что в подобных случаях подозреваемый в прикосновенности к тайному обществу подвергался аресту, а затем и допросу в Следственном комитете. Что же касается В. Сухорукова, то от него даже «ответа не было требовано». 13 июля 1826 г. по докладу Следственной комиссии было «высочайше повелено: оставить на Дону, не отправляя в лейб-гвардии Казачий полк, иметь за ним бдительный тайный надзор и ежемесячно доносить о поведении». Такое наказание не соответствовало степени «прикосновенности», так как только за «неполное» знание цели общества, приговаривались Верховным уголовным судом к лишению чинов, дворянства и к ссылке в Сибирь.

Нами выявлен ряд документов, которые раскрывают как причину «столь милостивого» его наказания, так и степень прикосновенности. Особый интерес в этом отношении представляют два секретных письма от 24 декабря 1829 г., написанные бывшими членами Следственного комитета относительно предстоящего ареста В. Сухорукова. Автором письма № 767, адресованного И. Паскевичу, был А. И. Чернышёв. Касаясь причины наказания В. Сухорукова, А. Чернышёв писал, что он был подвергнут наказанию «за известность о существовании злоумышленного тайного общества, имевшего целью введение в России конституционного правления» и тут же констатировал, что это было весьма «милостивое наказание г. Сухорукова за одно из величайших преступлений». Автором письма №768, адресованного атаману, был дежурный генерал Главного штаба А. Н. Потапов. Он писал: «Из дел войска Донского ...изволите быть известны в том, что ... поручик Сухоруков за принадлежность к тайным обществам был сначала оставлен на Дону» и т. д. Легко заметить, что в этих письмах имеются существенные расхождения при объяснении причин наказания В. Сухорукова. Объясняется это весьма просто: каждый сообщал своему адресату только то, что ему было известно из документов. По этой причине А. Потапов не мог написать атаману, что В. Сухоруков был наказан «за известность», а не «за принадлежность к тайным обществам», ибо атаману всё это было известно «из дел Войска». «Список лиц, названных членами обществ, составившихся после уничтожения Союза Благоденствия, но, по маловажности показаний, не требованных к следствию», подтверждает данные А. Потапова. В этом «Списке» В. Сухоруков назван членом Северного общества и стоит в нём первым.

О принадлежности к тайному обществу донского историка имеются и свидетельства современников. Декабрист Д. И. Завалишин в своих воспоминаниях пишет по этому поводу в таких выражениях, что принадлежность В. Сухорукова к тайному обществу не вызывает сомнений. «Когда Грибоедов был арестован и содержался в Главном штабе вместе со мною ... и др., — писал он, — то разговор не раз касался того, были ли аресты на Дону (Чернышёв был при кончине государя в Таганроге), и не арестован ли и Сухоруков». Вероятно, товарищи В. Сухорукова имели все основания волноваться за его судьбу, но арестован он тогда не был. Его «благодетель» А. Чернышёв в период следствия сделал всё, чтобы не предать гласности связей декабристов с Доном, где он «распоряжался», по утверждению А. А. Карасёва, «как полновластный правитель». Он, например, из дел Следственного комитета изъял письма И. Шумкова А. Юшневскому и ответы последнего на 14 вопросов, заданных ему 18 мая 1826 г. этим комитетом относительно принадлежности И. Шумкова и других казачьих офицеров к Южному обществу. А. И. Чернышёв использовал свое особое положение в Следственном комитете и для того, чтобы В. Сухоруков «не был требован» туда для показаний, хотя на заседаниях Следственного комитета 22 марта 1826 г., т. е. в день показаний К. Рылеева и А. Бестужева о В. Сухорукове, и было «положено испросить высочайшее повеление на взятие сюда лейб-гвардии Казачьего полка поручика Сухорукова».

Вскоре после этого чиновник Следственного комитета Д. Вахрушев поспешил поделиться данными новостями с И. Богдановичем. «Кстати, — писал он, — примолвить о предчувствиях, догадках и убеждениях наших насчет Сухорукова. Что он гнусный предатель своего благодетеля (Чернышёва — Н. К.) и подлый шикан, это всем уже известно, но я должен прибавить, что он и государственный злоумышленник, знавший цель тайного общества и его намерения. Сами приятели его журналисты обличили его в том. Ему не миновать бы крепости с марта ещё месяца, но имя благодетеля, которого он предал, спасло его от заключения. Не знаю, чем кончится судьба его, но доброго ожидать нельзя, да и поистине и должно...» [8. — Л. 10].

Из сделанных нами наблюдений вытекает следующий вывод: В. Сухоруков действительно являлся членом Северного общества, а «Литературные чтения или вечера» созданы им были с той целью, чтобы на Дону «образовать будущее поколение» «для особых видов». Этот вывод подтверждается и всеми последующими событиями, связанными с деятельностью донского историка.

0

5

Из фаланги декабристов.

Известный общественный деятель Дона Василий Дмитриевич Сухоруков - участник движения декабристов - родился в 1794 г. в г. Черкасске в семье сотника. В 1808 г. он после окончания народного училища поступил в Войсковую гимназию, а в 1812 г. как лучшего гимназиста его направили учиться в Харьковский университет, преподавание в котором вели близкий к поэтам-радищевцам просветитель И. Рижский, сторонник материалистической философии Т. Осиповский, страстный критик "норманской теории" Г. Успенский и другие видные русские и иностранные профессора, которым была чужда казенная идеология. Университет оказывал огромное влияние на формирование передовых идей на Дону. Выпускник университета и первый биограф В. Сухорукова А. Кара-сев вспоминал, что "университет, с лучшими его представителями, до сих пор стоит в глазах студентов каким-то святилищем", а "университетские семена, брошенные в честную и добрую душу, сильно вопияли, призывая к борьбе с окружающей обстановкой".

После окончания университета, в 1815 г., В. Д. Сухоруков работал вначале в Войсковой канцелярии, затем при войсковом атамане по особым поручениям. В 1821 г. его перевели в Комитет об устройстве Войска Донского (Донской комитет) письмоводителем и одновременно ему было поручено собирать материалы для написания истории донского казачества. С этого времени В. Сухоруков, по замечанию А. Пушкина, "предпринял... труд, важный не только для России, но и для всего ученого света". Будущий автор обширных трудов по истории исследовал станичные архивы, старые казачьи городки и древние городища, записал устные предания и военные песни, собрал записки и воспоминания старожилов. Им и его помощниками в различных архивах было собрано более пяти тысяч листов выписок из исторических актов.

В январе 1822 г. В. Сухоруков был переведен в Петербург и зачислен корнетом в лейб-гвардии казачий полк с назначением чиновником особых поручений при председателе Донского комитета генерал-адъютанте А. Чернышеве. В конце 1821 г. комитет завершил разработку проекта "Положение о Войске Донском", который затем был передан в Государственный совет на обсуждение. В. Д. Сухоруков "за труды" получил чин поручика, денежное вознаграждение, затем и орден. Многие тогда предсказывали ему блестящее будущее, а А. Чернышев пророчил ему чин генерала и атаманскую булаву. Однако всем этим предсказаниям не суждено было сбыться. В Петербурге В. Д. Сухоруков установил прочные связи с И. Крыловым, А. Олениным, П. Вяземским, А. Грибоедовым, К. Рылеевым, А. Бестужевым, А. Корниловичем и другими писателями и общественными деятелями, этому способствовала публицистическая деятельность В. Сухорукова. Из его работ наибольший интерес представляют "О внутреннем состоянии донских казаков в конце XVI столетия" и серия очерков под общим названием "Общежитие донских казаков в XVII и XVIII столетиях", опубликованных в изданном им в 1824 г. совместно с членом Южного общества А. Корниловичем альманахе "Русская старина". В этих работах он впервые осветил политическую историю донских казаков за все время их существования. Василий Дмитриевич прославлял героическое прошлое казачества и его свободолюбие, идеализировал демократический уклад его общественной и политической жизни. Идеализация В. Д. Су-хоруковым демократического устройства донского казачества, как и идеализация декабристами республиканского строя Новгорода, носила в то время острый политический характер.

Литературно - публицистические статьи В. Сухорукова с большим интересом были встречены в литературной среде и получили доброжелательные отзывы критики. В 1823 г. Василий Дмитриевич был избран членом-сотрудником Вольного общества любителей российской словесности, а в 1824 - действительным членом. В 1823-1824 гг. К. Рылеев в этом обществе изучал взгляды и образ мыслей его членов и соответственно оказывал влияние на тех, кого он намеревался привлечь в Северное общество.

К середине 1824 г. усилились расхождения В. Д. Сухорукова с Чернышевым по предстоящим преобразованиям на Дону, что способствовало дальнейшему сближению донского историка с декабристами. Вскоре К. Рылеев, как показывал на следствии А. Бестужев, "нашел" В. Сухорукова "годным к принятию в тайное общества. В сентябре 1825 г. перед отъездом на Дон В. Д. Сухоруков. встречался с Рылеевым и Бестужевым для выяснения их "видов насчет правления" - К. Рылеев сказал ему, что тайное общество ставит своей "целью ввести в России конституционное правление". Они спросили у В. Сухорукова, есть ли у него на Дону кто на примете. Он ответил: "Я обещать ничего не могу, в случае если вы что начнете, ибо у нас надобно время да и время, чтобы образовать будущее поколение".

Сразу же после прибытия в Новочеркасск Василий Дмитриевич организовал тайное общество под названием "Литературные собрания, или вечера". В общество в качестве его постоянных членов вошли близкие товарищи В. Д. Сухорукова по службе н по учебе в гимназии и университете. Характерно, что в общество в качестве его непостоянных членов входили донские офицеры, под командованием которых находились казачьи полки или команды, что соответствовало тактике руководителей тайных обществ. Из материалов следствия видно, что руководители "Литературных собраний..." "имели тайную цель и предполагали развращать нравственность" его членов "для особых видов", иначе говоря, для совместных действий с Северным обществом. Таким образом, тайное общество на Дону, по существу, было филиалом Северного общества декабристов.

После 14 декабря 1825 г. oследственный комитет по делу декабристов установил принадлежность В. Д. Сухорукова к oСеверному обществу, но его не арестовали, а оставили под надзором на Дону. Установлено, что это было делом рук А. Чернышева, который в январе 1826 г. стал членом следственного комитета и поэтому не хотел компрометировать себя связями с "государственным преступником". Так, чиновник этого комитета в июле 1826 г. писал на Дон ген. И. Богдановичу, что В. Сухоруков - "государственный злоумышленник, знавший цель тайного общества и его намерения... Ему не миновать бы крепости с марта еще месяца, но имя благодетеля {Чернышева. - Н. К.), которого он предал, спасло его от заключения". Чернышеву также необходимо было, чтобы В. Д. Сухоруков в кратчайшие сроки завершил работу над историческим и статистическим описаниями Войска Донского, которые он обещал царю "неумедлить представить" еще в 1823г. На Дону опальный историк находился столько времени, сколько потребовалось на завершение описаний. 27 июля 1827 г. он передал своим помощникам "все без исключения записки по истории и статистике...", а уже через день находился в пути на Кавказ в действующую армию. С этого дня и до конца жизни В. Сухоруков постоянно подвергался гонениям со стороны А. Чернышева, который после расправы над декабристами стал графом, светлейшим князем, военным министром и т. д.

На Кавказе донской историк вскоре при содействии А. Грибоедова стал заместителем редактора "Тифлисских ведомостей", в которых он опубликовал целый ряд своих статей. В январе 1830 г. по указанию Чернышева за публицистическую и общественную деятельность он был арестован и в сопровождении фельдъегеря отправлен под надзор в отдельный Финляндский корпус, а все его бумаги опечатаны и отправлены А. Чернышеву.

В 1831 г. В. Д. Сухоруков был отпущен на Дон, где установил связи с бывшими членами "Литературных собраний...". Их встречи вызвали опасение у войскового начальства, как бы на Дону вновь "не составилось какого-нибудь непозволительного общества". В связи с этим по рекомендации А. Чернышева В. Сухоруков в 1834 г. был командирован под надзор на Кавказскую линию. Там он познакомился с передовой местной интеллигенцией, встречался со ссыльными декабристами, с Н. В. Станкевичем, В. Г. Белинским и, несмотря на запрет, занимался историей Дона и Кавказа. В 1836 г. к нему обратился А. Пушкин с просьбой прислать что-либо "любопытного" для "Современника".

На родину Василий Дмитриевич возвратился в 1839 г. Войсковое начальство, зная выдающиеся организаторские способности и познания в военном деле, намеревалось привлечь его для работы в войсковом штабе и за разрешением обратилось в штаб военных поселений. Известный П. Клеймиихель на это ответил, что "Сухоруков такого рода чиновник, за которым нужно иметь особенный надзор". В 1839-1841 гг. В. Сухоруков активно участвовал в общественной жизни края. В 1840 г. анонимный доносчик сообщил А. Чернышеву, что В. Сухоруков "не оставляет" политики и оказывает вредное влияние на администрацию и "на молодежь, которая живет не своим умом". После этого доноса В. Д. Сухорукова хотели "удалить" из Новочеркасска, но не успели. В итоге постоянных гонений и преследований его здоровье было подорвано, он скончался в августе 1841 г.

0

6

Василий Дмитриевич Сухоруков

Происшествия, споспешествовавшие Булавинскому возмущению

С постоянным умножением разного звания людей на Дону казаки беспрепятственно занимали впусте лежащие места по Дону, Хопру, Медведице, Бузулуку, Донцу и по впадающим в эту последнюю речкам Бахмуту, Деркулу, Бугучару и обеим Колитвам.

1700 года по царскому повелению велено было всех людей, зашедших после 1695 года на Хопер, Медведицу и другие запольные речки, поселить по дорогам, идущим от Волуйки и Рыбного к Азову, – на речках Кундручье, Лихой, Донцу, Каменке, Белой и Черной Колитвам, Березовой, Тихой и Грязной, коих и было поселено на означенных местах до 1000 семей.

Наконец 1703 года посланы были на Дон стольники Кологривов и Пушкин для приведения в гласность казачьих городков, поселенных по рекам Хопру, Медведице, Бузулуку, Донцу и Дону до Паншинской станицы, и для высылки из оных на прежние места всех тех людей, кои зашли туда после 1695 года, с наказанием каждого из них и отосланием десятого человека в Азов на работы, включая сюда и тех, кои хотя зашли на Дон и до сего года, но не участвовали в походах под Азовом; те же городки, кои населены 1701 года по дорогам от Рыбного и Волуйки до Азова, оставить на прежнем месте, выслав только из оных людей, зашедших туда после того 1701 года. Этим же чиновникам велено было обязать подписками атаманов и казаков означенных городков, дабы они не принимали впредь беглых людей под смертною казнию.

Таковое царское повеление привело казаков в недоумение; но, не прекословя его священной воле, они просили царя чрез посланную станицу оставить на Дону по крайней мере тех людей, кои зашли на Дон до 1695 года, но не участвовали в Азовских походах по случаю тому, что они по распоряжению Войска Донского во время этих походов оставались в городках для защиты от неприятельских набегов и что много из них есть и таких, кои родились в тех городках; словесно же приказали атаману той станицы объявить боярам, что атаманы и казаки тех городков, коим
велено произвести перепись и выслать из оных в Россию людей, находятся в сомнении, что государь имеет на них гнев, потому что вышеозначенное исследование велено произвести только по Паншинской городок, а не по всему Дону.

Государь склонился на прошение казаков, обнадежил их своею к ним милостию, уверив их при том, что верховые городки останутся на прежних местах и что перепись людей и городков велено произвести для сведения, сколько находится их по Дону, давно ли они там поселены и нет ли в тех городках вновь пришедших людей, для того что беглецы эти, ограбив своих помещиков, скрываются там с покраденными вещами ненаказанно.

Не быв совершенно довольны запрещением принимать беглых людей в свои городки и высылкою оных на прежние места, казаки еще более огорчились, как изъясняют они в отписке, насильственными поступками чиновников, присланных из Адмиралтейского приказа на Дон почти в то же время для описи корабельного леса, которые самопроизвольно высылали казаков из городков в Россию без всякого различия, причиняя им обиды; не менее того огорчителен был для Войска Донского поступок майора Шанкеева, присланного из означенного приказа на речку Бугучар для розыскания и высылки людей, подведомственных Адмиральтейскому приказу, который, не уведомив Войско Донское, приступил к уничтожению Бугучарского казачьего городка и к высылке всех жителей оного в Россию.

По «приведении таким образом в гласность казачьих городков и по высылке из оных разного звания зашедших туда из России людей государь приступил к ограничению свободы казаков самопроизвольно занимать земли по реке Донцу и по впадающим в оную с правой стороны речкам; и вследствие того 1705 года в мае месяце повелел уничтожить все те городки, которые поселены не по указу и после 1695 года, жителей перевесть для поселения на левую сторону Донца, находившихся же в оных беглых людей выслать в Россию и впредь без указу не занимать под поселения места. Казаки медлили выполнением этого предписания, просили государя о оставлении по крайней мере поселенных по реке Айдару городков – Нового Айдару, Беленского, Закотного и Кабаньего, но в просьбе казаков было отказано. Для понуждения же их к скорейшему выполнению царской воли был отправлен на Дон в июле месяце 1706 года стольник Леонтий Шеншин, которому между прочим в данном ему по сему предмету наказе повелено было обходиться с войсковым атаманом, старшинами и казаками вежливо, не вымогать от них взяток и не требовать излишнего корму и подвод.

Около сего времени возникли ссоры у донских казаков, поселенных по Донцу, с казаками Изюмского полка за границы; главнейшая причина сих ссор, которая имела немалое влияние на возмущение казаков, было присвоение полковником Изюмского полка Шидловским соляных источников, находившихся во владении донских казаков, куда торские и другие окрестных мест жители, побуждаемые прибыточным добыванием соли, начали переселяться (около 1701 года) без ведома верховного правительства и заняли под солеварни многие места, принадлежащие к юрту Бахмуцкого казачьего городка. Полковник Изюмского полка, подкрепляя новых переселенцев слободскими казаками, теснил бахмуцких жителей, причинял им побои и разорял жилища их, основанные на речках Бахмуте, Красной и Жеребце. 1703 года по его же приказанию разорен один казачий городок, построенный близ границ Изюмского полка, истреблены все соляные варницы, разломана часовня и забрана вся церковная утварь и книги. После сего 1704 года самопроизвольно наложил он на бахмуцких казаков пошлины с соляных варниц, брал насильно соль под предлогом будто бы в казну, истреблял сенокосные луга; эти поступки наводили казакам огорчение. В это самое время был станичным атаманом в Бахмуцком городке отважный Кондратий Булавин: он не упускал удобных случаев к отмщению за претерпеваемые от изюмских полчан обиды, имея между тем повеление и от Войска Донского употреблять все средства к защищению войсковых границ. Из этих обоюдных ссор возникли жалобы, которые на первый раз решены были тем, чтобы как Войску Донскому, так и Изюмского полка казакам впредь до разграничения между ими границ владеть теми землями, кому они напред сего принадлежали, и отнюдь бы другие не входили добольствиями в не принадлежащие им места.

Между тем последовало из Посольского приказа предписание о забратии как у донских, так и у изюмских казаков соли в казну и о продаже оной на месте высшими ценами. Булавин, огорченный или наложением пошлины на вывариваемую казаками соль, или обидами, которые претерпевали они от изюмцев, собрал в октябре месяце 1705 года значительную партию казаков, напал на жителей, занимающихся вывариванием близ речки Бахмута соли, разорил все строения и заводы, побрал всю готовую соль, казенную и частным людям принадлежащую, а также деньги и прочее имущество. Наказной полковник Изюмского полка Шуст в отмщение за таковые разорения вооружил в декабре месяце того ж года подчиненных ему казаков и обложил Бахмутский городок; но, узнав, что Булавин известил о своем положении окрестные казачьи городки, немедленно снял осаду и распустил свои войска. Булавин, с своей стороны, этот поступок наказного полковника Шуста не оставил без отмщения: он в то же время перешел с казаками речку Бахмут и разорил до основания все солеварные заводы, несколько человек убил до смерти, побрал всю казенную соль и продал там же на месте; мщение его простиралось даже и на домашних животных, коих он приказал без всякой надобности убивать. Уничтожив таким образом все бывшие на том месте заведения и разогнав тамошних жителей, Булавин завладел всеми соляными источниками и начал с казаками вываривать соль, не допуская никого из иногородних участвовать в этом промысле.

Изюмский наказной полковник на сей самовольный поступок казаков принес жалобу в Адмиральтейский приказ, от коего был послан на речку Бахмут дьяк Горчаков с командою солдат под начальством капитана Трунева как для описания пограбленного и разоренного имущества Изюмского полка жителей, так и для недопущения ссорящихся до дальнейших разорений, пока воспоследует повеление о разграничении между донскими и изюмскими казаками спорных земель. Дьяк Горчаков с солдатами прибыл к Бахмутскому городку 4 июня 1706 года, имея с собою 30, а по показанию донских казаков 400 человек изюмских, торских и маяцких жителей для указывания спорных соляных заводов. Булавин, извещенный о прибытии дьяка к городу, вышел против него с многочисленною партиею казаков в полном вооружении и спрашивал его, «для чего он в таком многолюдном собрании вооруженных изюмских жителей прибыл к их городку». Получив удовлетворительный ответ от дьяка Горчакова, Булавин позволил ему вступить с солдатами в городок, а вместе с ними пяти человекам старожилам, прочим велел немедленно удалиться от городка. Горчаков объявил здесь Булавину и казакам грамоту, данную ему из Адмиральтейского приказа, и настаивал по оной о удовлетворении. Булавин не только не допустил его к исследованию порученного ему дела, но даже поставил у квартир дьяка Горчакова и солдат караул, не выпуская их из оных 8 дней, пока не получил на донесение свое от войскового круга разрешение, коим предписывалось ему не допускать дьяка Горчакова к описыванию разграбленных соляных варниц, потому что оные учреждены изюмскими казаками на землях, принадлежащих Войску Донскому; старшины, привезшие эту грамоту, изъяснились с дьяком лично о правах на сии земли. Таким образом, Горчаков принужден был возвратиться в Воронеж без исполнения возложенной на него порученности. Впрочем Войско Донское в объяснении своем, данном по этому предмету, обвиняет дьяка Горчакова в том, что он без всякой причины не приступил к исследованию порученного ему дела и что со стороны оного препятствия ему делано не было.

Эти обоюдные неудовольствия еще более поддерживаемы были, когда изюмский полковник Шидловский принял в свое ведение по указу царскому в феврале месяце 1706 года селитренные заводы, принадлежавшие прежде полковнику Ахтырского полка Перекрестову – из сих заводов некоторые находились на войсковых землях, на них истребляли заповедные леса и причиняли различные утеснения казакам в поземельных довольствиях.

0

7

В. Д. Сухоруков происходил из обер-офицёрсткой семьи Черкасского округа войска Донского.

Дата его рождения, точно не установленная, в различных биографических очерках относится то к 1794, то к 1795 г. В послужном списке за 1830 г. отмечен его 35-летний возраст. Закончив новочеркасскую гимназию, он поступил в 1812 г.харьковский университет, где окончил курс по отделению правоведения со степенью кандидата прав в 1815 г7 1 октября того же года был за числен в штат войсковой канцелярии, а в следующем году был произведен в хорунжие.

В ноябре 1819 г. к Комитету по выработке положения о войске Донском был прикомандирован полковник (впоследствии генерал-майор) Иван Федорович Богданович, в ведение которого поступили все чиновники, занимавшиеся статистическими работами, программа которых была разрешена в соответствии с задачами работы Комитета.

Через год были представлены описания всех округов. Потребовалась их обработка. Помимо статистического описания, признано было необходимым составление и военной истории войска Донского.

Для выполнения этих трудов Богданович «из всех донских чиновников, находившихся под его начальством», в марте 1821 г. избрал Сухорукова, назначив ему в помощь А. К. Кушнарева, П. А. Поснова, а впоследствии и М. Г. Кучерова (Кушнарев занимался изучением калмыков, населявших Область войска Донского. Его очерк о калмыках напечатан в «Северном архиве» 1824, март, и был использован потом в «Истории войска Донского!» Броневского. Матвей Гордеевич Кучеров был назначен в 1823 г. помогать П. М. Строеву извлекать нужные выписки из Архива коллегии иностранных дел))

Так как на месте нельзя было найти достаточного количества материалов для истории (войсковой архив в 1744 г. был уничтожен пожаром), испрошено было разрешение осмотреть другие, соседние архивы. Работы были распределены так: Сухорукову нужно было собрать материал по всем донским округам и осмотреть архив быв. крепости Новохоперской, а сотрудники его должны были объехать другие места.

(Сухоруков посетил, между прочим, и Ростов и из архива крепости св. Дмитрия извлек 863 дела и много планов, карт и чертежей,- см. А. Т. Стефанов, «Архив крепости св. Дмитрия Ростовского и его судьба», «Записки Сев.-Кав. об-ва археологии, истории и этнографии», т., кн. 1; вып. I, Ростов-Дон, 1927, стр. 17).

«Проезжая по станицам, Сухоруков осмотрел станичные архивы и различные памятники старины и собрал много устных преданий старожилов, а состоявший при нем землемерный помощник нанес на карту места, где находились старые казачьи городки, старинные укрепления и городища».

Вскоре на Сухорукова обратил внимание и член Комитета об устройстве войска Донского генерал-адъютант Ал. Ив, Чернышев, по распоряжению которого Сухорукое в августе 1821 г.. был назначен письмоводителем Комитета.

В декабре 1821 г., отправляясь в Петербург, Чернышев взял с собой и Сухорукова и возложил на него исполнение поручений по собственной канцелярии. Состоя при Чернышеве, Сухоруков в январе 1822 г. был зачислен корнетом лейб-гвардии казачьего полка, а в следующем году произведен в поручики. Биографы сообщают, что «во время нахождения при Чернышеве в Петербурге Сухоруков жил в одном с ним доме, занимая одну или две комнаты, и был самым близким к нему человеком».

Стремясь иметь атаманом войска Донского своего ставленника, Чернышев, может быть, возлагал в этом отношении надежды на Сухорукова (Близкие отношения и особое расположение Чернышева к Сухорукову подтверждает Ф. Шумков. См. также А. А. Карасев, "Исторический вестник", 1903, №7, стр. 229. В Азово-Черноморском краев. арх. упр. хранится богатый фамильный архив донского помещика Ивана Самойловича Ульянова (род. 1803 г.), который начал службу в Донском казаччьем полку, прошел все ступени военной иерерхии, в 1854 г. вышел в отставку и в декабре того же года произведен в генерал-майоры, принял участие в Донско войсковом дежурстве, был старшим членом войскового правления. И. Ульянов, ссылаясь на слова Ф. П. Хоперского, писал в заметках по поводу материалов для биографии Сухорукова и пояснений г. Шумакова" (19 апреля 1871): "Сухоруков по своему образованию, талантам, по складу ума и свойств обладал в высокой степени способностью располагать к себе всякого развитого человека. Чернышев до того был увлечен этим расположением, что входил с Сухоруковым в подробные разъяснения о том, как он лет через 6, много 10, дослужится до чина генерала и затем может быть войсковым атаманом. Не раз и мне приходилось слышать, чтоЧернышев указывал другим на Сухорукова, как на будущего атамана" (Азово-Черноморское краев. арх. упр., исторический отдел, ф. Сухорукова, д. №7)).

Живя в Петербурге, в марте 1822 г. представив Богдановичу план своей исторической работы, Сухоруков неустанно собирал материалы к описанию прошлого земли войска Донского. В этом деле особенную помощь оказывал ему П. М. Строев, который в 1823-1824 гг. систематически присылал ему выписки из московского архива государственной коллегии иностранных дел. (Выписки эти, по свидетельству Строева, заняли более трех тысяч листов).

В руках Сухорукова, таким образом, сосредоточилось обширное собрание материалов по истории Дона.

10 ноября 1824 г., по возвращении с маневров и затем из командировки по Новгородской и Псковской губерниям, Сухоруков писал Строеву: «я теперь надеюсь всю зиму провести на месте, в Петербурге, и буду заниматься одной донской историей».

В 1825 г. Сухоруков сопровождал Чернышева в его поездке в Таганрог, в Петербург он не возвратился, а уехал в Новочеркасск. 6 декабря 1825 г. он получил предписание Чернышева о прикомандировании его к Богдановичу для окончания статистики и истории войска Донского.

После процесса декабристов, за прикосновенность к их делу Сухоруков был взят под бдительный тайный надзор («По докладу Комиссии, 13 июля высочайше повелено: оставить на Дону, не отправляя лейбгвардии в казачий полк, иметь за ним бдительный тайный надзор и ежемесячно доносить о поведении. Об этом к исполнению сообщено по принадлежности». («Алфавит декабристов», 1925, стр. 182).).

15 ноября 1826 г., уезжая из Новочеркасска, Богданович приказывал Сухорукову продолжать составление истории и, что будет окончено «совокупно с прочими чиновниками», через каждые две недели, вчерне, доставлять к нему в Петербург; также доставить к нему «ведомость всем выпискам из государственного архива и из других мест».

Сухоруков представил опись имевшихся у него актов и выписок, но Богданович нашел ее подозрительно-краткою и 13 января 1827 г., опасаясь использования Сухоруковым имевшихся у него документов, предписал ему «непременно» доставить засвидетельствованные копии со всех актов и выписок, «в коих что-либо относится до привилегий войска Донского; прочим же актам сделать опись, хотя и краткую, но с пояснением главного содержания оных и также доставить к нему в самократчайшем времени». При этом требовал «чистосердечно и откровенно» объяснить ему: не было ли когда-нибудь с актов, относящихся до привилегий, выдано кому-либо копий или не передавались ли они «в оригинале какому-либо лицу по службе или партикулярно».

В феврале 1827 г. получено было предписание, обязывавшее Сухорукова выехать на службу в отдельный кавказский корпус в чине сотника и сдать при подробной описи без утайки и «с полной откровенностью» все находившиеся у него материалы, чтобы ни одной из бумаг никакого с них списка или копии не выданным не оставалось. В случае удержания у себя какой либо части этих материалов, Сухоруков подле жал «строжайшей ответственности пред высшим начальством». Так как Сухоруков в это врем заканчивал заказанное ему начальством историческое описание земли войска Донского, то предписания ему не предъявили до тех пор, пока работа не была закончен, т. е. только 26 июня.

27 июля передача материалов была закончена (В историч. отделе Азово-Черноморского краев, арх. упр. ф. Сухорукова, д. № 3, сохранился подлинник следующей «подписки»: «Июля 27-го 1827 года я нижеподписавшийся дал сию расписку Господам Есаулам: Кушнареву 2-му, Кучерову и Сотнику Поснову о том, что вследствие предписания данного мне свиты Его Императорского Величества по Квартирмейстерской части Г. Генерал-Майором Богдановичем от 3-го февраля сего 1827 года, все Исторические и Статистические Акты, Материалы полубеловые и черновые тетради составленной уже Статистики и Истории и все без исключения записки, до Истории и Статистики Войска Донского относящиеся, кои доселе находились у меня, сего 27 июля я здал им Господам Кушнареву, Кучерову и Поснову все без остатка, в чем и подписуюсь. Сотник Сухоруков».), а с 29 июля Сухоруков был уже в пути с Дон в Грузию, а затем в походе в Персию.

На Кавказе он встретил Грибоедова, с кот рым был знаком еще в Петербурге в 1826 г. («Грибоедов в Петербурге жил у Алекс. Ивановича Одоевского... и находился постоянно в том же кругу декабристов, как и Сухоруков» (Завалишин, «Сухоруков и Корнилович»)) , и по его рекомендации был зачислен на службу к начальнику штаба кавказского корпуса барону Дмитрию Ерофеевичу Остен-Сакену для особы поручений,, а по уходе последнего из корпуса, был назначен состоять при командовавшем корпусом генерале (впоследствии фельдмаршале) гр. Паскевиче. Здесь он составлял военные реляции.

Помимо того Сухоруков принял участие в «Тифлисских ведомостях», в которых поместил ряд статей (без подписи) и вел неофициальный отдел. Известны также его попытки писать историю Грузии (В сохранившихся в фонде Сухорукова, д. № 7 исторического отдела Азово-Черноморского краев, арх. упр. «Материалах для биографии В. Д. Сухорукова», составленных X. И. Поповым (на рукописи имеется отметка А. А. Карасева; «Запрещено»), есть указание на то, что Сухоруков «начинал писать историю Грузии» и собрал для нее материалы, в подтверждение чего дается ссылка на приложенное к рукописи письмо Селивановского-отца (до нас не дошедшее).)

Паскевич поручил Сухорукову составить описание войны 1828-1829 гг. в Турции. За отличия в военных действиях Сухоруков представлялся к наградам: за кампанию 1828 г. получил он владимирский крест 4-й степени с бантом, а за штурм Ахалциха награжден золотою саблею с надписью «за храбрость».

13 января 1830 г. прибыл в Тифлис из Петербурга фельдъегерь с приказом взять из Тифлиса Сухорукова, опечатав все его бумаги. «Начальник главного штаба гр. Чернышев,- сообщает автор пятитомной официальной истории Паскевича князь Щербатов («Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, его жизнь и деятельность. По неизданным источникам составил Генерального Штаба Генерал-лейтенант князь Щербатов», СПБ, т. III, 1801, стр. 328),- Отношением несколько инквизиторского направления спрашивал: почему Сухоруков состоит при фельдмаршале и почему у него имеются записки по персидской (турецкой- ?) кампании».

Опасаясь, как бы обнаружение у Сухорукова политически предосудительных документов не бросило тень на самого «покровителя», гр. Паскевич секретно вызвал Сухорукова к себе и, предупредив о предстоящем обыске, спросил, нет ли у него чего-либо подозрительного (Рукописные «Материалы для биографии В. Д. Сухорукова», сост. X. И. Поповым) .

Все бумаги Сухорукова были опечатаны и в ночь он с фельдъегерем выехал в путь, а 16 января 1830 г, Паскевич доносил Чернышеву:

«В числе бумаг, опечатанных у сотника Сухорукова, находится историческое описание войны 1828 и 1829 годов, составленное им по моему приказанию. Употребление Сухорукова к такому поручению, когда он, как известно, замешан в происшествии 14-го декабря и находится под секретным надзором, не должно удивлять вас, милостивый государь, ибо в одинаковом с ним разряде находились многие, служившие при мне, как то генерал-майор Бурцев, полковник Леман, поручик Пущин, Искрицкий и полковник Вольховский были в замечании (За этими словами следовала (зачеркнутая потом) приписка Паскевича: «Они оправдали доверие на службе, но многие из них не оставили прежних мыслей») Не имея других, которые бы с пользою употреблены быть могли, я, по малому числу людей в сем корпусе способных, принужден был давать поручения мои сего рода чиновникам. Таким образом и Сухоруков употребляем был сначала генералом-майором бароном Остен-Сакеном по канцелярии начальника штаба, а потом, год тому назад, я поручил ему составление исторических записок кампании 1828 и 1829 годов.

За 1828 г., сколько мне помнится, написаны высокопарно, за 1829 г., читанные мне в прошедшем месяце, я нашел довольно хорошими. В записках сих одно только поверхностное описание военных действий, но к сему я предполагал добавить описание статистическое, переписку дипломатическую и часть продовольственную, как важнейшую при военных действиях в сих землях, поручив оные составить лицам, в войне сей участвовавшим каждому по своей части.

Предмет сих записок не для публики, я Намерен был ставить из оных секретную историю и представить на Вы чайшее благоусмотрение Государя Императора, дабы, сохраняясь в штабе, могли служить руководством на предбудущее время и происшествия прошедших (лет) не были вовсе потеряны; ибо до сего времени не было у нас достаточных материалов и при начатии каждый раз войны надлежало собирать все вновь, как бы в странах, где никогда войска наши не находились. Изложив все сие вашему сиятельству, прошу вас, милостивый государь, довести сие до Высочайшего Его Императорского Величества сведения.

Сухоруков между тем был доставлен в Новочеркасск, а через две недели состоялся приказ о переводе его в Финляндию в казачий полк Фомина. Интересуясь винокурением и промышленным опытом местного населения и не прекращая занятий донской историей (С финляндскими друзьями он вел потом переписку. Так, в архивном фонде Сухорукова (д. № 2) сохранилось письмо от 4-16 февраля 1833 г. из г. Або. «Вы желаете получить, - пишет автор письма Карл Тамевандер, - известия о крестьянском винокурении. Я охотно сообщил бы вам оные, но будучи совершенно лишен всей опытности по сей части гражданской промышленности никак не могу исполнить вашего желания... Могу достать вам собственнор(учную) подпись шведского капитана Шацмана, который при Гельзингфорсе убил вашего казачьего генерала Краснощекова». Из Або Сухоруков просил в письме в Новочеркасск 8 августа 1831 г. одного из своих бывших сотрудников о присылке ему выписок из некоторых актов Донских дел: «На досуге хочу попытаться написать роман (исторический) из нашей старины». («Донцы XIX в.», Новочеркасск, 1907, стр. 444)) , он, видимо, тягостно переживал свою оторванность от родного края и просил об увольнении и разрешении вернуться на Дон.

Между тем Чернышеву донесли, что генерал губернатор Закревский стал с доверием относиться к Сухорукову и давать ему поручения. Это способствовало тому, что просьба Сухорукова о возвращении на Дон была удовлетворена (В письме от 21 сентября 1831 г. из Гельсингфорса его извещали: «Сию минуту пришла С.-Петербургская почта и по приказанию Графа Сергея Андреевича поспешаю уведомить вас, почтеннейший Василий Дмитриевич, что вы уволены на Дон. Копию с отношения Начальника Главного Штаба Е. И. В. при сем посылаю. Душевно рад, что могу вам сообщить сие известие, которое надеюсь будет вам приятно.- Писать более некогда. Абоская почта сейчас отходит. Преданный вам Н. Путкин»(Азово-Черноморское краевое архивное управление, ф. Сухорукова, д. № 2)) . Одновременно войсковому атаману было приказано взять Сухорукова под особый надзор и доносить Чернышеву о его поведении.

16 ноября 1831 г. Сухоруков вернулся на родину (Ошибочным является указание П. Строева на то, что он имел с Сухоруковым свидание в октябре 1831 г. в Новочеркасске, куда был к тому времени перевезен груз архивных выписок по истории войска Донского. (Барсуков, «Жизнь и труды Строева», стр. 93)) . Здесь он заарендовал имение у землевладельцев Картушиных.

В неурожайный голодный 1833 г. Сухоруков предпринял большую операцию по заготовлению на Волге хлеба для картушинских крестьян и был по проискам казенного комиссионера, по-видимому, без достаточных оснований, обвинен в спекулятивном повышении цен на хлеб (Закупка хлеба производилась Сухоруковым по предложению Картушиных и на их капитал. Подробности этого дела рассказывает в «Заметках по поводу материалов для биографии Сухорукова» И. С. Ульянов. (Азово-Черноморское краев, арх. упр., ф. Сухорукова, д. Лг 2). В том же фонде хранятся письма Кушнарева и Кучерова от 9 ноября 1832 г. и 24 февраля 1833 г., касающиеся ссоры Сухорукова с Картушиными). Жалоба на него, поданная наказному атаману, не оправдалась, но в августе 1834 г. Сухоруков был снова отправлен в полк Евсеева № § (впоследствии № 20), на Кавказскую линию, где служил по 26 июля 1839 г. В 1837 г. по вакансии был произведен в чин есаула (Обобстоятельствах представления его к этому чину рассказывает подробно И. С. Ульянов в «Заметках» (Азово-Черноморское краевое арх. упр., ф. Сухорукова, д. № 7); см. также А. Карасев, «Исторический вестник», 1903, т. VII, стр. 231 и А. Карасев, «Русская старина», август, стр.478). Неугомонный Сухоруков и здесь не оставлял своих любимых литературно-исторических занятий, продолжая вести переписку «с оказией» со старыми знакомыми и обходя запрет начальства иметь у себя на руках копии архивных документов.

«Бывший председатель Донской межевой комиссии Н. И. Горский,- говорит генерал И. Ульянов («Записки по поводу материалов для биографии Сухорукова», Азово-Черноморское краев, арх. упр., исторический отдел, ф. Сухорукова, д. № 7),- сказывал мне, что Сухоруков пользовался особенным вниманием кавказского героя Вельяминова, слывшего в свое время чуть не за людоеда. Сухоруков написал для него с памяти очерк истории Дона. Находясь тогда тоже при Вельяминове, Горский имел список с этой истории. Как он передавал мне свои сведения, очерк был им отослан за границу для напечатания. По-видимому, последнее не состоялось, а Горский вскоре умер».

Желая использовать Сухорукова, но не решаясь сделать это без ведома Чернышева, генерал Вельяминов просил разрешения назначить Сухорукова секретарем Ставропольского статистического комитета и допустить к разработке местных архивов, На представлении Вельяминова Чернышев, бывший тогда военным министром, написал резолюцию: «Евсеева полка сотника Сухорукова употреблять только по кордонной службе» (См. «Донской историк и литератор В. Д. Сухоруков, журнал «Деревня и новая Россия», 1877, № 9, стр. 90, отдел «Заметки и новости».)

Будучи уволен в отставку, В. Д. уехал в Новочеркасск (Сведения об этом периоде жизни и деятельности Сухорукова очень скудны. В фонде Сухорукова, хранящемся в Азово-Черноморском краев, арх. упр, имеется дело (№ 6) о разделе имущества, оставшегося в наследство от матери В. Д. - Феклы Сухоруковой. В одном из прошений наследники жалуются на то, что «дом нашей умершей родительницы и бабки сотницы Феклы Сухоруковой находится несправедливо под запрещением за неисполнение контрактных обязательств одним из нас умершим есаулом Василием Дмитриевичем Сухоруковым по казенным подрядам на Кавказе... Несправедливость подобного запрещения оспаривается нами судебным порядком») и умер здесь 13 августа 1841 г.

В кругах донской общественности он оставил по себе светлую память. Неизменно доброжелательные отзывы о нем переходят в устах людей, оппозиционно относившихся к царской политике на Дону, в безудержную апологетику: его причисляли к «героям-мученикам» за донской народ, «имя его,- писал в 1871 г. историк Дона А. А. Карасев («Русская старина», февраль),- до сих пор с благоговением произносят в донских палатах и хижинах. Эта личность, обязанная своей известности единственно своему светлому уму, прекрасному образованию и постоянному труду, испытала много горя, в котором и сошла в могилу».

0

8

Творческая деятельность Сухорукова развивалась довольно широко (Нам известны следующие печатные работы Сухорукова: Замечания на некоторые места статьи, помещенной в 41 номере «Отечественных записок» (стр. 345-375). Дорога от реки Дона до Георгиевска на пространстве 500 верст. «Сын Отечества», ч. 88, 1823, кн. X, отд. IV, стр. 317-328.

Сухоруков. Поправка статьи, напечатанной в «Северной Пчеле» и «Русском инвалиде» под заглавием «Письма из Кавказского корпуса» Ив. Радожицкого. «Тифлисские ведомости», 1829, № 41.

Записки о достопримечательностях в Донской области «Донские войсковые ведомости», 1863, №№ 34 и 35.

Историческое описание Земли войска Донского. Особое прибавление к газете «Донской вестник», т. 1, Новочеркасск, 1867, т, II, изд. Областного войска Донского статистического комитета, Новочеркасск, 1872. (Напечатано по рукописи, хранившейся в Донском статистическом комитете).

То же, 2-е изд. С предисл. X. и Ив. Поповых, 1903, Новочеркасск.

Краткое историческое известие о бывшем на Дону городе Черкасске, «Северный архив», ч. VIII, 1823, № 20. октябрь, отд. 1, стр. 88-109.

В. С. О внутреннем состоянии донских казаков в конце XVI столетия. «Соревнователь просвещения и благотворения», ч. XXVI, 1824, II, стр. 183-200.

Общежитие Донских казаков в XVII и XVIII столетиях. «Русская старина», карманная книжка для любителей отечественного на 1825 г. Изданная А. Корниловичем. СПБ, 1824, отдел II, стр. 163-342, 349-350 + 6 вкладных листов. (Пять песен донских национальных. Положены на музыку г. Кольбе). Содержание: Родине моей («Страна, где мы впервые» Жуковский), стр. 171, Вступление. 173-177. Рыцарская жизнь казаков. 178-247. Частная жизнь донцов в конце XVII и в первой половине XVIII в. 248-297. Свадебные обряды. 298- 335. Донские песни. Здесь предлагаются песни для нот, приложенных в конце книги, прочие помещены в тексте. 336- 342. Ссылки. 349-350.--Из предисловия издателя (А. Корниловича): «Второе отделение (книги) написано г. С., воинственным питомцем знаменитого Дона... Автор пользовался современными актами и отчасти преданиями, которые еще свежи в народе, сильно привязанном к родине и потому свято сохраняющем память о прошедшем».

То же, 2-е изд., 1825.

Общежитие донских казаков в XVII и XVIII столетиях. Исторический очерк. Изд. ред. газеты «Донская речь», Новочеркасск, 1892.

Рецензия: Броневский, Владимир. История Донского Войска, 3 ч., СПБ, 1834. «Донской вестник», 1867, №№ 27-29

Письма к П. М. Строеву, «Сборник Областного войска Донского статистического комитета», вып. , Новочеркасск 1901.

Статистическое описание земли донских казаков, составленное в 1822-1832 годах. Изд. Обл. правления войска Донского. Новочеркасск, 1891. (Напечатано по рукописи Сухорукова, принесенной в дар Донскому музею сыном Пудавова, который участвовал в разработке материалов, собранных Сухоруковым)) , но учесть ее результаты сейчас трудно. Остатки рукописных фондов Сухорукова не обследованы (В частности, не исследовано все собрание материалов Сухорукова по истории войска Донского, из канцелярии ген. Богдановича поступившее на хранение в Межевую комиссию или в атаманскую канцелярию. Судьба этих материалов не ясна. Часть их, видимо, сгорела во время пожара Новочеркасского войскового архива в 1858 г., когда огнем было уничтожено всего 335254 дела. Часть материалов Сухорукова была потом в руках донского историка М. Сенютина, - некоторые из них он напечатал в «Донских войсковых ведомостях» в 1864 и 1865 гг.

В Азово-Черноморском краев, арх. упр. хранится лишь небольшая часть материалов, касающихся Сухорукова. Фонд, хранящийся сейчас в Азово-Черноморском краев, арх. упр., поступил сюда из Новочеркасского отделения Донского окружного архивного бюро в 1930 г., а до революции находился в Донском областном архиве) . Опальное положение автора обусловило невозможность своевременного появления в свет его работ, многого он не мог выпускать за своей подписью. Так,: о приготовленной им в Пятигорске в 1835 г. рецензии на историю войска Донского Броневского Сухорукое писал в письмах от 28 и 31 августа, того же года: «Разбора Броневского я от себя печатать не хочу; если угодно атаману, пускай напечатает от себя...» «Для напечатания его не хочу принимать никакого труда. Если угодно атаману, то пускай напечатает сам, но только объявивши официально, что в напечатании была собственная его воля, иначе я никак не могу» (Азово-Черноморского краев, арх. упр., историч. отдел, ф. Сухорукова, д. № 7).

Атаман не решился официально предложить к печати книжку политически неблагонадежного автора, и рецензия, ходившая по рукам в списках, увидела свет лишь через 30 с лишком лет, в «Донском вестнике» 1867 г. Но и спустя много лет после смерти Сухорукова, работы его («Историческое описание Земли войска Донского», «Статистическое описание Земли войска Донского» и др.) появлялись в печати без указания на обложке имени автора.

Наконец, были случаи бесцеремонного «использования» материалов и работ Сухорукова другими лицами. П, М. Строев утверждает, что, использовав часть собранных для «Исторического описания» Сухорукова материалов, писал свою «Историю войска Донского» Броневский. Наконец, в «Заметках (И. Ульянова) по поводу материалов для биографии Сухорукова» приводится рассказ о том, что, когда Сухорукова взяли от Паскевича, то записки его о турецкой войне «поступили к адъютанту Ушакову, который издал их после под названием «История военных действий в Турции в 1828 и 1829 годах», от своего имени, скрыв настоящего автора. Сильно возмущен был Сухоруков этим и присылкою ему Ушаковым экземпляра книги с нахальною надписью «от автора». Сухоруков писал в Варшаву, требуя записки, как свою собственность, но получил отказ под предлогом, что записки принадлежат штабу» (Азово-Черноморское краевое архивное управление, исторический отд., фонд Сухорукова, дело № 7) (Книга Ушакова «История военных действий в азиятской Турции в 1828 и 1829 годах» Две части с атласом карт и планов. Изд. в 1836 г. в СПБ, 2-е изд. - Варшава, 1843).)

Занятия историей войска Донского стали любимейшим и важнейшим делом жизни Сухорукова. Он не оставлял этих занятий, несмотря на все тяготы судьбы политически поднадзорного и ссыльного человека. Сдав по приказу Чернышева накопленное им ценою огромных усилий и трудов богатое собрание материалов по донской истории, он продолжал собирать нужные ему сведения и выписки из архивных дел.

Основная идейная устремленность его исторических изысканий может быть уяснена из анализа ряда его работ. Основным его сочинением, не без оснований признанным серьезнейшей и лучшей работой по истории Дона, является „Историческое описание Земли войска Донского". Эту работу, отразившую в себе многие достоинства историка, нельзя все же считать наиболее показательной для определения идейных его взглядов и убеждений.

До 1825 г. Сухоруков питал надежду на то, что ему удастся составить полную историю войска Донского.

Но уже 16 марта 1825 г. он писал Строеву:

«Вы спрашиваете, как идет моя история. К сожалению, не могу похвалиться перед вами большим успехом. Меня ужасно торопят и требуют историю почти по заказу, на срок. Можете в полной мере, милостивый государь, и более, нежели кто другой, видеть, как это расстроило ход моих занятий... Я начал писать историю подробную, в том плане, который имел честь читать вам; само собою разумеется, что на сие дело требовалось особенное и весьма достаточное; время, а особливо по тому образу жизни, какой достался мне в удел по теперешней службе. Слыша строгие приказания о поспешности, я принужден был бросить все написанное в подробном плане и теперь занимаюсь совсем на иной лад: хочу составить собственно для команды (для начальства) историю вдвое или втрое короче, нежели предполагал раньше, а подробною займусь особливо для издания... Ах, как зол я на мою команду!»

Написанное специально „для команды", по ее "строгому приказанию", "Историческое описание" подверглось потом переработке и строжайшей политической цензуре. В тридцатых годах ген. И. Ф. Богданович поручил Поснову, есаулам Кушнареву, Кучерову и назначенному к ним в помощь Пудавову произвести тщательный пересмотр трудов Сухорукова по историческому и статистическому описанию Земли войска Донского.

Выполняя специальное поручение Богдановича, Кушнарев, Кучеров, Поснов и Пудавов заново переписали указанные работы Сухорукова, заменив те «места, которые казались им слишком резкими». Бывшие сотрудники Сухорукова постарались сгладить политическую остроту его исторической концепции. Отдельные главы они подвергли коренной переработке. Так, например, глава о происхождении донских казаков в переработке Кушнарева и др. представляет собой изложение точки зрения Карамзина на этот вопрос, дополненное замечаниями, идущими вразрез с взглядом Сухорукова, высказанным в его рецензии на «Историю Донского войска» В. Броневского (Этот факт отмечен X. Поповым и Ив. Поповым в предисловии ко 2-му изд. «Исторического описания Земли войска Донского», 1903, стр. 5). В 1834 г. труд Кушнарева и других был закончен; все документы и материалы сданы генералу Богданозичу, а «Историческое описание Земли войска Донского», переработанное четырьмя указанными лицами, поступило на рассмотрение правительства и только в 1867- 1872 гг. было впервые выпущено в свет. Таким образом, специальное назначение этой книжки («для команды») и тщательная цензура обеспечили освобождение ее от специфики политических воззрений Сухорукова на историю донского казачества, сохранив за ней лишь ценность собрания историко-фактических данных; «Историческое описание» охватывает период до начала XVIII века.

Более ясное выражение нашли себе взгляды Сухорукова в «историческом очерке», напечатанном в 1824 г. в «Русской старине»: «Общежитие донских казаков в XVII и XVIII столетиях» и в рецензии на книгу Броневского.

Значительную роль в сухоруковском историческом описании казачьего обихода XVII-XVIII вв. играет характеристика народных обычаев, преданий, обрядов, игр. Но особенно важное значение придает он изучению казачьего народного творчества. Фольклор, с точки зрения Сухорукова, отражает сокровенные казачьи думы и чувства. «Донцы любили в старину,- пишет он в «Общежитии донских казаков»,- славить дела свои в народных песнях. На всякое замечательное происшествие, даже на каждый важный подвиг своего соотечественника они тотчас сочиняли новые песни, которые все имеют собственный характер». Песни народные,- повторяет он ту же мысль спустя несколько лет (в рецензии на книгу Броневского),- «это зеркало, в котором отражаются и являются в истинных образах все стихии народного духа, вся внутренняя жизнь народа: в них видите, что двигало ум его, чем пленялось его чувство, какие страсти преобладали в нем. Словом, в них излита душа народа с резкими чертами его физиономии» (Ср. характеристику донских песен и музыки, данную Сухоруковым в «Статистическом описании Земли войска Донского», 1891, стр. 113).

Вот почему, считая фольклор правильным отражением народной жизни и придавая памятникам казачьего творчества значение исторических документов, Сухоруков неоднократно подчеркивает важность собирания и изучения песен. В «Донских ведомостях» 19 марта 1903 г. № 63 был опубликован хранившийся в донском музее документ, извлеченный из акишевского станичного архива, содержащий в себе подробно изложенную программу действий Сухорукова, как историка войска Донского. В этом документе, вслед за указанием на необходимость архивных разысканий, говорится о том, что «многое объясниться может из старинных песен наших, в коих обыкновенно описываются военные подвиги казаков и самые происшествия почти даются верно, ибо они всегда сочинялись самыми теми людьми, кои в них участвовали и простым языком предков наших» (Документ этот имеет характер официального указа: «Указ Его Императорского Величества Самодержца Всероссийского войска Донского из Хоперского сыскного начальства от Акишевского до Михайловского. В сем начальстве слушал рапорт г-на хорунжего Сухорукова, в коем он прописывает, продолжая разыскания его о происшествиях, к военной истории донских казаков относящихся, он по рассмотрении дел отъедет на сих днях в Новочеркасскую крепость для рассмотрения тамошнего архива...» и т. д.). Такую функцию важного исторического документа, отражающего взгляд казачьих масс на то или иное событие, выполняют в очерке Сухорукова «Общежитие донских казаков в XVII и XVIII столетиях» в большом количестве рассыпанные по тексту по словицы, поговорки, предания и песни, сопровожденные нотами (26. В «Общежитии донских казаков в XVII и XVIII столетиях» Сухорукое приводил полные тексты следующих донских песен: песню о дуванах: «Как со славной со восточной со сторонушки протекала быстра речушка славный тихий Дон»; «богатырские» песни: «У нас, братцы, на Дону, во Черкасском городу проявилась у нас, братцы, прироженная тума», «На заре то было, на зорюшке, на заре то было па утренней», «Не травушка, не ковылушка в поле шаталася, как шатался, волочился удал добрый молодец», «Как ты батюшка славный тихий Дон, ты кормилец наш Дон Иванович», «Не великий там огонюшек горит, то-то в поле кипарисный гроб стоит», .Как на славных на степях было саратовских, что пониже было города Саратова» (о Ермаке), «Приуныло, приумолкло войско Донское, приужаснулась армеюшка царя белого» (о Краснощекове)).

Не случайно первые свои исторические работы Сухоруков посвящает описанию «общежития» донских казаков в конце XVI, в XVII-XVIII вв. Этот этнографический уклон характерен для его подхода к задачам историка. В истории его прежде всего и главным образом интересует определение особливой сущности народа. Сущность эта определяется не в соответствии с какими-то провиденциальными предназначениями, а на основе анализа материальных и духовных форм бытия и культуры народа. Судьбы народов подчинены исторической закономерности.

«В истории человечества,- пишет Сухоруков, полемизируя с Броневским,- события не вырастают сами собою без связи с прошедшим; как же возможно допустить, чтобы явление на сцену мира казачества, объявшего собою столь большое пространство и произведшего такие многозначащие последствия, было делом случайным, а не следствием одного общего стремления и таким явлением, которое приготовлено предшествовавшими событиями?..»

«... В народном духе казаков, - отмечает составленное Сухоруковым «Статистическое описание Земли войска Донского» (стр. 109),- есть навык выказывать всегда братство и равенство, однакож никогда не преступают (они) границ чинопочитания. Любовь к родине, к своему званию, сильная привязанность к собственным обычаям вселяют у них единодушие, составляющее народную характерность донцов».

В прошлой истории казачества особенно любовно подмечаются и описываются Сухоруковым воинственный, непокорный «буйный дух» казаков, чувство уважения к личности, их спартански мужественные нравы и любовь к родному краю, патриархальная простота взглядов и обычаев.

«Древность наша заключается в рыцарской жизни казаков, в которой вы не встретите ничего похожего на нынешнее... Казаки... проводили всю свою жизнь, точно как на биваках, не могли поэтому заботиться ни о красоте, ни об удобности домов своих... Казаки гордились своею бедностью, и однажды, подобно скифам, они отвечали крымскому хану на письмо, в коем он угрожал притти сам для опустошения их жилищ: «Донские казаки угроз твоих не боятся: хотя их городки некорыстны,- оплетены плетнями и обвешены терном, но доставать их надлежит твердыми головами; стад же и табунов у нас мало: напрасно забьешься ты в такую даль...» Даже самое оружие, с которым казаки выходили на брань, имело бедную нарушимость: ни на саблях, ни на ружьях, ни на луках не было никаких украшений».

Поддерживаемый постоянными войнами жил в казачестве дух коллективизма. «Особенно казаки личное оскорбление товарищей своих принимали бесчестием целому народу». «Жили они истинно по-братски; всякий открывал чистосердечно, что намерен делать завтра, послезавтра и т. д. В старину товарищества казаков разделялись по сумам... Человек десять, двадцать и более товарищей имели общую суму, в которой хранили свой запас и все добычное; потому что еще и ныне называем товарища и друга - одно-сум». «Сия привольная и братская жизнь сильно привязывала казаков к родине; они славили свой тихий Дон, называя его - кормилец родимый. В плену и на одре смертном казак, прощаясь мысленно со всем, что имел драгоценного в жизни, всегда обращался к Дону: «Прости, тихий Дон Иванович! Мне по тебе не ездити, дикого зверя не стреливать, вкусной рыбы не лавливать». Во всех старинных наших песнях и даже в официальных бумагах вы найдете отпечаток сей страстной народной любви».

В идеальном плане рисуются Сухоруковым черты казачьего самоуправления.

«Каждый день собирались они на площадь судить в кругу своем о делах общих и частных»... «В мае главное войско рассматривало дела станиц и распределяло казаков. Для сего атаман со всеми старшинами, составлявшими правительство, известное в народе под именем Всевеликого войска Донского, выходил за город на возвышенные места, кои не потоплялись бывающими в сем месяце разливами Дона, и там, разбив лагерь, творили суд. Являлись челобитчики с просьбами о поновлении границ, о которых вышел между станицами спор, и сонм старейшин или поручал одному из среды своей разобрать дело на месте или склонял тяжущихся к согласию на общую правду". Атаман обращался с казаками „как товарищ, по-братски. Всякий казак называл его просто по имени-отчеству. В доме его собирались казаки побеседовать о житье-бытье: сюда приходил всяк кто хотел, без зову»... «В это время более всего развилась у казаков гражданская жизнь, они чувствовали и достоинство и славу свою, гордились своим именем, называя себя: казачество Донское вольное, бесстрашное».

Эта идеализация выборных атаманов и казачьего самоуправления и всего вообще старого казачьего уклада политической и общественной жизни получала особое звучание в годы, когда правительство Александра I, опираясь на орудовавшего в Донском комитете Чернышева, старалось урезать жалкие остатки сохранившихся от старых времен вольностей и прав казачьей старшины на самостоятельную гражданскую и военную власть над донским казачьим войском.

Известно, что до XIX века царское правительство применяло тактику поощрения донской казачьей старшины, закрепляя за ней ряд привилегий. Старшина была уравнена с армейскими чинами и получила таким образом дворянские права, В 1796 г. к донской старшине прикрепили крестьян, записанных за ней по пятой ревизии и т. д. Старшина владела громадным количеством земель, была обеспечена в известной мере рабочей силой и имела возможность увеличивать ее путем закрепощения пришлого населения. Вся гражданская и военная власть в крае, все руководство донским войском находились в ее руках.

Но в первой четверти XIX в. укрепление политического значения донского дворянства показалось опасным правительству Александра 1. Важная роль Донского казачьего войска, поселенного вблизи Кавказской линии, в полной мере учитывалась русским правительством, которому выгодно было иметь в своем подчинении вполне послушный административный аппарат для управления донским войском. Эти планы поручено было реализовать, через учрежденный в 1819 г. Донской комитет по выработке нового войскового положения, А. И. Чернышеву, самое появление которого на Дону (в качестве члена этого Комитета) было встречено атаманом Денисовым и казачьей верхушкой враждебно. Между атаманом, стоявшим на страже интересов казачьей старшины, и Чернышевым, отстаивавшим правительственную линию, началась упорная борьба.

Борьба эта, по донесениям Чернышева Александру, касалась, главным образом, вопросов поместного землевладения донского дворянства и объема власти атамана. „Комитет, предводительствуемый Чернышевым,- говорит донской историк А. А. Карасев, (А. А. К apace в. «Чернышев на Дону». «Исторический вестник», 1903, кн. 7) - присваивал себе исполнительскую власть в таких случаях, которые подлежали действию войскового правительства, во главе которого стоял атаман». Борьба, в процессе которой Денисов пытался привлечь на свою сторону Аракчеева, но безуспешно (В мае 1820 г. атаман Денисов жаловался Аракчееву на превышение власти Чернышевым, который стал «повелительным голосом» диктовать решения Комитету и «объявил членам, что он адъютант императора, и слова его, которые он именем его величества объявит, должно исполнять в точности». Аракчеев вскоре ответил письмом, не оставлявшим сомнений в отсутствии шансов у Денисова на победу. «До сего времени, - писал Аракчеев, - я был для вас, в полном смысле, человек чуждый, посторонний. Ваше превосходительство не имели со мной никакой переписки. Можете представить, как я был удивлен, видя ныне, что вы не только пишете ко мне, но избираете меня даже судьею дел ваших... Действия ваши обратили на себя справедливое негодование правительства». Аракчеев советует Денисову «стараться исполнить высочайшую волю, объявленную чрез такого генерал-адъютанта его величества, который заслужил к себе полное доверие не только от вас, но и от всех любящих государство... Надеюсь, что ваше превосходительство, любя, как говорите, правду, конечно, извинит и мне те истины, кои с сим ответом связаны, и позволите мне просить уволить меня от такой переписки, которая не может уже, кажется, не быть излишнею») , закончилась смещением с должности и отдачей под суд атамана Денисова и временной капитуляцией казачьей старшины, запуганной к тому же вспыхнувшими в 1818-1820 гг. восстаниями крестьянства.

Позиция Сухорукова в этой борьбе была довольно определенной. Его исторические труды давали теоретическое подкрепление чаяниям и стремлениям казачьей старшины, оппозиционно настроенной к реформе донского законодательства, проводимой царским ставленником Чернышевым. Не случайно в XVI, XVII и XVIII вв. Сухоруков выискивал те моменты в исторических взаимоотношениях казачества с царским правительством, которые характеризовали либо известную степень независимости донцов, либо особый характер тех привилегий, которыми в отличие от всех других подданных русского царя наделялись казаки.

Так, в «Общежитии донских казаков в XVII и XVIII столетиях» Сухоруков останавливается на описании самостоятельных, независимых от русского царя внешних сношений донского казачества с соседними народами (азовцами) и с вольными терскими и яицкими казаками; он указывал на особый характер отношения донцов к царским указам: в ответ на настоятельное требование царя поддерживать мирные и даже союзнические отношения с азовцами (1630 г.), донцы, не считаясь с целями русского правительства, отвечали отказом; «иногда только, по настояниям русских государей, и то весьма редко», они в течение месяца поддерживали мирные отношения с азовцами, но «считали это важным пожертвованием и всегда старались поставить на вид Государю, что для него терпят мир с азовцами... что он взял на себя всю волю их на воде и на суше...»

Особое положение и политический вес донского казачества сказывались и в том, что «в Москве послов донских принимали с особенными почестями и обрядами» («Вся станица приглашалась к царскому столу во дворец, где была угощаема с удовольствием и потчевана оманеею. Тут подносили атаману, есаулу и каждому казаку порознь подарки... Всей станице выдавались на стол ежедневно деньги, вино, мед и пиво. Для езды в Москве отпускались атаману из государевой конюшни лошади и экипаж» и т. д. («Общежитие донских казаков в XVII и XVIII столетиях»).)

Русские цари не решались резко изменять казачьи обычаи. Даже «Петр Великий,- пишет Сухоруков,- предписав в России повсеместное употребление немецкого платья и запретив бороды, не налагал подобных обязанностей на донцов» потому, что казаки прислали к нему атаманов с изъяснением того, что живут казаки „по древнему обычаю, всякий одевается, как ему угодно... мы это любим; немецкого платья никто у нас не носит и охоты к нему вовсе не имеем».

Только нестеснение обычаев казацкой старины, признание за Донским войском большого политического значения и прав на известную независимость обеспечивали,- по мысли Сухорукова,-возможность мирных отношений между царским правительством и войском Донским. Легко было сделать отсюда логический выезд о пагубных последствиях царской политики, направленной к ликвидации последних вольностей и прав старшины донского казачества.

На такой вывод наталкивали и те исторические уроки, о которых рассказывал Сухоруков в рецензии на «Историю» Броневского. «При Иоанне IV, при Федоре Иоанновиче правительство ласкало казаков и всемерно старалось привязать их к пользам отечества...» На требования хана крымского «свести казаков с Дона» Иоанн отвечал: «моих казаков на Дону нет, а живут на Дону люди вольные». Эта политика Иоанна обеспечивала с юга безопасность России, огражденной со стороны Азова казачеством: «это имело последствия весьма удовлетворительные». Казаки поняли, оценили царскую милость и в песнях своих славили Иоанна, приписывая, что он им отдал на веки-веков тихий Дон Иванович; при царе Борисе Годунове отношение казаков к России совершенно изменилось: «велено было прервать с ними сношения, отринули их от отечества, запретили им приезжать в Москву, даже близко подъезжать к Украине; было предписано воеводам на всей границе ловить казаков, где только покажутся, и вешать за каким бы то делом они ни приехали...» Это повело к тому, что казаки восстали против Годунова, перешли на сторону Лжедмитрия и „все года сражались за призрак царского сына". По мере углубления в исторические судьбы Дона, Сухорукову все «понятнее становится и буйность казаков от угнетения Годунова, и булавинский бунт, через 100 лет свершившийся...»

«Судьба Сухорукова обусловлена оппозиционным отношением его к донским реформам царского правительства, которые осуществлял Чернышев. Добившись отставки Денисова, Чернышев прислал из Лайбаха, где он находился при Александре I на конгрессе, царский указ 27 января 1821 г. о назначении наказным атаманом Иловайского. Это был тот самый Алексей Васильевич Иловайский 3-й, который вместе с Дмитрием Кутейниковым был назначен царем по представлению Чернышева в апреле 1820 г. в Комитет, составлявший положение войска Донского, на место Черевкова и Карпова, сторонников атамана Денисова. Чернышев надеялся обрести в Иловайском послушное орудие своей воли. Из Лайбаха он писал Иловайскому, что «ценит его благородные мысли на пользу войска».

Одновременно Чернышев постарался предельно ограничить атаманскую власть. Во-первых, председательство в Донском комитете, обязанностью которого явилась подготовка законоположения о Донском войске, перешло в руки Чернышева (до 1821 г. председателем был атаман). Вновь назначенному атаману Иловайскому царским рескриптом предписывалось: «Я повелеваю вам не только содействовать оному (Комитету) из во всех его требованиях, касательно его занятий, но всемерно стараться приспособлять действия Донского правительства к предположениям Комитета, дабы, по рассмотрении и утверждении мною нового войскового положения, удобнее и прочнее можно было привести оное в исполнение» («Столетие военного министерства 1802-1902». Главный ред. генлейтенанг Д. А. Скалой, т. XI, ч. 1. Главное управление казачьих войск. Исторический очерк. Составил подполковник А. Никольский, СПБ, 1902, стр. 172.). Таким образом атаманская власть: сводилась к роли вспомогательного и исполнительного учреждения Комитета. Во-вторых, чтобы гарантировать решения Комитета от влияний казацкой старшины, Комитет был переведен из Новочеркасска в Петербург. В-третьих, Чернышев известил Иловайского, что «в помощь» ему он назначает посланного в Донской комитет из Петербурга чиновника министерства юстиции I Болгарского, а Болгарскому сообщил, что атаман Иловайский поступает под его негласную опеку (Н. И. Краснов. «Алексей Васильевич Иловайский». «Русская старина», 1875, апрель, стр. 702) . Однако, все эти мероприятия, направленные к ослаблению атаманской власти и значения казацкой старшины, не обеспечили быстрой и полной победы правительственной линии, осуществлявшейся Чернышевым. 23 апреля 1825 г. I Чернышев поднес царю проект нового положения о Донском войске. Проект был передан на рассмотрение государственного совета, но здесь тоже возникли разногласия и утверждение его задержалось. Вводить сразу чернышевское законоположение правительство решалось, опасаясь возбудить недовольство донского дворянства.

Иловайский пытался осуществлять на практике отдельные мероприятия этого проекта, но наткнулся, видимо, на резкую оппозицию казацкой старшины, а 27 февраля 1826 г. царь приказал ему «впредь до обозрения его величества начертаний о донском войске, остеречься вводить самый проект в действие». Это временное замешательство с осуществлением проекта было истолковано на Дону, как ослабление Чернышевской линии, и подало повод к надеждам на победу казацкой старшины. Опека Болгарского и наставления Чернышева оказались бессильными противостоять влиянию казацкой верхушки на атамана Иловайского.

В 1825 г., отказавшись от перспектив блестящей карьеры приближенного к всесильному Чернышеву его адъютанта и офицера гвардии, переехал в Новочеркасск Сухорукое и, не без мысли иметь воздействие на казачье офицерство, стал служить в штабе атамана. Состоявший до того письмоводителем Донского комитета, прекрасно понимавший цели чернышевских предприятий, осведомленный о его планах и внутренне враждебно к ним относившийся (Биографы Сухорукова (X. И. Попов и др.) отмечают, что расположение Чернышева к Сухорукову стало охладевать уже с конца 1824 г., когда обнаружился разлад их во взглядах на донские реформы. После этого Сухоруков «искал случая уклониться от личного нахождения при Чернышеве», находя, очевидно, что Новочеркасск явится более плодотворной базой для оппозиционной деятельности. Надо отметить также, что еще летом 1824 г, писать историю войска Донского предложено было Строеву и только ввиду его отказа оставили это поручение за Сухоруковым. (См. Барсуков, «Жизнь и труды Строева», стр. 91)) , связанный с декабристскими кругами и если не действовавший по их директивам, то поддерживавший их оппозиционные планы,- Сухоруков мог оказаться очень полезным сотрудником донских кругов, в той или иной мере питавших надежды на «автономию» Дона. Еще живя в Петербурге, Сухоруков осведомлял атамана о чернышевских планах. Известная по темным услугам Чернышеву, жена новочеркасского почтмейстера Летуновская доставила ему перехваченное на почте письмо Сухорукова, предварявшего атамана Иловайского о каких-то намерениях Чернышева по делам Комитета и убеждавшего не соглашаться с ними (См. Записки И. С. Ульянова, Азово-Черноморское краев, арх. упр., ф. Сухорукова, д. № 7. Также: А. Карасев, «Чернышев на Дону», «Исторический вестник», 1903, VII, стр. 230) .

По прибытии на Дон Сухоруков вскоре возглавил ту группу «университетских питомцев», донской интеллигенции, которая получила особый вес при Иловайском (И. Краснов («Русская старина», 1875, IV) говорит, что Иловайским поощрялась находившаяся в его штабе «лучшая наша молодежь - Сухоруков, Селиванов, Кушнарев, Кучеров, Колесников и другие университетские питомцы» (стр. 718). Сам по себе представлявший довольно бледную в политическом отношении фигуру, действовавший раньше по указке Чернышева, Иловайский стал теперь орудием в руках казацкой старшины) . Трудно судить о том, какие формы приняла бы деятельность Сухорукова под действием двух источников его оппозиционности (донской старшины и тайных обществ), если бы 11 декабря не разразилось восстание на Сенатской площади. Крах восстания и вызванная им жесточайшая реакция, нашедшая опору в боязни широких слоев землевладельческий России рецидива пугачевщины, бесспорно, повлияли на тактику действий казачьих кругов, мечтавших о самостоятельности Дона, ослабив их решительность. Возможность открытых выступлений против правительства, по крайней мере, на время отпадала, надо было избирать легальные пути для борьбы. 10 августа 1896 г. атаман подписал составленную при воздействии этой сухоруковской группы и не без участия самого Сухорукова (См. «Донцы XIX в.» Новочеркасск, 1907, стр. 438.) записку, поданную царю в Москве во время его коронования. Содержание этой записки довольно ясно раскрывает позицию казацкой старшины в ее борьбе за сохранение своего экономического, административного и политического значения и проливает свет на политические убеждения Сухорукова.

Записка Иловайского резко ставит вопрос об ошибках, допущенных в проекте составленного Чернышевским комитетом нового положения. «Я,- говорит Иловайский,- сам участвовал в составлении положения о Донском войске и нимало не останавливаюсь сознаться пред вашим императорским величеством в сих ошибках... Когда в комитете обсуждали мы предметы, в то время простое рассуждение представляло нам приемлемые меры наилучшими; но ныне опыт тому противоречит».

Не полемизируя с комитетским проектом по мелким вопросам, записка Иловайского отмечает два основных «упущения» этого проекта: «первое: в составе Донского комитета не было ни одного члена, избранного донским войском», а были лишь «высочайше определенные, по представлениям генерал-адъютанта Чернышева», члены. В смелых выражениях записки высказывается «убеждение, что члены, избранные всем войском и облеченные доверием всего общества, знали бы пользы его и внутреннее положение вернее и точнее, нежели назначенные по выбору кого-либо».

Вторая ошибка Чернышевского комитета заключалась, по указанию записки, в том, что он выполнял не те задачи, которые намечены были атаманом Денисовым. Атаман Денисов испрашивал высочайшего соизволения «учредить на Дону комиссию, которая бы собрала воедино все бывшие постановления о Донском войске, в разных государственных постановлениях рассеянные, равным образом все собственные обычаи и распорядки войска, имеющие на Дону силу закона», «сообразила бы (их) с настоящим духом народа, с местным положением вещей и с точным смыслом прав и привилегий, войску дарованных». Иными словами, атаман стремился свести воедино и закрепить законоположением старые привилегии, вольности и обычаи войска Донского. А Донской комитет,- отмечает записка Иловайского,-«вместо того, чтобы начать составление полного свода всех существующих положений и обычаев Донского войска, по внесенной в первом присутствии записке генерал адъютанта Чернышева, потребовал от войсковой канцелярии разных сведений, а... по мере получения сих сведений занимался обсуждением самых предметов и, таким образом, делал определения свои для будущего законодательства». Комитет не сообразовался «с духом и нравами народа». «Об обычаях, имевших на Дону силу закона, он не сделал даже вопроса и вовсе не имел их в виду». Погрешности, допущенные в правилах о «станичном управлении», автор записки объясняет тем, что Донской комитет игнорировал обычаи, освященные временем. «Не сохранить их, значит потрясти права и привилегии донских обитателей».

Наконец, в записке выражался протест против чернышевских правил о поземельном наделе поместных чиновников,

Суть дела заключалась в том, что казацкая старшина владела большими пространствами захваченных ею общетвенных и станичных земело, заселявшихся крестьянами. Это составляло экономическую основу могущества казацкой старшины, Правительство Александра I не было заинтересовано в закреплении и расширении этой основы по двум причинам: во-первых, правительству нужно было сохранить Донское войско, обеспечить казаков землей в пределах необходимости, диктуемой отбыванием военной службы с их собственными лошадьми, вооружением и снаряжением. В этих целях надо было ограничить стремления донского дворянства к усилению его экономического могущества. Во-вторых, политическая мощь старшины, стоявшей во главе казачьего войска, внушала понятные опасения. Исходя из этих соображений, Чернышев доказывал, что „коренной порядок довольствия землями на Дону - есть «общественный», по коему каждый войсковой обитатель пользуется, сколько ему нужно, без обиды другого, но не имеет права ничего почитать исключительно своей принадлежностью». Атаман же в записке, поданной царю, отстаивал „привилегию донских офицеров, состоящую в раздаче им земли во всегдашнее владение» («Русская старина», 1875, IV, стр. 704- 708) .

Историки говорят, что Иловайский решился на подачу царю своей записки в расчете на то, что Чернышев у Николая I уже не пользуется таким безграничным доверием, какое оказывал ему Александр. Но дело было, конечно, не столько в личных отношениях царя к Чернышеву, как в общей правительственной политике по отношению к казачеству. Чернышев наиболее четко проводил эту политику, и Николай I не замедлил его поддержать (как известно, и законоположение Донского комитета было утверждено Николаем) (Не надо думать, что чернышевское «положение», введенное в 1835 г., коренным образом нарушило права помещиков. За помещиком закреплялось право на 15-20 десятин земли на каждую крестьянскую душу, а за казаком - 30 десятин. В этом положении, - замечает А. А. Карасев, - не было правила, по которому «на случай уменьшения надела от прироста населения, казаку отводилась бы недостающая земля из войсковой запасной земли, и получилось, что через 40-50 лет у казака осталось менее половины этой нормы (30 десятин), а запасные земли поступили в распоряжение войска, получающего с них доход, от которого казаку ни тепло, ни холодно». («Исторический вестник», 19(3, т. VII, 233).)

Записка Иловайского была передана на заключение Чернышеву. Чернышев оценил «экономическую» часть записки как выражение «сокровенного замысла донских поместных чиновников». Замысел этот заключается в том, чтобы «под предлогом пересмотра древних постановлений и обычаев, уничтожить все, что начертано в проекте (Донского комитета) для восстановления угнетенного состояния казаков и для водворения в войске строгого и прочного порядка», и утвердить за донскими казачьими помещиками право «занимать войсковые земли и селить крестьян с притеснением коренных жителей». Касаясь же политического содержания атаманской записки, Чернышев, успевший хорошо ознакомиться с замыслами казачьей старшины, обращал «особенное внимание» царя на «дух и образ мыслей», отличающие эту записку. «Атаман... явно присвояет небывалое в России право избрания доверенных членов общества или народных представителей (подчеркнуто Чернышевым), которые бы, составляя для себя законы, находились в непосредственном отношении к государственному совету; себе же лично - наименование «правительствующего». В государстве, где всякий закон и всякое начальство проистекают от единой самодержавной власти государя, подобные присвоения и даже самые мысли об оных не должны быть терпимы наипаче в лице начальника военной области, где безмолвное повиновение есть существенная основа всех действий,.. Нигде и ни в какое время не было допускаемо у нас право избрания представителей, кои бы сами для себя составляли законы и находились в непосредственных сношениях с государственным советом. Тем менее могло быть таковое дано донскому войску, зависевшему... от общего порядка в государстве, как по военному, так и по гражданскому его управлению, и никогда еще не имевшему у себя ни «правительствующего», ни «правительства», а просто атамана и войсковую канцелярию, составляющих местное начальство в войске, в виде губернского».

Но в связи с Сухоруковым наиболее интересно в этом докладе то место, в котором Чернышев прямо, без обиняков, определяет источники атаманского вольномыслия: «Между донскими чиновниками, особенно зажиточными и имевшими власть в руках своих, кои с некоторого времени подстрекаются суждениями обучавшихся в университетах, всегда замечались мечтательные мысли на счет самостоятельности их отчизны; но сие, частное и чуждое для общества, заблуждение должно было исчезнуть само собою, коль скоро ясные законы стали бы направлять каждого к точному исполнению его обязанностей. Если же сам начальник войска начинает говорить в сем духе пред вашим императорским величеством, то мнения его уже делаются опасными и не могут быть допускаемы, потому что легко распространялись бы в обществе, от влияния его зависящем, и со временем превратились бы в суждения вольнодумные».

Образ хорошо знакомого Чернышеву его адъютанта Сухорукова, о связях которого с декабристами мог он узнать из материалов следственной комиссии и о влиянии которого на Иловайского, по всей вероятности, доносили донские соглядатаи,- этот образ мог возникнуть в представлении Чернышева, когда он писал процитированные нами строки.

Затем последовала расправа: 30 ноября 1826 г. уволен от должности правителя дел Донского комитета полковник Шумков, в феврале 1827 г. отправлен в ссылку на Кавказ Сухоруков и, наконец, 7 июня того же года уволен от должности атамана и предан суду вместе с Шумковым, Егоровым и Балабиным А. В. Иловайский (Надо отметить, что увольнением Иловайского и расправой с его сторонниками правительству все же не удалось покончить с донской оппозицией. На должность наказного атамана был назначен Чернышевский ставленник в Комитете по устройству войска Донского Дмитрий Ефимьевич Кутейников, причем был подтвержден указ 27 января 1821 г. о том, чтобы войсковое начальство действия свои согласовывало с решениями Комитета. В 1828 г. царем были утверждены права об управлении Донским войском, взятые из проекта комитетского положения. Однако и Кутейников оказался неспособным угодить правительству. Положение об управлении Донского войска утверждено было 26 мая 1835 г., причем для введения его были командированы на Дон генерал Княжнин и ревностный помощник Чернышева Болгарский. Вскоре Болгарский донес о «равнодушии» Кутейникова к приведению в действие положения. Последовал царский рескрипт на имя Кутейникова, требовавший особенно ревностной деятельности по наблюдению за точным и правильным исполнением положения, а одновременно Кутейников получил и секретное письмо Чернышева от 20 декабря 1835 г.» Редакция письма была рассмотрена и исправлена императором. Письмо заключало в себе предложение атаману выйти в отставку, буде он чувствует себя не в силах отнестись с должным старанием и ревностью к этому делу. Атаман ушел в отставку (приказ 10 февраля 1836 г.), а вместо него назначен был М. Г. Власов, последний атаман из донских казаков, исполнявший эту должность до 21 июня 1848 г.)

Связь донской оппозиции с декабристским движением в полной мере не подтверждена документами, но нет оснований и отрицать ее наличие. Расправа Чернышева с людьми, преданными суду одновременно с Иловайским, во всяком случае не находит полного объяснения без связи с отголосками декабризма. Сухоруков был, бесспорно, самой яркой фигурой среди донцов, связанных с пропагандой тайных обществ, гораздо более влиятельной в донской общественности, чем, например, член Союза благоденствия и Северного общества, П. X. Граббе. (На Дону, как известно, жили и несколько офицеров Шервудов, родственников предателя Южного общества, которые принимали участие в тайной пропаганде и имели связь с Южным обществом). Существуют предположения о причастности к замыслам тайных обществ командира рабочего полка (работавшего на постройках в г. Новочеркасске) подполковника Балабина, лишенного чинов по приговору военного суда в Могилеве. Прикосновенен, вероятно, был к декабристскому движению и штаб-офицер Иловайского Ф. И. Шумков, приятель Сухорукова, вместе с ним подвергшийся опале и преследованиям (он предан был военному суду при первой армии, расположенной в г. Могилеве, и сослан в один из полков на Кавказ) (См. «Новое о донцах-декабристах» (сообщения об исследованиях историка А. Г. Стефанова). Газета «Молот», Ростов-Дон, 25 декабря 1925, № 1319.)

Известно, что в декабристских кругах ставился вопрос о возможности участия донского казачества в противоправительственных действиях заговорщиков. Не случайно у арестованных по делу декабристов возникали опасения на счет судеб Сухорукова. «Когда Грибоедов был арестован,- свидетельствует Завалишин,- и содержался в здании главного штаба, вместе со мною, Синявиным (сыном адмирала), братьями Раевскими, Шаховским, Мошинским и др., то разговор не раз касался того, были ли аресты на Дону (Чернышев был при кончине государя в Таганроге) и не арестован ли Сухоруков». («Древняя и новая Россия», 1878, VI).

В следственной комиссии по заговору декабристов дело Сухорукова, о близости которого к всесильному Чернышеву знали все, было замято: с него даже не были сняты показания. Во всяком случае, в деле Сухорукова, сохранившемся во II отделении Госархива (дело № 136), этих показаний нет.

Спрошенные же 26 марта 1826 г. насчет Сухорукова К. Ф. Рылеев и Ал. Бестужев отвечали, что «Сухорукова мало видали и по объявлении ему о существовании тайного общества спрашивали только о духе донских казаков, на что он отвечал, что они весьма привержены правительству и любят государя, что и думать нельзя о каком-либо предприятии» (Центр архив. Дела Верховного уголовного суда и следственной комиссии, касающиеся государственных преступников, т. I, 1925, под ред. А. Покровского, стр. XVII.)

Показание это раскрывает одну из неосвещенных в исторической литературе сторон политических планов и намерений декабристов: желание их распространить заговор на войско Донское. Речь, очевидно, шла не только о возможности участия донцов-офицеров в заговоре (факты такого участия известны были Рылееву и Бестужеву), и ответ, данный Сухоруковым, касался обсуждения возможности привлечения казачьих воинских частей к активному выступлению против правительства. Сущность ответа Сухорукова, известного лишь в той интерпретации, которая пана была в показаниях Рылеева и Бестужева, сводилась, очевидно, к тому, что Сухоруков считал эту затею вовлечения донцов в выступление против царя неосуществимой в силу недостаточной их просвещенности.

В суммирующих следственный материал сведениях «Алфавита декабристов» («Восстание декабристов», т. VIII, Л., 1925, стр. 182) сообщается, что Рылеев и Ал. Бестужев «в 1825 г. открыли Сухорукову о существовании Тайного общества, имевшего целью введение в России конституционного правления. Сухоруков отвечал, что он давно сие подозревал, не полагая, однако, возможным по настоящей наклонности умов. На вопрос Рылеева о духе донских казаков, Сухоруков отвечал, что они весьма привержены к правительству и любят государя. Потом просил их о содействии Общества к распространению на Дону просвещения посредством заведения училища, на что они отвечали обещанием постараться. Александр Бестужев присовокупил, что вообще видно было, что Сухоруков воображал найти в Обществе значащих людей, которые могли бы иметь влияние на его родину, и вся цель - доставить землякам просвещение, а Рылеев искал в нем содействия здешних эскадронов, и оба обманулись. Противу сего ответа от Сухорукова не было требовало».

У нас нет сведений о содержании других бесед Сухорукова с декабристами. Оставили ли Рылеев и Ал. Бестужев вопрос о возможности вовлечения донцов в тайные общества и пропаганде среди казачества неразрешенным? Не явился ли переезд Сухорукова в 1825 г. на Дон тем мероприятием, которое вызвано было стремлением вовлечь донское казачество в сферу враждебных правительству Александра 1 действий? К сожалению, вопрос о существовании организационных связей донской оппозиции с декабристами не освещен в исторической литературе, поэтому наличие каких-либо директив тайных обществ, по которым мог действовать Сухорукого переехавший в 1825 г. из Петербурга в Новочеркасск, остается лишь допущением.

В исторической литературе мы встречаемся с утверждением, что Сухоруков во время пребывания на Дону поддерживал связь с декабристами: в 1825 г. на Дон выезжал видный декабрист, один из друзей Пестеля, бывший раньше членом Северного, а с 1824 г. - Южного общества Ф. Ф. Вадковский, но доехал только до Курска, так как в Курске был арестован по приказу Дибича, преданный полк. С. С. Николаевым (уроженцем Новочеркасска, игравшим провокационную роль в декабристском движении).

Анализ исторических работ и социальной практики Сухорукова не дает оснований преувеличить радикализм его политических убеждений и пропаганды. Правда, нам известны преимущественно те его высказывания, которые предназначались им к опубликованию; личный архив Сухорукова, его беседы с декабристами неизвестны.

Но политические убеждения и поведение тех слоев капитализирующегося донского дворянства, выразителем которых был Сухоруков, склонялись к умеренно-оппозиционной тактике, а не революционной. Землевладельческая верхушка, казачья старшина Дона боялась поколебать основы трона и не заинтересована была в вовлечении народный масс в движение, научённая опытом крестьянских восстаний 1820 г.

Умеренность политических убеждений Сухорукова подтверждается и участием его в Вольном обществе любителей российской словесности, отражавшем программу умеренно-либеральных слоев оппозиционной общественности.

Попытки биографов Сухорукова отрицать его прикосновенность к делу декабристов вызваны отчасти стремлением реабилитировать донского историка в глазах правительственной власти и тем самым снять с трудов, им написанных, характер негласного запрета, обусловившего издание их без имени автора (Такой характер имеет, напр, аргументация Шумкова который в ряде вопросов был единомышленником Сухорукова и стремился реабилитировать самого себя. Доказывая непричастность Сухорукова к декабризму, он, между прочим, ссылался на то, что во время бытности своей в Петербурге Сухоруков советовал Шумкову прекратить посещения вече ров Булгарина («Танты», воспетой Пушкиным). )ов Булгарина) Отрицание связи Сухорукова с декабризмом лишено, однако, оснований. Официальные документы относят Сухорукова к числу «лиц, кои прикосновенны были к делу о злоумышленных обществах, но, не быв преданы верховному уголовному суду, понесли исправительные наказания». Биографы Сухорукова, настаивавшие на особых личных причинах столкновения его с Чернышевым, подчеркивали и сугубую враждебность к нему Чернышева, проявившуюся в том, что Сухорукову не давали покоя ни на Кавказе, ни в Финляндии. Конечно, председателю следственной комиссии по делу декабристов неприятно было узнать о причастности к декабризму человека, которого он одно время приблизил к себе (по переезде в Петербург из Новочеркасска).

И все же ничего из ряда вон выходящего в отношениях Чернышева к Сухорукову после 1826 г. мы не усматриваем. Строгий, исходивший от Чернышева запрос: почему Сухоруков допущен к собственной особе командующего кавказским корпусом,- имел вполне законное основание: он опирался на специальный указ Николая 1 о том, чтобы офицеры, причастные событию 14 декабря 1825 г., на штабные, хозяйственные и вообще не фронтовые должности в армейские части не допускались (См. «Азово-Черноморское краев», арх. упр., дело № 352, . Войскового штаба Области войска Донского за 1837 г. ). Сухоруков, служивший вначале в штабе Остен-Сакена и затем поставленный Паскевичем в положение официального историка войны 1828-1829 гг., активно работавший в «Тифлиссих ведомостях», подвергаясь действию этого указа, должен был быть изъят из штаба Паскевича, как и любые другие причастные к декабризму лица. Ответ же Паскевича на запрос Чернышева не оставляет никаких сомнений в причинах ссылки Сухорукова, который прямо называется здесь «замешанным в происшествии 14 декабря и находящимся под секретным надзором».

0

9

Знакомство Пушкина с Сухоруковым началось задолго до личной их встречи.

Пушкин мог прочесть в 1823 г. напечатанные в «Сыне отечества» и «Северном архиве» статьи Сухорукова. В «Соревнователе» за 1824 г. он читал статью «О внутреннем состоянии донских казаков в конце XVI столетия» и через 9 лет сослался на эту работу Сухорукова в «Истории Пугачева» (см. 6-е примечание к 1-й главе «Истории»).

Знакомство Пушкина с работами Сухорукова было не поверхностным и случайным, а достаточно глубоким. В «Истории Пугачева» имя Сухорукова привлекается в подтверждение одной из таких мыслей, которые наиболее ярко характеризуют существо и своеобразие сухоруковских исторических изысканий. Пушкин делает ссылку на статью Сухорукова для обоснования того места в «Истории Пугачева», в котором рассказывается о патриархально-демократических основах самоуправления казачества: «Яицкие казаки послушно несли службы по наряду московского приказа; но дома сохраняли первоначальный образ управления своего. Совершенное равенство прав: атаманы и старшины, избираемые народом временные исполнители народных постановлений, круги, или совещания, где каждый казак имел свободный голос и где все общественные дела решены были большинством голосов: никаких письменных постановлений; в куль да в воду - за измену, трусость, убийство и воровство: таковы главные черты сего управления». В характеристике основ казачьего самоуправления Пушкин таким образом следовал тому освещению событий, которое сложилось под пером историков казачества типа Сухорукова и Левшина (Алексей Ираклиевич Левшян (1799-1879 гг.), автор использованного в «Истории Пугачева» «Исторического и статистического обозрения уральских казаков», получившего не менее одобрительный отзыв Пушкина, чем работы Сухорукова. Один из деятелей реформы 1861 г. В 1824 г. состоял правителем канцелярии гр. Воронцова. Упоминание о нем в «Евгении Онегине», гл. VII, стр. 4. Сухоруков мог быть лично знаком с ним через А. О. Корниловича).

Весной 1824 г. Сухоруков вместе с членом тайного общества Корниловичем затеял издание альманаха «Карманной книжки для любителей отечественного» под заглавием «Русская старина». Обоих издателей сближали общие умственные интересы и интерес к истории. Хотя Сухоруков и писал в письме к Строеву: «Корнилович нещастный болен и уже давно... старинным молодечеством», но этого увлечения старинным молодечеством не чужд был и сам Сухоруков. О готовившемся издании альманаха читающая публика была уведомлена уже в октябре. Раскуплен он был подписчиками задолго до выхода в свет.

Между тем во время наводнения 7 ноября 1824 г. («Седьмого числа сего месяца, в прошедшую пятницу,- сообщал Сухоруков Строеву, - постигло столицу величайшее бедствие - потоп: от сильного ветра, дувшего с моря, вода выступила из берегов и покрыла почти весь город. Обе Коломны, Нарвская часть, все четыре Адмиралтейские, Васильевский остров, Петербургская и Выборгская стороны совершенно все были в воде; не оставалось ни одного клочка земли сухой. Вода на улицах местами возвышалась до 2 1/2 саженей. Только некоторые места Литейной части, Московской и Рождественской не покрывались водою. Какая ужасная картина! На улицах плавают товары, вещи, люди: в глазах Ваших тонут и нет средств к спасению; несутся барки с сеном, дровами и проч., посреди реки распадаются, и Вы видите нещастных людей или утопающих или уцепившихся за бревна, чтобы провести еще несколько минут в мучении. Целые домы плавают по реке и по улицам, с трупами своих жильцов. Многие тысячи людей вовсе погибли, многие тысячи разорились в конец») зоплена была типография департамента народного просвещения (на Фонтанке, у Чернышева моста), где печатался альманах. «Бедный наш Корнилович пострадал со своей Стариной», - сообщал Рылееву Сомов 11 ноября (см. «Сочинения и переписка К. Ф. Рылеева», СПБ, 1874, стр.308, ср. предисловие к «Русской старине»). Большое количество почти готовых к выходу экземпляров оказалось сильно попорченным. Из-за этого бедствия «Русская старина» вышла в све; около 15 декабря 1824 г. в минимальном количестве экземпляров. «Хлопоты по изданию «Русской старины», - пишет Сухоруков 27 января 1825 г. Строеву, - отнимали у меня последние досуги». Вслед за первым изданием выпускалось тотчас же второе. 16 марта 1825 г. Сухоруков писал Строеву: «Совет ваш о присылке экземпляра «Старины» в архивную библиотеку приемлем мы с благодарностью, но не можем выполнить его потому, что здесь не осталось уже ни одной книжки. По объявлению многих требований, на днях, должны будем приступить ко второму изданию…»

Альманах вызвал общее одобрение печати. I Хвалебные отзывы о нем дали «Северный архив» (1824, декабрь, №23-24, ч. 12, стр. 283-286), «Сын отечества» (1824, ч. 99, стр. 192-196), «Благонамеренный» (1825, № 1), «Отечественные записки» (1825, ч. 22, стр. 296-327 и ч. 23, стр. 103-115) и другие издания. Н. А. Полевой писал, что «Русская старина» есть «одно из приятных явлений словесности русской»: Корнилович и Сухоруков «выбрали предметы любопытные во всех отношениях и говорят об них не голосом крикливого патриотизма, но голосом пламенной любви к отечеству и рассудительного благоговения к обычаям предков». («Московский телеграф», 1825, ч. 6, № 23, стр. 284-294). Оба издателя получали лестные отзывы в письмах. Так, Корниловича восхищенно благодарил за альманах баснописец А. Е. Измайлов, Сухоруков получал одобрительные отзывы с Дона. Сотрудник его А. Кушнарев писал 28 февраля 1825 г.:

«Препровождаю при сем, любезнейший мой товарищ Василий Дмитриевич, 600 рублей ассигнациями на Русскую старину, имена пренумерантов написаны в письме Г; Судьи Хоперского Округа к какому-то С.-Петербургскому купцу или книгопродавцу, для твоего любопытства посылаю при сем в копии письмо и того судьи к Ивану Федоровичу Богдановичу, в коем он изъявляет доброжелательство всего Хоперского Округа к тебе. Кроме всего препровождаю еще 30 рублей на «Русскую старину», имена сих пренумерантов написаны моею рукою».

Весть об издании «Русской старины» взбудоражила и Пушкина. Едва узнав об этом в Михайловском, 4 декабря 1824 г., Пушкин писал брату Льву Сергеевичу: «Присылай мне Старину, это приятная новость» (Письмо к Л. С. и О. С. Пушкиным. См. Пушкин. Письма. Под ред. Б. Модзалевского, ГИЗ, 1926, т. I, стр. 103.)

«Славный малый и много обещает»,- отзывался он о Корниловиче. Пушкин знал его хорошо и читал его статью «Об увеселениях Российского двора при Петре!», напечатанную в альманахе Бестужева и Рылеева «Полярная Звезда на 1824 г» (См. письмо Пушкина № 72 и комментарий к нему Б. Модзалевского (стр. 301) в 1-м томе «Писем» Пушкина, 1926. Интересно отметить сходство взглядов Пушкина и Корниловича на вопрос расширения русского влияния в Азии, - ср. письмо Пушкина к брату 20 сентября 1820 г. и «Путешествие в Арзрум» и П. Е. Щеголев, «Декабристы», 1926, ГИЗ, стр. 324 и др. ).

Не дождавшись присылки альманаха «Русская старина», выходившего в 1825г. уже вторым изданием, Пушкин через два месяца снова писал брату: «Да пришлите же мне Старину и Талию. Господи помилуй, не допросишься!» (Письмо из Михайловского, датируемое концом февраля - началом марта 1825 г.).

После настоятельных просьб Пушкин получил, наконец, и прочел «Русскую старину». Печатая в 13 номере «Литературной газеты» за 1830 г. отрывок из III главы «Арапа Петра Великого»: «Ассамблея при Петре 1», Пушкин ссылался на «Русскую старину», как на источник, имея в виду, конечно, монографию Корниловича «Нравы русских при Петре Великом» (В эту работу вошли две прежние его статьи «Об увеселениях Русского двора при Петре I и «О первых балах в России» (напечатанные в альманахе «Полярная звезда» за 1824 и 1823 гг.), составившие вторую и третью части монографии. Вновь написаны были 1-я часть: «Частная жизнь императора Петра I» и 4-я «Частная жизнь русских при Петре I». Монография Корниловича явилась одним из источников, откуда черпал Пушкин исторические сведения (см. .П. В. Анненков, «Пушкин, Материалы для его биографии и оценки произведений», 1873, стр. 191). Об интересе Пушкина к работам Корниловича свидетельствует и запись в дневнике Б. М. Федорова 12 мая 1828 г. («А. С. Пушкин», изд журн. «Русский библиофил», 1911, стр. 35). А. О. Корнилович оказал также влияние на Пушкина, как автор предпосланного к поэме Рылеева «Войнаровский» «Жизнеописания Мазепы». См. сопоставление текстов «Полтавы» Пушкина и «Жизнеописания Мазепы» в статье В. В. Сиповского «Пушкин и Рылеев» - «Пушкин и его современники», вып. III, 1905, стр. 75-80.) . Но помимо Корниловича, по всей вероятности, прочел Пушкин в «Русской старине» и другую статью этого сборника, т. е, первую значительную историческую работу Сухорукова «Общежитие донских казаков в XVII и XVIII столетиях». Великого поэта, с исключительной любовью относившегося к проявлениям народного поэтического творчества, эта статья Сухорукова могла заинтересовать и привлечь внимание прежде всего представленными в ней фольклорными материалами: пословицами, преданиями, донскими песнями.

Таким образом, если возможность личного знакомства Пушкина с Сухоруковым до 1829 г. исключается (Сухоруков жил в Петербурге в то время, когда поэт находился в ссылке, и наоборот, когда Пушкин вернулся из ссылки в Петербург, то Сухоруков находился на Кавказе), есть основания полагать, что - задолго до встречи с Сухоруковым на Кавказе поэт был знаком уже с его работами.

Кроме того Пушкина объединяли с Сухоруковым общие знакомства и литературные и дружеские связи. Сухоруков, как и Пушкин, печатался на страницах «Соревнователя». Как известно, все статьи, печатавшиеся в «Соревнователе просвещения и благотворения», предварительно читались и баллотировались на общем собрании действительных членов Вольного общества любителей российской словесности, органом которого и являлся этот журнал, выходивший под редакцией Ф. Н. Глинки. Общество же было одним из тех периферийных органов Союза благоденствия, цель которых заключалась в вовлечении в круг передовых оппозиционных и радикальных политических интересов широких кругов дворянской общественности. Хотя имя Пушкина не числится в списках членов Общества любителей российской словесности, но связь его с членами этого общества и председателем Ф. Н. Глинкой, участие в печатном органе общества «Соревнователе» и факты использования в пропагандистских целях творчества Пушкина левым крылом этого вольного литературного объединения (Б. Меилах. Пушкин в литературных объединениях декабристов. «Красная новь», 1936, № 1, стр. 200-205. См также: предисловие к «полному собранию стихотворений Рылеева», издательство писателей в Ленинграде, ЛГР, 1934, стр. XXIII и статью А. Н. Шебунина, «Пушкин и общество Елизаветы» во временнике «Пушкин», изд. Академии наук СССР, 1936, стр. 53-90) с несомненностью доказывают причастность его к деятельности общества. Сухоруков же с декабря 1823 г. состоял сотрудником этого общества, а в 1824 г. был избран действительным его членом (См. X. И. П. «В. Сухоруков» в книге «Донцы XIX века», Новочеркасск, 1907, стр. 438; также «Заметки» И. С. Ульянова, Азово-Черноморское краев, арх. упр., ф. Сухорукова, д № 7).

Вообще характер и направление политических и литературных интересов Сухорукова и близость их к пушкинским легко были бы уяснены из рассмотрения связей и знакомства, которые заведены были Сухоруковым в период пребывания его в Петербурге с 1821 по 1825 г.

Прикосновенность Сухорукова к разработке малодоступных архивных дел привлекала к нему внимание читателей так же, как и к приятелю его Корниловичу, который, работая в архивах, сумел снять копии с секретных дел (см. Завалишин, «Записки декабриста», СПБ, стр. 212). Этим, очевидно, объясняются связи Сухорукова с А. Селивановским, Н. И. Гречем, Ф. В. Булгариным (В начале своей литературной деятельности в приятельских отношениях с Булгариным были, как известно, и Грибоедов, Рылеев, Бестужев, Кюхельбекер. В его «Северном архиве» с 1822 г. деятельно сотрудничал А. О. Корнилович и Булгарин прикидывался лучшим его другом и клялся в неизменной любви к нему, а потом за дружеские услуги Корниловича отплатил ему доносом, по которому Корнилович был 14 февраля 1827 г, снова заключен в Петропавловскую крепость. Политическое лицо Булгарина - доносчика III отделения и холопа Бенкендорфа - стало ясным в литературной общественности уже к 1825 г. В 1824 г. Пушки еще участвовал в «Литературных листах» Булгарина. С Булгариным и Гречем мог свести Сухорукова П. М. Строев, с 1814 по 1822 г. печатавшийся в «Сыне отечества» (до 1825 г. ред. Греч), а с 1823 по 1827 г.- в «Северном архиве» (с 1822 по 1824 г. ред. Булгарин, с 1825 г. - Булгарин и Греч). В 1823 г. в «Сыне отечества» сотрудничал и Сухоруков, а в октябрьской книжке булгаринского «Северного архива» было напечатано его «Краткое известие о городе Черкасске». 29 марта 1824 г. Ф. Булгарин писал Строеву: «Я люблю вас душевно и почитаю искренно. Вам я обязан прекрасною» статьею, но в миллион раз более знакомством В. Д. Сухорукова, с которым я искренно подружился. Что это за человек! Что за душа! Что за ум! Ангел и полно» (Н. Барсуков, «Жизнь и труды П. М. Строева», СПБ, 1878, стр. 110). А. Кушнарев писал Сухорукову из Новочеркасска 28 февраля 1825 г.: «45 рублей не оставь отдать Фаддею Венедиктовичу на журнал «Северный архив для генерал-майора Степана Евдокимовича Грекова, коему и адресовать в г. Новочеркасск, он не прислал весовых денег и мне скучно платить за них свои деньги .. Северная Пчела обворожила меня… Если угодно Фаддею Венедиктовичу, то для его Пчелы можно кое-что записать здесь в Черкасске. У нас иногда такие бывают происшествия, кои заслуживали бы всякого внимания; если тебе это понравится, то ты можешь уведомить сосем Ивана Федоровича (ген. Богдановича) и с позволен коего можно только приняться за сие дело» (Азово-Черн морское краев, арх. упр., ф. Сухорукова, д. № 2). Семен Аникеевич Селивановский, книгопродавец, издатель. Находился в деловом общении и переписке с Сухоруковым. В марте 1825 г. И. И. Пущин извещал Пушкина о желании Селивановского приобрести второе издание «Русалки», «Пленника» и «Фонтана» за 12 тысяч рублей. Селивановский был главным комиссионером, с кем Пушкин имея дело по журналу «Современник». Рылеев считал Селивановского «истинно почтенным человеком». В типографии С. Селивановского печатались «Думы» и «Войнаровский». Судя по показаниям декабриста В. И. Штейнгеля, «Рылеев спрашивал его, нельзя ли в Москве приобрести членов (тайного общества) между купечеством, но Штейнгель отвечал, что на московских купцов рассчитывать нельзя, так как среди них нет ни одного, которому можно было бы безопасно вверить тайну общества, что один только типограф Селивановский образованнее других, но что он и без привлечения его в общество содействует достижению его цели изданием книг, распространяющих свободные понятия» («Общественные движения в России в первой половине XIX столетия», т. I, СПБ 1905, стр. 306)) , известными Пушкину и входившими с ним в различного рода сношения.

В исторических своих занятиях Сухоруков также соприкасался со знакомыми Пушкину людьми. Н. М. Карамзин, сыгравший огромную роль в формировании исторических взглядов Пушкина, явился в известной мере учителем Сухорукова. Познакомившись с Сухоруковым в Петербурге, он указал ему на богатые запасы материалов по донской истории, хранившиеся в архивах коллегии иностранных дел, а Сухоруков (по утверждению «Донской газеты», №№ 1-3) сам доставил Карамзину из своего собрания часть материалов для XII тома «Истории Государства Российского». Высокая оценка научные и литературных достоинств «Истории Государства Российского», при критическом отношении к ее политической окраске, была присуща Пушкину и Сухорукову.

Павел Михайлович Строев (1796-1876), археолог, с 1826 г. член-корреспондент Академии Наук, а с 1841 г. адъюнкт и затем академик по отделению русского языка и словесности, состоял в комиссии печатания государственных грамот и договоров при Московском архиве коллегии иностранных дел (с 1816 по 1822 г.), занимался обследованием древних монастырских архивов и библиотек и описанием рукописей известного собирателя русских древностей гр. Ф.А.Толстого. Он интересовался вопросами донской истории, в 1816 г. собирался составлять историю войска Донского и написал рецензию на книгу «История о Донском войске» А. Попова (1814, «Сын отечества», август), а в работе Сухорукова по истории Дона оказывал ему ряд крупных услуг после того, как по докладу Сухорукова он был в 1823 г. допущен гр. Чернышевым к извлечению из архива иностранной коллегии дел о донских казаках. Позже, в тридцатых годах, после личного свидания с Сухоруковым в Новочеркасске в 1831 г., Строев возобновил с ним дружескую переписку.

...В собирании материалов для исторического описания войска Донского оказывал помощь Сухорукову и Алексей Федорович Малиновский. Начальник Московского архива коллегии иностранных дел, (Строев и А. Малиновский, таким образом, были сослуживцами Пушкина, который 14 ноября 1831 г. царские приказом был зачислен на службу в Коллегию иностранных дел для работы над историей Петра. В доме Малиновского бывал и друг Сухорукова А. О. Корнилович (см. А. Грумм-Гржимайло, «Декабрлст Корнилович», сборник «Декабристы и их время», 1932, стр. 328)) брат директора царскосельского лицея В. Ф. Малиновского, дядя одного из любимых лицейских друзей Пушкина, (Иван Васильевич Малиновский (1795-1873), сын В. Ф. Малиновского,- о нем см. Н. Гастфрейнд, Товарищи Пушкина по Александровскому лицею, т. Ill, стр 209-319)) он знал Александра Сергеевича, был дружен с его родителями, являлся подчас посредником в передаче поэту отцовской корреспонденции (См. «Пушкин по документам архива М. П. Погодина». «Литературное наследство», № 16-18, стр. 708. О Малиновских упоминает поэт в письме к Н. Н. Пушкиной, см. Пушкин. Письма, т. II, ред. Б. М. Модзалевского, Academia, стр. 99, т. Ill, стр. 80). Пушкин бывал в доме Малиновских. Жена А. Ф. Малиновского, Анна Петровна (урожденная Исленева), способствовала браку поэта с Н. Н. Гончаровой, у которой она была посаженой матерью (См. «Русский архив» 1881, кн. 1-я, стр. 497-8 и 1902, кн. 1-я, стр. 53. Дочь А. Ф. и А. П. Малиновских, Екатерина Алексеевна (с 1833-княгиня Долгорукова) ухаживала (вместе с кн. Вяземской) за Пушкиным в часы его предсмертных страданий. См. также письма Надежды Осиповны Пушкиной, журнал «Литературное наследство», № 16-18, стр. 775-6 и П. А. Вяземского, там же, стр 805).)

Знал поэт и третьего сотрудника Сухорукова по составлению истории Дона - К. Ф. Калайдовича (Константин Федорович Калайдович (1792-1832), археограф, историк и филолог, приятель М. П. Погодина. О Калайдовиче упоминание в письме Пушкина к Погодину (Пушкин. Письма, т. I, стр. 44, комментарий Б. Модзалевского, стр. 263).)

Наконец, в Обществе любителей российской словесности Сухоруков встречался с людьми, находившимися в дружеские отношениях с Пушкиным, идейно близкими ему: А, и Н. Бестужевыми, Ф. Глинкой, В. Кюхельбекером, Колошиным и др. В Обществе принимал деятельное участие и общий знакомец Пушкина и Сухорукова, действительный член общества с 30 декабря 1821 г., А. Корнилович, с которым Сухоруков поддерживал отношения и после 1825 г. (Ф. Шумков писал («А. О. Корнилович», «Русская Старина», 1878, октябрь, стр. 320) : «По прошествии почти пятилетней жизни в казематах, Корнилович был доставлен в Тифлис и зачислен в Ширванский пехотный полк, расположенный на Царских Колодцах, где тогда стояла донская № 3 батарея, в которой служил пишущий эти строки. В это же время, при возобновлении знакомства с сим последним, также возобновились сношения Корниловича и с известным донским писателем Сухоруковым, проживавшим тогда в Новочеркасске по возвращении из Финляндии»). Там же встречался Сухоруков и с К. Ф. Рылеевым. Отношения Рылеева и А. Бестужева к Сухорукову были настолько коротки, что они нашли возможным открыть ему тайну существования заговора и обсуждали с ним возможность вовлечения казачества в заговор.

По характеру идеализации тех сторон прошлой отечественной истории, которые связаны были с пробуждением национального самосознания, с проявлением демократических вольностей, с духом новгородского вечевого уклада, работы Сухорукова стояли в непосредственной близости к Рылееву с его либеральной интерпретацией исторических событий в поэмах и «Думах». Темы казачьей отваги и любви к отчизне касался не раз создатель «Смерти Ермака». Кстати, Сухоруков принял участие и в переговорах по поводу издания рылеевских «Дум» (1825) в типографии С. Селивановского, с примечаниями П. Строева. Во время печатания «Дум» произошла крупная ссора Строева с декабристом П. А. Мухановым, наблюдавшим по поручению Рылеева за изданием (см. Н. Барсуков, «Жизнь и труды П. М. Строева», СПБ, 1878, стр. 97-99). Конфликт был улажен благодаря вмешательству Сухорукова, который в письме от 27 января 1825 г. сообщал Строеву:

«По Вашему письму я вчера же был нарочно у Рылеева, вручил ему лично Вашу хартию и требовал ответа. Он обещал с нынешнею же почтою писать к Вам, и уверил меня, что дело, о котором Вы изволите к нему писать, он устроил уже как следует, поручив князю Оболенскому как самое издание Дум, так и хозяйственные по оному распоряжения. Рылеев весьма винит Муханова за сделанные Вам неприятности» (См. Письма В. Д. Сухорукова к П. М. Строеву, Сборник Областного войска Донского статистического комитета, вып. I, стр. 42. Здесь ошибочно вместо имени декабриста, члена московской управы тайного общества кн. Е. П. Оболенского, названо имя Одоевского, кн. Оболенский вскоре передал наблюдение за изданием «Дум» И. И. Пущину. В ответ на «хартию» Строева Рылеев писал ему: «Весьма сожалею, что Муханов Вас растревожил, поступки его действительно заслуживают порицания, и вы в праве на него негодовать тем более, что хорошо не знаете его; но по праву приязни с Мухановым и по личному моему уважению к вам, должен вам с откровенностью сказать, что оскорбительные личности насчет Муханова, которыми наполнено письмо ваше, обидны и мне. По той короткости, которую вы не могли не заметить между мною и им, вам вовсе не следовало бы так поспешно объявлять мне, и еще письменно, своего мнения насчет его поступков. Муханов истинно добрый и благородный человек - и вероятнее, какое-нибудь обоюдное недоразумение было всему причиною. Вот мое мнение: уверен, что имею дело с благородным человеком и для того пишу откровенно, чтобы ничто не осталось на сердце. Я был бы мерзавец, если бы мог хладнокровно прочитать письмо ваше. Я думаю, что вы уже виделись с Князем Евгением Петровичем Оболенским; я поручил ему, по случаю отъезда Муханова, принять на себя издание Дум и Войнаровского. В нем вы найдете человека с отличными свойствами души и с прекрасными правилами: он вас и без меня удовлетворил вероятно, если вы обращались к нему. Теперь я также пишу и к князю. Некоторые примечания ваши я уже имею здесь и душевно благодарю вас за них. Вы совершенно оправдали выбор наш. Прошу вас покорнейше сделать и ко вновь присланным мною Думам, такие же примечания, если цензура была милостива ко мне». (Барсуков, «Жизнь и труды Строева»).)

Вращаясь в передовых слоях петербургского культурного общества, Сухоруков постоянно находился в кругу тех литературных интересов, которые характерны для сверстников Пушкина, стоявших на позициях прогрессивного романтизма. Он внимательно следит за литературными событиями и лицами, за Пушкиным. Еще за два месяца до выхода в свет «Бахчисарайского фонтана» (10 марта 1824 г.) Сухоруков пишет из Петербурга в Москву в письме 4 января 1824 г. П. М. Строеву: «У нас вышла новая «Полярная звезда», от Вас ждем «Бахчисарайского фонтана», ждем с нетерпением; X и XI тома «Истории Российского Государства» также скоро выйдут».

Итак, встретившись в 1829 г. на Кавказе с Сухоруковым, Пушкин очень легко и быстро мог установить с ним близкие отношения: каждый из них был хорошо осведомлен о политическом лице и о творческой деятельности другого, у обоих были общие знакомые и друзья, наконец, связывали их и близкие общественные и литературные интересы. Так же, как поэт Пушкин с увлечением трудился на поприще истории, историку Сухорукову не чужды были поэтические замыслы. Автор стихотворного ответа на обращение графини Растопчиной «К Дону», (Текст этого приписываемого Сухорукову стихотворения сообщил (в «Русской старине», 1871, II и в «Сборнике обл. В. Д. статистического комитета», вып. 7) А. Карасев. В 30-х годах поэтесса графиня Растопчина (автор «Неравного брака»), побывав на Дону, в Аксайской станице, писала в стихотворении «К Дону»:
Ты ль это, Дон? Какой ничтожный!
Как мелок, как спокоен ты!
О сколь ошибочны и ложны,
Раскаты шумные молвы!
Тебя ли, Дон, не величали
Преданья, песни прежних дней,
Тебе ль отцы не повторяли
Приветов дедовских речей?
И что ж теперь? Ты в ложе узком
Безжизненным болотом спишь,
Ты дряхл, ты жил; ты в царстве русском,
Цветущем жизнью молодой,-
Противомыслен Дон седой...

В ответе на это стихотворение, Сухоруков, упрекая Растопчину за «неправедный позор», писал от имени Дона:
Меня вы славить не хотите,
Я дряхл и хил, вы говорите.
Не хил, не дряхл, а древен я,
Во времени мне нет преданья.
И вечность - летопись моя,
Я современник мирозданья!
И недвижим я с этих пор,
Как говорит мне ват укор,
О как я вольно разливался
Как часто грозно я шумел
Бессмертной славой русских дел
И, как они, не истощался!
Не я ль преграду протянул,
В своих волнах похоронил
И Русь святую возвеличил?
Не я ль преграду протянул
И безнадежно ограничил
Черкесской вольности разгул?
И вашу родину и вас
Спасал не я ли столько раз?
Я вам не нравлюсь не за то ли,
Что не даю моих я вод
На произвол мятежной воли,
Ветров и буйных непогод?
Что глубину мою, стремнины
Я позволяю преплывать
И вольные мои глубины
Ладьям ничтожным  промерять?
Пускай... быть может, для народа
Ношу я благо на волнах,
За что же мне своей свободой
Лишать нужду надежд и благ?
Вы говорите: «грязен я»,
Но вы, видали ль, как объята
Бывает искрами заката
Моя алмазная струя?
Не грязен я, а кроток, тих -
Лишиться жаль лучей златых,
Но вы, графиня... О, теперь
Для вас я буду лютый зверь,
Я вам отмщу за поруганье,
Когда, презрев грозу, мятеж,
Моих страстей негодованье,
Дерзнете стать на мой рубеж;
Для вас я тишину нарушу,
Хребет мой гордо вознесу
И поэтическую душу
Я мыслью грозной потрясу...

) он собирался писать исторический роман из донской старины и работу свою «Общежитие донских казаков в XVII и XVIII столетиях» облек в полубеллетристическую форму. «Вечера проводил я с умным и любезным Сухоруковым,- писал автор «Путешествия в Арзрум» (гл. V),-сходство наших занятий сближало нас».

Ряд политических и литературных тем, одинаково занимавших внимание Пушкина и Сухорукова, мог быть содержанием их бесед. Оба они могли иметь по многим вопросам согласные суждения.

Но сходство их исторических взглядов выражалось не только в стремлении почерпать из прошлого уроки для своих современников. Оно распространялось и на одинаковую оценку отдельных проявлений народного быта и культуры. Боевой, воинственный, неугомонный дух казачества был люб им обоим, суровая простота нравов нравилась не меньше. В подходе к историческому изучению обоим присуща была научная осторожность, критичность и та добросовестность, которую отмечал Пушкин в трудах Сухорукова; В 1835г. Пушкин и Сухоруков согласно осудили «Историю войска Донского» В. М. Броневского за ее монархически-благонамеренное политическое направление, за «недостаток фактов», неизученность источников, словом, недобросовестное отношение к работе историка. «Имели ли вы терпение прочитать, что написал Броневский о донских казаках?- писал Сухоруков Строеву в 1835 г. - Видно теперь всех родов литература обратилась в спекуляцию - и можно ли такими пакостями потчивать публику?»

В своем критическом разборе «Истории» Броневского Сухоруков порицал ее за «описания, недостойные автора, который стяжал себе уже известность в литературе. Отвергнув здравую критику, он бранит казаков с младенческим энтузиазмом, совершенно безотчетно, точно так, как во дни они ругали русские журналы Наполеона». Возмущение Сухоруков вызвано тем, что Броневский оправдывал жестокую политику российских государей по отношению к казачеству, обзывал казаков разбойниками за многочисленные мятежные выступления против царя, а примкнувших к восстанию против Годунова казаков ругал «строптивыми, предателями, изменниками, забывшими совесть и долг чести». (С точки зрения Сухорукова, борьба казаков против Годунова была, наоборот, достойным отпором правительственной системе угнетения казачества).

Тот же верноподданный «младенческий энтузиазм» в ругани Броневского отмечал и Пушкин в своем ответе на статью его об «Истории Пугачева» (Статья Броневского напечатана в «Сыне отечества», 1835, январь. Разбор Пушкиным этой статьи, под заглавием «Об истории Пугачевского бунта», помещен был в «Современнике», 1836, кн. 3-я) . В качестве образца пошлости рассуждений Броневского, Пушкин выписал его слова о «феномене» Пугачеве»:

«Емелька Пугачев бесспорно принадлежал к редким явлениям, к извергам, вне законов природы рожденным, ибо в естестве его не было и малейшей искры добра, того благого начала, той духовной части, которые разумное творение от бессмысленного животного отличают. История сего злодея может изумить порочного и вселить отвращение даже в самых разбойниках и убийцах. Она вместе с тем доказывает, как низко может падать человек и какою адскою злобою может быть переполнено его сердце. Если бы деяния Пугачева подвержены были малейшему сомнению, и я с радостью вырвал бы страницу сию из труда моего".

Пушкин писал по поводу этих, довольно верно отражавших правительственную точку зрения, слов: «Политические и нравоучительные размышления, коими Броневский украсил свое повествование, слабы и пошлы и не вознаграждают читателей за недостаток фактов, точных известий и ясного изложения происшествия».

Сухоруков упрекал В. М. Броневского за то, что он слишком доверчиво и некритически отнесся к материалам, найденным им у генерала Кирсанова и не использовал других необходимых источников: Показания, приведенные Броневским, замечал Пушкин, «сбивчивы, темны, а иногда и совершенно ложны». «Я не имел случая изучать историю Дона»,- писал поэт,- но, прочитав книгу Броневского, «я не нашел ничего нового, мне неизвестного; заметил некоторые ошибки, а в описании эпохи мне знакомой- непростительную опрометчивость».

Оба автора давали критику фактических ошибок Броневского. Пушкин отмечал искажение дат бунта раскольников в Яицком городке (1771, а у Броневского -1773) и прибытия Чернышева к Оренбургу и отмечал ряд ложных сведений, сообщенных автором «Истории войска Донского». «Г. Броневский, описав прибытие Бибикова в Казань, пишет, что в то время (в январе 1774) самозванец в Самаре и Пензе был принят народом с хлебом и солью. Самозванец,- замечает по этому поводу Пушкин,- в январе 1774 года находился под Оренбургом и разъезжал по окрестности оного. В Самаре он никогда не бывал, а Пензу взял уже после сожжения Казани». Затем Пушкин указывает на ряд других таких же ошибок. Аналогичные замечания делал и Сухоруков: Броневский, писал он, Ермака объявил уроженцем Кагалинской станицы, которой в действительности в пору рождения Ермака еще не было и т. д.

Наконец, оба рецензента Брсгневского могли противопоставить его легковесному экскурсу в донскую историю свои научные методы исторического исследования.

Указав подробно, «какие источники обязан был изучить тот, кто решился приступить» к Iсоставлению донской истории, Сухоруков писал: «Историк Донской должен на месте изучить дух народа и по остаткам настоящего судить о минувшем». «Я,- добавлял Сухоруков,- сам занимался около десяти лет историею моей родины, которая и теперь составляет любимый предмет дум моих». «Автору, посвятившему два года на составление ста шестидесяти восьми страничек,- писал о себе автор «Истории Пугачева»,- небрежение и легкомыслие были бы непростительны... Я прочел со вниманием все, что было напечатано о Пугачеве, и сверх того 18 толстых томов in folio разных рукописей, указов, донесений и проч. Я посетил места, где произошли главные события эпохи, мною описанной, поверял мертвые документы словами еще живых, но уже престарелых очевидцев и вновь поверяя их дряхлеющую память историческою критикою... Я не мог бы поместить все акты, из коих заимствовал свои сведения. Это составило бы более десяти томов...»

0

10

По словам И. С. Ульянова, Сухоруков был заранее уведомлен о предстоящем приезде Пушкина: «Сухоруков говорил также Хоперскому, что Паскевич был очень смущен известием о поездке в его армию Пушкина. После долгого раздумья призвал он Сухорукова и с заметным волнением объявил, что едет важный гость (Пушкин), а затем просил принять его и занимать как можно лучше. Пушкин заметно подчинился влиянию друга своего генерала Раевского, невидимому не совсем расположенного к Паскевичу» («Заметки по поводу материалов для биографии Сухорукова и пояснений г. Шумкова». Азово-Черноморское краев, а эх., упр., ф Сухорукова, д. № 7. Выше мы отмечали указание И. Ульянова на факт «использования» сухоруковского исторического описания военных действий в Азиатской Турции адъютантом Паскевича Н. Ушаковым. Такой факт был вполне возможен: все, написанное Сухоруковым и отобранное при его аресте Паскевичем, поступало в полную собственность штаба Паскевича и историческое описание (пусть даже доработанное Ушаковым по указаниям Паскевича) могло появиться под именем того, кто имел поручение Паскевича выпустить историю войны 1828-1829 гг. Если указание Ульянова справедливо, то материалы о взаимоотношениях поэта и донского историка дополняются свидетельством Сухорукова об участии Пушкина в перестрелке при р. Инджасу на вершине Саганлу. Сам Пушкин пишет в «Путешествии в Арзрум»: «Только успели мы отдохнуть и отобедать, как услышали ружейные выстрелы, Раевский послал осведомиться. Ему донесли, что турки завязали перестрелку на передовых наших пикетах. Я поехал с Семичевым посмотреть новую для меня картину. Мы встретили раненого казака: он сидел, шатаясь на седле, бледен и окровавлен. Два казака поддерживали его. «Много ли турков»,- спросил Семичев. «Свиньем валит, ваше благородие», отвечал один из них. Проехав ущелье, вдруг увидели мы на склонении противуположной горы до 200 казаков, выстроенных в лаву, и над ними около 500 турков. Казаки отступали медленно; турки наезжали с большой дерзостью, прицеливались в шагах 20-ти и выстрелив скакали назад. Их высокие чалмы, красивые долиманы и блестящий убор коней составляли резкую противоположность с синими мундирами и простою сбруей казаков. Человек пятнадцать наших было уже ранено. Подполковник Басов послал за подмогой. В это время сам он был ранен в ногу. Казаки было смешались. Но Басов опять сел на лошадь и остался при своей команде. Подкрепление подоспело». М. И. Пущин внес существенное дополнение в описание этого эпизода. Он рассказал о том, что поэт, услыхав выстрелы в цепи, вскочил на коня и исчез с глаз своих друзей. Семичев и Пущин отправились на поиски и увидели его скачущего с саблею на голо против турецких наездников. К счастью, приближение улан с Юзефовичем, прискакавшим на выручку, заставило турок удалиться. Сходный вариант этого рассказа дан и в «Истории военных действий в Азиатской Турции в 1828 и 1829 годах», вышедшей под именем Н. И. Ушакова, как автора. «Перестрелка 14 июня 1829 года,- читаем во 2-й части этой «Истории», стр. 303 (изд. в Варшаве, 1843),- замечательна потому, что в ней участвовал славный поэт наш А. С. Пушкин. Когда войска, совершив трудный переход, отдыхали в долине Инжасу, неприятель внезапно атаковал передовую цепь нашу. Поэт, в первый раз услышав около себя столь близкие звуки войны, не мог не уступить чувству энтузиазма. В поэтическом порыве он тотчас выскочил из ставки, сел на лошадь и мгновенно очутился на аванпостах. Опытный майор Семичев, посланный генералом Раевским вслед за поэтом, едва не настигнул его и вывел насильно из передовой цепи казаков в ту минуту, когда Пушкин, одушевленный отвагою, столь свойственною новобранцу-воину, схватив пику после одного из убитых казаков, устремился против неприятельских всадников. Можно поверить, что донцы наши были чрезвычайно изумлены, увидев перед собою незнакомого героя в круглой шляпе и в бурке. Это был первый и последний военный дебют любимца муз на Кавказе». И. Ульянов в неопубликованных «Заметках по поводу материалов для биографии Сухорукова» (Азово-Черноморское краев, арх. упр., ф. Сухорукова, д. № 7) говорит, что, делясь с Ф. П. Хоперским своими впечатлениями о пребывании Пушкина на Кавказе, Сухоруков рассказал ему о том, как „при начатии одного сражения Пушкин в своем костюме и круглой пуховой шляпе вскочил на казачью лошадь и с пикой в руках замешался между казаками. Паскевич заметил рыцаря и велел силою вывести из огня». (Ироническое наименование поэта «рыцарем» и версию о заботливом Паскевиче надо, очевидно, отнести за счет И. Ульянова).)

Причины внезапной поездки Пушкина на Кавказ, вызвавшей столь серьезную тревогу начальства, бесспорно, не могут быть объяснены одним лишь неудачным поворотом в личных взаимоотношениях поэта с родителями своей будущей жены или желанием повидать брата. Ряд данных убеждает нас, что поездка Пушкина была связана с творческими замыслами X главы «Онегина», живой свидетельский материал для которой поэт мог собрать у сосланных на Кавказ декабристов.

Уже в Новочеркасске Пушкин встретился с графом Владимиром Алексеевичем Мусиным-Пушкиным, членом Северного общества, поплатившимся за революционное прошлое переводом в армию. Как раз в 1829 г., переведенный по приказу начальства из Петровского в Тифлисский полк, он ехал к месту своей новой службы. «Я сердечно,- говорит Пушкин (в «Путешествии в Арзрум»),- ему обрадовался и мы согласились путешествовать вместе». Без малого месяц, вплоть до самого Тифлиса, Пушкин ехал со своим спутником, который, кстати сказать, был также знаком с Сухоруковым и находился с ним в переписке (См. «Донской вестник», 24 ноября 1869, № 46. (Ср. также 1869, № 20 и 1867, № 17).). Многие из служивших в то время на Кавказе бывших заговорщиков были старыми знакомыми Пушкина, «Многие из старых моих приятелей окружили меня»,- писал он. Однако, в «Путешествии в Арзрум» он называл далеко не все имена встреченных им на Кавказе декабристов, отметив лишь. H. Раевского, Мих. Пущина, И. Г, Бурцева, В. Д. Вальховского, B. Мусина-Пушкина, Н. Н. Семичева, П. П. Коновницына (Имя Коновницына, скрытое под литерой К., названо Пушкиным в V главе «Путешествия в Арзрум».)

Нельзя не согласиться с допущением С. Гессена (в статье «Источники X главы Евгения Онегина», сб. «Декабристы и их время», М., 1932), что этим списком не исчерпаны все встречи Пушкина с людьми, причастными к декабризму: «иные встречи вовсе были утаены поэтом» из соображений конспирации, как утаены, напр., 1 свидания с гр. 3. Г. Чернышевым, о которых рассказал потом кавказский знакомый Пушкина М. В. Юзефович («Русский архив», 1880, т. Ill, стр. 444), как не названы и встречи с Л. С. Пушкиным.

Но есть имя, которое упускает из виду и C. Гессен, несмотря на то, что оно названо автором «Путешествия в Арзрум». Это имя В. Д. Сухорукова,

Пушкин сам не только засвидетельствовал свою встречу с ним в Арзруме, «в сераскировом дворце», но и рассказал о содержании бесед с ним. Оба собеседника не могли не коснуться интересовавших их литературных вопросов и естественно, что разговор перешел на обсуждение тех препятствий, которые созданы были правительством для продолжения работ Сухорукова в области исследования истории донского казачества. Пушкин впервые подробно познакомился с фактами расправы, произведенной Чернышевым, лишившим Сухорукова возможности заниматься любимым делом. Рассказ произвел на поэта неотразимое впечатление и вызвал живое участие в судьбе ссыльного историка. В "Путешествии в Арзрум" со свойственной ему лаконической скупостью на слова Пушкин записал: «не говорил мне о своих литературных предположениях, о своих исторических изысканиях, некогда начатых им с такой ревностью и удачей. Ограниченность его желаний и требований поистине трогательна. Жаль, если они не будут исполнены».

Справедливость сетований Сухорукова настолько глубоко взволновала Пушкина, что он и спустя два года горячо ратовал за него пред начальством.

Об остроте же непосредственных впечатлений от рассказа Сухорукова говорит в своих воспоминаниях М. В. Юзефович: «Надо было видеть нежное участие, какое он (Пушкин) оказывал донцу Сухорукову, умному, образованному и чрезвычайно скромному литературному собрату, который имел несчастие возбудить против себя гонение тогдашнего военного министра Чернышева, по подозрению в какой-то интриге, по делу о преобразовании войска Донского. У него, между прочими преследованиями, отняты были все выписки, относившиеся к истории Дона, собранные им в то время, когда он рылся в архивах, по поручению Карамзина. Пушкин, узнав об этом, чуть не плакал и все думал, как бы, по возвращении в Петербург, выхлопотать Сухорукову эти документы. Но не таков был Чернышев: он в том же году доканал окончательно свою жертву».

В расправе с прежним адъютантом Чернышева сыграл роль другой его адъютант - Н. А. Бутурлин, который (почти одновременно с Пушкиным) спешил в кавказскую армию в надежде на дешевые лавры. «В Гергерах встретил я Бутурлина,- писал Пушкин в «Путешествии в Арзрум» - ... Бутурлин путешествовал со всевозможными прихотями... Мы положили путешествовать вместе». Но поэт не пожелал следовать этому решению, путешествие с доносчиком «рыжим Бутурлиным» могло бы помешать его дружескому общению с декабристами. Известно, что Бутурлин посылал в Петербург доносы на то, что на Кавказе декабристы, в обход дисциплины, пользуются большой свободой и разными послаблениями (См. М. Нечкина. О Пушкине, декабристах и их общих друзьях, «Каторга и ссылка», 1930, кн. 4-я, стр. 37.) Вскоре после приезда Бутурлина, замечает Вейденбаум («Декабристы на Кавказе», «Русская старина», 1903, июнь),- у Сухорукова,: по распоряжению из Петербурга, был произведен обыск...»

По всей вероятности, мысль о необходимости вмешаться в дело Сухорукова возникла тогда; же в сознании Пушкина. Он просил Сухорукова дать ему точные необходимые сведения о нем. Помимо того, Пушкин мог слышать подробности дела Сухорукова и из других источников, в Новочеркасске, где, по рассказу М. И. Пущина (Л. Майков, «Пушкин», СПБ, 1899), он встречался с наказным атаманом (Вересаев в своей книге «Пушкин в жизни», цитируя Пущина, приписывает к словам «наказного атамана» фамилию Иловайского, которой Пущин не называет (см. Л. Майков, «Из заметок о Пушкине», «Русский вестник», 1893, сент., стр. 166 и Л. Майков, «Пушкин», 1899, стр. 394). Приписка эта обнаруживает неосведомленность Вересаева: в 1829 г. атаманом был не Иловайский, а Кутейников). По свидетельству В. Якушкина («О Пушкине», 1899, стр. 176), в бумагах Пушкина находилась записка, писанная чужой рукой, может быть, самого Сухорукова. (Якушкин делает ошибочное предположение, что Пушкину не пришлось устроить дело Сухорукова потому, что ему нельзя было даже и начать ходатайство из боязни гнева Чернышева, который в 1830 г. вызвал Сухорукова из штаба Паскёвича.- Датировка записки Пушкина вызвала ряд разногласий в пушкиноведении).

Из этой записки Пушкин почерпнул нужный ему фактический материал, когда через год-два после возвращения с Кавказа решил вступиться за Сухорукова. В 1831 г. (через несколько месяцев после женитьбы на Наталье Николаевне) он подал в III отделение канцелярии его величества официальную записку, имевшую целью помочь Сухорукову получить копии с отнятых у него исторических документов. Любопытно, что Пушкин, знавший А. И. Чернышева и непосредственно с ним общавшийся, решил, на этот раз обойти прямого виновника ссылки Сухорукова, надеясь, очевидно, либо на помощь Бенкендорфа, либо на то, что Бенкендорф доложит просьбу Пушкина непосредственно царю.

Составленная в очень осторожных выражениях, с умолчанием имени опального «бывшего атамана» (Денисова) и взаимоотношений Сухорукова с Иловайским, записка Пушкина явно стремится преуменьшить вину Сухорукова. Пушкин старается объяснить столкновения с Чернышевым молодостью Сухорукова и сложностью возложенных на него поручений, стараясь затушевать причастность Сухорукова к делу декабристов. Как и всегда «милость к падшим призывая», Пушкин здесь оказался верен желанию помочь своим единомышленникам, пострадавшим в деле 14 декабря; он был одушевлен тем порывом убедить правительство в необходимости смягчить участь декабристов, который неоднократно проявлялся в общественной и литературной его практике.

Вот содержание «записки» Пушкина:

«Сотник Сухоруков воспитывался в Харьковском университете. В 1820 году бывший атаман употребил его по своим делам как человека сведущего и смышленого. В то же время граф Чернышев, имея нужду в амошнем уроженце, призывал его в свою канцелярию. Будучи еще очень молод и находясь в таком затруднительном положении, Сухоруков мог подать повод к неудовольствию графа. В последствии времени литературные занятия сблизили его с Корниловичем, с которым в 1825 году издал он ученую книгу под заглавием Русская Старина. Сухоруков был замешан в деле о заговоре, но следственная комиссия оправдала его, оставя в подозрении. Будучи потом откомандирован в Кавказский корпус, Сухоруков был употреблен графом Паскевичем.

Сухоруков имеет отличные дарования и сведения. Доказательством тому служит то, что все бывшие начальники принуждены были употреблять его, даже не доброжелательствуя ему. С 1821 года предпринял он труд важный не только для России, но и для всего ученого света,

Сухоруков имел некогда поручение от комитета, учрежденного для устройства войска Донского, составить историю донских казаков. Для сего Сухоруков пересмотрел все архивы присутственных мест и станиц Донской земли, также архивы: Азовской, Царицынской, Астраханской, наконец и Московской. Выписанные им исторические акты заключают более пяти тысяч листов, кроме того Сухоруков приобрел множество разных летописей, повестей, поэм и проз, объемлящих историю донских казаков. Все сии драгоценные материалы вместе со статьями, им уже составленными, Сухоруков должен был по приказанию [начальства] генерал-майора Богдановича, уезжая в армию в 1826 году, передать [двум есаулам] в другие руки, и теперь они едва ли не растеряны.

Имея слабое здоровье, склонность к ученым трудам и малое, но достаточное для него состояние (тысячу рублей годового дохода), Сухоруков сказывал мне, что единственное желание его было бы получить дозволение хотя [переписать] взять копию с приобретенных им исторических материалов, на которые употребил он пять лет времени, и потом на свободе заняться составлением истории донских казаков, которую надеялся он посвятить его императорскому высочеству великому князю наследнику».

Подача записки о Сухорукове, находившемся в тяжелой опале, поднадзорном и ссыльном, была актом политической смелости Пушкина.

По существу записка содержала в себе протест против расправы лад личностью даровитого человека, лишенного элементарных гражданских прав. В обстановке николаевской реакции каждый такой протест, в какой бы завуалированной и мягкой форме он ни был выражен, ставил Пушкина под угрозу определенного начальственного «внушения» или выговора. Так вышло и на этот раз.

Прочитав записку Пушкина, Бенкендорф запросил Чернышева и, по получении от него ответа, написал Пушкину 29 августа 1831 г. «наставительное» письмо, дававшее понять «дерзость» не только жалобы Сухорукова, но и ходатайства о нем поэта:

«Милостивый государь

Александр Сергеевич!

Я сообщил г. генерал-адъютанту графу Чернышеву доставленную мне Вами, Милостивый государь, записку о Сотнике Сухорукове, изъявившем желание получить копии с выписанных им в Архивах материалов для составления истории войска Донского, которые он, уезжая в 1826 году в Армию, должен был по приказанию генерала Богдановича передать в чужие руки, равно как и множество приобретенных им древних летописей, повестей и поэм, относящихся к сему войску.

Граф Чернышев отвечал мне на сие, что акты, о коих упоминает Сотник Сухорукое, никогда не были его собственностью, ибо они собраны им из архивов войска и из других источников, по приказанию и направлению его, графа Чернышева, что акты сии, как принадлежность к делам Комитета об устройстве войска Донского, никак не могли утратиться, но должны быть в виду начальства, и что, наконец, он находит со стороны Сотника Сухорукова не только неосновательным, но даже дерзким обременять правительство требованием того, что ему не принадлежало и принадлежать не может.

Считая долгом уведомить о сем Вас, Милостивый государь, честь имею быть с совершенным почтением и истинною преданностью, Милостивый государь, покорнейший слуга А. Бенкендорф.

№ 4426

29 августа 183! г.

«Его высокоблагородию А. С. Пушкину».

(См. Переписка Пушкина, издание Академии наук, под ред. и с примеч. В. И. Саитова, т. II, СПБ, стр. 312-313).

Если непосредственного удовлетворения своей просьбы Пушкину не удалось добиться, то все же вскоре (через 21/2 месяца) он мог от общих знакомых узнать о некотором облегчении участи Сухорукова. отправленного из Финляндии на Дон. Правда, этой перемене в судьбе опального сотника не суждено было укрепиться на долгое время: в 1834 г. он отправился в новую ссылку. Он, как и Пушкин, мог сказать о себе:
... Злобно мной играет счастье;
Давно без крова я ношусь,
Куда подует самовластье.
Уснув, не знаю, где проснусь.
Всегда гоним, теперь в изгнанье
Влачу закованные дни...

Пушкин снова вспомнил о Сухорукове, когда вплотную подошел к осуществлению своего замысла создать собственный печатный орган, который мог бы явиться средством борьбы с булгаринской братией. Мысль об основании подобного журнала или газеты зародилась у Пушкина давно, в письмах она начинает мелькать с 1825 г. «Неужто,- пишет он Вяземскому в 1830г.,- Булгарину отдали монополию политических новостей? Неужто кроме Северной Пчелы ни один журнал не смеет у нас объявить, что в Москве было землетрясение, и что камера депутатов закрыта до сентября? Неужто нельзя выхлопотать этого дозволения?» В мае - июле 1831 г. он просит (сначала у М. Я. фон-Фока, потом у А. X. Бенкендорфа) позволения издавать газету. На этот раз, однако, разрешения не было дано.

Но в начале июня 1832 г. Пушкин получил предварительное разрешение на издание газеты. Уже 3 июня этого года кн. П. А. Вяземский писал И. И. Дмитриеву из Петербурга, что в «литературном мире, за исключением обещанного позволения, данного Пушкину, издавать газету и с политическими известиями, нет ничего нового». («Русский архив», 1868, стр. 619), а 11 июля Пушкин сообщал И. В. Киреевскому, что ему «разрешили на днях политическую и литературную газету», и просил Киреевского, Н. М. Языкова и других в ней сотрудничать. То же Пушкин писал и М. П. Погодину в тот же день: «знаете ли Вы, что Государь разрешил мне политическую газету? Дело важное, ибо монополия Греча и Булгарина пала» (Название газеты точно не было известно, современники называют ее по-разному: «Вестник», «Современник», чаще - «Дневник». Н. А. Муханов записывает в своем дневнике 29 июня 1832 г.: „Пушкин будет издавать газету (Блудов выпросил у Государя на сие позволение) под заглавием Вестник, газета политическая и литературная; будет давать самые скорые сведения из министерства внутренних дел» («Русский архив», 1879, кн. 1-я, стр. 655). Известие о пушкинской литературно-политической газете сразу распространилось в литературно-общественных кругах. 29 июля об этом сообщила «Молва» (№ 61, стр. 243), а 16 августа, повторяя то же известие, писала: «Итак монополия гг, Булгарина и Греча, ко благу русской словесности - пала!» Н. М. Языков писал брату Александру Михайловичу 28 июня: «Пушкин хочет издавать политическую газету. Говорят, что государь велел Нессельроде доставлять ему известия» («Русская старина», 1903, № 3, стр. 531). Из других записей дневника Н. А, Муханова видно, что 4, 5 и 7 июля 1832 г. происходили оживленные разговоры о газете между Пушкиным, Плетневым, Н. А. Мухановым, гр. А. П. Толстым, С. С. Уваровым и др. Так, под 5 июля записано: «Пришел Александр Пушкин. Говорили долго о газете его. Он издавать ее намерен с сентября или октября; но вряд ли поспеет. Нет еще сотрудника. Я много ожидаю добра от сего журнала». Друг М. Н. Погодина, начальник отделения Азиатского департамента Министерства иностранных дел, впоследствии сенатор Н. И. Любимов, 9 июля писал Погодину. «Верно слышали Вы о предположении Пушкина - издавать ежедневную газету. От души желаю всякого успеха: Авось тогда несколько поумолкнут Полевые, Булгарины, Гречи и вся нечистая и не русская их братия. Пора зажать рот мерзавцам! «Конец концов! ведь мы не ослы!» (из Хаджи-Бабы). Говорят, что издание сей газеты еще секрет, но дело решенное. Вы не будете Погодин, если не будете с своей стороны помогать столь доброму подвигу, во славу и пользу России предпринимаемому» («Литературное наследство», № 16-18, стр. 713-714). В поисках издательской базы Пушкин вступил в переговоры с Гречем, приглашая его стать соиздателем будущей газеты, но переговоры кончились неудачей. 16 сентября Пушкин выдал Н. И. Тарасенко-Отрешкову доверенность на ведение дел по газете (напечатана в книге «Рукою Пушкина», 1935, стр. 761-2). В начале сентября был составлен пробный номер газеты «Дневник» (См. П. В. Анненков, Воспоминания и критические очерки, отд. 3, СПБ, стр. 259 и Пушкин, «Письма, изд. Academia, т. Ill, стр. 495- 498). Тем не менее организация финансовой и издательской части не налаживалась. «Пушкина газета с большими замыслами выдается,- писал 29 июля тому же Погодину С. Т. Акса - на успех никто не надеется, он еще не нашел свое ни хозяина по финансовой части, ни водовозной лошадки: всех бодкует» 21 октября А. Н. Мордвинов писал Пушкину: „На письмо ваше ко мне спешу Вас, Милостивый государь, уведомить что я представил Г. Генерал-Адъютанту Бенкендорфу полученные мною от Вас образцы Вашего журнала; и сколько известно мне, Его высокопревосходительство располагал представить оные Государю Императору по возвращении своем из Ревельской губернии. До воспоследования же Высочайшего по сему предмету разрешения, не полагаю я благонадежным для вас приступить к каким-либо распоряжениям». Наконец, 1 декабря 1832 г. чиновник III отделения Б. А Врасский сообщал Погодину, что «Пушкин будет издавать журнал Дневник, наконец, кажется это уже наладилось» Но это было уже запоздалое сообщение, ибо на другой день (2 декабря) Пушкин писал П. В. Нащокину: «Мой журнал остановился, потому, что долго не приходило разрешение. Нынешний год он издаваться не будет». Но газета не появилась в свет и в следующем году. «Соглашение Пушкина с Тарасенко-Отрешковым лишало Пушкина самостоятельности в будущем издании, материальные выгоды от последнего, при отсутствии основного капитала и необходимости конкурировать с «Северной Пчелой», оказались также не очень значительными и вовсе не компенсировались двусмысленным положением официального журналиста на которое обрекал себя Пушкин в случае напоминании об осуществлении необдуманно взятых им на себя в 1831 г. идеологических обязательств («приблизить к правительству людей полезных»), исполнить которые в условиях 1832-1833 гг он уже не мог и не хотел. Поэтому, воспользовавшись тем, что выпуск «Дневника» приходилось отсрочить до начала нового года, Пушкин от издания газеты решил отказаться». (Сочинения Пушкина, изд. «Красной нивы, том VI вып. 12, стр. 126). Вопрос о неосуществившейся газете 1831-1832 гг. подробно освещен в статьях: 1) Н. К. Пиксанов, Несостоявшаяся газета Пушкина «Дневник... Пушкин и его современники, вып. V, стр, 60- /4; 2) «Путеводитель по Пушкину», Полное собрание сочинении Пушкина! изд. «Красной нивы». 1931, т. VI, стр. 126; 3Пушкин, Письма, т. III, изд. «Academia», комментарии Б. Л. Модзалевского стр. 487-500.)

Слухи об издании газеты Пушкиным дошли и до Сухорукова, жившего тогда в Новочеркасске и занимавшего должность управляющего имением Картушиных.

В письме, относящемся к началу октября 1832 г. (Датируется по содержанию. Письмо, приведенное нами в выдержках, хранится в Азово-Черноморском краев, арх.упр., Сухорукова) , П. М. Строев сообщал ряд новостей В. Д. Сухорукову:

«Почтеннейший друг, Василий Дмитриевич!.. В Московском Университете - вместо князя «Голицына, уехавшего за границу - зачем - не знаю, правит должность Голохвостов, сделавший из него казарму и исключивший в 4 месяца 300 человек - оскорбивший всех профессоров. Бедные, бесприютные студенты наполнили собою все каналы, по коим выходит молодое поколение в люди, и в Академии было подано сего года до 500 прошений... Что вы делаете? Совсем ли променяли перо на заступ - пишите ли - зачем не пришлете мне ничего? зачем не исполните прекрасного намерения начертать картины разновременного быту Дона! Ужли охладели??? У меня есть кипа Телескопов («Телескоп»- журнал Н. И. Надеждина, издававшийся с 1831 по 1836 г. В октябре 1831 г. Надеждин писал М. Погодину: «Извести, что говорят о Телескопе. Каково общее мнение? Чем довольны? Чего требуют? Особенно повыспроси Пушкина и Жуковского») . Молвы, да куда послать и как адресовать - уведомьте обстоятельно, а то вы не писали ни разу... A propos - и у нас есть новости... Пушкин в Москве (Пушкин приехал в Москву 21 сентября 1832 г. и пробыл в ней до 10 октября. (Поэтому цитируемое письмо Л. М. Строева датируется началом октября). В Москве Пушкин вербовал сотрудников для газеты. Здесь,- пишет он жене,- «голова шла кругом при мысли о газете» (Пушкин, Письма, изд, Academia, т. Ill, письмо № 513). С. П. Шевырев писал в октябре из Москвы С. А. Соболевскому. «Пушкин здесь. Приехал вербовать сотрудников для политической литературной газеты, которую будет издавать с нового года» (Литературное наследство, № 16-18, стр. 750)) - не хотите ли что писать ему? Он получил дозволение издавать газету Современник, где будут: политика, литература, промышленность. Полевой (Николай Алексеевич Полевой (1796-1846), писатель, журналист, редактор издатель «Московского телеграфа») и Греч рвут и мечут - а Пушкин продает право свое!!! Живет по-прежнему - разыгрывает роль человека политической важности. | Дети, дети! - У нас скверное время, скверные мысли и скверный урожай. Есть слухи, что Министр финансов просится в отставку по неудовольствиям с Министром военным. Сила солому ломит.

Полевой доселе не издал Истории ничего более 3 тома... Он совершенно предан системе Ф. Б (улгарина), который с плачем и горем жалуется на неблагодарность публики, что его забыли.

Что Ваши отношения служебные??? Подали в отставку - почему нет... Вышла брошюра Андрей Безыменной (Книга, которую посылал Строев Сухорукову,- «Андрей Безыменный», старинная повесть, СПБ, в типографии отделения собств. Е. И, В. Канцелярии, 1832, вышла без имени автора. Автором ее был декабрист А. О. Корнилович. Книга эта имелась и в библиотеке Пушкина (см. Б. Модзалевский, «Библиотека Пушкина», «Литературное наследство», № 16-18, стр. 1000), )ее получите - говорят, писана издателем Русской старины».

Если Сухоруков, живя вдалеке от столичного общества, имел возможность получать от своих друзей вести о Пушкине, то из письма Пушкина от 14 марта 1836 г. мы узнаем, что поэт, интересуясь судьбой Сухорукова, «не редко получал известия» о нем. Таким образом, каждый из них не терял другого из поля зрения.

В 1835 г. Пушкиным снова овладевает, старая мечта о собственном периодическом издании. Отсутствие серьезного и честного прогрессивного издания, в котором можно было бы печататься побуждает поэта к этому предприятию.

В письме к Бенкендорфу от 31 декабря 1835 г. Пушкин просил разрешить ему издавать ежегодно четыре тома статей «на подобие английских трехмесячных «Reviews». Проситель оправдывал свои намерения исключительно денежными соображе-ниями. Эти соображения играли в известной мере тактическую роль, что видно хотя бы из того, как отнесся Пушкин осенью того же года к возможности выгодно отказаться от своей затеи, «Я принужден был приняться за журнал,- сообщает он П. В. Нащокину. - Не ведаю, как еще пойдет. Смирдин уже предлагает мне 15 тысяч, чтобы я от своего предприятия отступился и стал бы снова сотрудником его «Библиотеки». Но хотя это было бы и выгодно, но не могу на то согласиться, Сенковский такая бестия, а Смирдин такая дура, что с ними связываться невозможно…»

14 января царь дал разрешение на издание журнала «Современник», (Об этом Бенкендорф известил министра народного просвещения Уварова. См, также письмо А. А. Краевского к Погодину, «Литературное наследство», № 16-18, стр. 716) и для Пушкина началась полоса подыскивания сотрудников и хлопот о цензурном разрешении предназначенных к на-печатанию произведений, В этой издательской толчее не забывает он о донском опальном историке. Полный стремления собрать в своем журнале наиболее честных, свободомыслящих и талантливых работников пера, он решает пригласить к участию и В. Д, Сухорукова.

За 17 дней до получения цензурного разрешения на выпуск первого номера «Современника» Пушкин писал Сухорукову:

«Любезнейший Василий Дмитриевич.

Пишу к вам в комнате вашего соотечественника, милого молодого человека, от которого не редко получаю об вас известия. Сейчас сказал он мне, что вы женились (В 1836 г. в Пятигорске Сухоруков женился на дочери статского советника О. В. Швецовой и имел от брака трех дочерей). Поздравляю вас от всего сердца, желаю вам щастия, которое вы заслуживаете по всем отношениям. Заочно кланяюсь Ольге Васильевне и жалею, что не могу высказать ей все, что про вас думаю, и все, что знаю прекрасного.

Писал ли я вам после нашего разлучения в Арзрумском дворце? Кажется, что не писал, простите моему всегдашнему недосугу и не причисляйте мою леность к чему-нибудь иному. Теперь поговорим о деле. Вы знаете, что я сделался журналистом (это напоминает мне, что я не послал вам Современника: извините,- постараюсь загладить мою вину) (Если датировка письма (напечатанного А Карасевым в «Историческом вестнике», 1899, V и, в переписке Пушкина, под ред. Саитова) верна, то речь здесь идет, вероятно, не о самом журнале (который ко времени написания письма еще не вышел), а о билете на получение «Современника». )Итак сделавшись собратом Булгарину и Полевому обращаюся к вам с удивительным бесстыдством, и прошу у вас статей. В самом деле, пришлите-ка мне что-нибудь из ваших дельных, добросовестных, любопытных произведений. В соседстве Бештау и Эльбруса живут и досуг и вдохновение. Между тем и о цене (денежной) не худо поговорить. За лист печатный я плачу по 200 рублей. Не войдем ли мы и в торговые сношения?

Простите; весь ваш А. П.

14 марта 1836, СПБ».

Этим письмом завершаются дошедшие до нас сведения, характеризующие взаимоотношения Пушкина и Сухорукова. Сухоруков получил письмо в ссылке на Кавказе как раз в тот период, когда снова занялся исторической работой, через доверенных людей раздобывая ставшие для него запретными материалы по истории Дона. Письмо 12 февраля 1835 г., посланное им из Ставрополя Строеву, проливает, нам кажется, свет и на личность того молодого человека, соотечественника Сухорукова, о котором пишет Пушкин (Мы имеем в виду Сербинова. В доме Сербиновых (в Новочеркасске) - по свидетельству С. Соболева («Донской вестник», 1868, № 3) - останавливался в 1829 г, Пушкин на обратном пути из Арзрума. Бывал тогда в Петербурге и другой соотечественник Сухорукова, участвовавший в переработке «Исторического описания Земли войска Донского», Василий Михайлович Пудавов, выехавший в апреле 1835 г. с Дона в Петербург. В письме, посланном с ним, М. Г. Кучеров рекомендовал его П. М. Строеву: «Это тот самый «Скалозуб», которого статья против Броневского напечатана была в прошлом году в Сыне Отечества. Он страстный почитатель отечественной старины и ревнитель о славе родины нашей, которую так черно описал г. Броневский... Г. Пуда BOB расскажет вам, где теперь В. Д. Сухоруков и что поделывает; да дает бог ему силу и крепость постыдить помрачителя славы нашей г. Броневского». Имя «молодого человека», являвшегося посредником между Сухоруковым и его петербургскими друзьями, могло быть не названо в письме Пушкина из осторожности. А. Карасев («Исторический вестник», 1899, V, 139) полагал, что этим «молодым человеком» мог быть Ф. И. Шумков.)

«Не откажите, сделайте милость, сообщить мне те дополнительные извлечения из московского архива, кои сделаны Вами в 1826 году, равным образом и те новые открытия, какие сделаны Вами при разборе - монастырских книгохранилищ, разумеется о том, что относится к истории донской. Такого рода услугу я буду ценить, как отраду в жизни. Не откажите, почтеннейший Павел Михайлович. Податель сего письма, добрый мой приятель и земляк, г. Сербинов имеет средства доставить ко мне верным образом всякую ученую драгоценность, хотя бы это был целый тюк бумаг, а потому покорнейше прошу Вас, если захотите обязать меня сообщением прошлых выписок, вручить их сему молодому человеку, которого не лишите Вашего доброго внимания: он очень дельный молодой человек, с похвальными наклонностями. Я теперь на Кавказе вот уже полгода, для царской службы».

Однако, выступать в печати открыто, от своего имени и без особого разрешения начальства Сухоруков уже не решался (вспомним выраженное им в августе 1835 г. нежелание печатать рецензию на «Историю войска Донского» Броневского), поэтому, очевидно, и не принял сразу предложения Пушкина. В 1837 же году он уже не мог этого сделать, так как после смерти Пушкина историко-критические работы не принимались в «Современнике» (См. «Литературное наследство», № 16-19, стр. 722- 723. Общая характеристика «Современника» дана в статье Д. Максимова, «Современник» Пушкина (1836-1837) в приложении к книге В. Евгеньева-Максимова, «Современник в 40-50 годах», Ленинград, 1934.)

В первом же вышедшем в свет номере «Современника» на страницах напечатанного в нем «Путешествия в Арзрум» Сухоруков мог найти благожелательное упоминание своего имени и сожаление о том, что скромные его желания продолжать любимую работу не могут быть исполнены (Упоминание о Сухорукове в «Путешествии в Арзрум» является одним из аргументов, которыми доказывается написание «Путешествия» не в 1835 г., а раньше. Очевидно, это упоминание явилось записью в кавказском путевом дневнике поэта. Она могла быть сделана Пушкиным до последовавшего за его ходатайством о Сухорукове ответа Бенкендорфа, датированного 29 августа 1831 г. В 1835 г. путевые дневниковые записки были, вероятно, переработаны и приготовлены к печати Пушкиным). Помимо того, внимательно вчитавшись в описание военных действий армии Паскевича против турок (в частности, то описание, которое дано в третьей и четвертой главах «Путешествия»), Сухоруков мог отметить явные следы влияния официальных военных реляций, сказавшегося на пушкинском тексте, на изложении канвы фактических событий. Как указывает ряд источников, составителем этих реляций о военных действиях армии Паскевича в 1829 г. был не кто иной, как В. Д. Сухоруков. Еще во время пребывания на Кавказе, Пушкин раздобыл копии с донесений царю и перечень отраженных в них военных событий использовал при написании «Путешествия в Арзрум» (В архиве Пушкина сохранилась писарская копия донесений Паскевича Николаю I от 16, 17, 20 и 28 июня 1829г. с пометками, сделанными рукою поэта. «Сличение текстов свидетельствует, что «Пушкин имел перед глазами донесения Паскевича, работая над «Путешествием». См. «Из архива А. С. Пушкина», комментарии П. Попова, «Летописи Государственного литературного музея», кн. 1-я «Пушкин», ред. Цявловского, Журнально-газетное объединение, Москва, 1936 стр. 197-212 и комментарии, стр. 212-217).) Подготавливая к печати первый номер «Современника», вновь перечитывая и отделывая текст «Путешествия», Пушкин не мог не воссоздать в своем воображении облик даровитого опального донца, ставшего одной из многочисленных жертв самовластия.

В 1837 г. мы еще раз встречаем имя Сухорукова в одном из писем гениального русского критика. 14 августа этого года, находясь в Пятигорске, В. Г. Белинский сообщал К. Св. Аксакову:

«Кстати, здесь в Пятигорске служит брат Пушкина, Лев Сергеевич: должен быть пустейший человек. Здесь познакомился я с очень интересным человеком - казаком Сухоруковым. Но обо всем этом поговорим при свидании» (Белинский, Письма, под ред. Е. А. Ляцкого, т. I, стр. 104).

Содержание бесед Белянского с Сухоруковым неизвестно, но вряд ли можно допустить, что личность и творчество гениального поэта, впечатление об утрате которого было так еще свежо, не заняли важного места в этих беседах. "Историк войска донского В. Д. Сухоруков и А. С. Пушкин". Линин А.М. "А. С. Пушкин на Дону" - Ростов-на-Дону: Ростиздат, 1941 - с.173

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » СУХОРУКОВ Василий Дмитриевич.