Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » ТИТОВ Пётр Павлович.


ТИТОВ Пётр Павлович.

Сообщений 1 страница 10 из 17

1

ПЁТР ПАВЛОВИЧ ТИТОВ

(24.10.1800 — 25.4.1878).

Поручик л.-гв. Кирасирского полка, адъютант главнокомандующего 1 армией.

Из дворян Рязанской губернии.

Отец — спасский уездный предводитель дворянства Рязанской губернии, секунд-майор Павел Петрович Титов, мать — Елизавета Васильевна Дашкова (сестра министра юстиции Д.В. Дашкова).

Воспитывался в Московском учебном заведении для колонновожатых.
В службу вступил юнкером в 23 артиллерийскую роту — 22.6.1815, участник заграничного похода 1815, портупей-прапорщик — 13.2.1816, прапорщик — 22.3.1817, переведён в Орденский кирасирский полк — 16.5.1819, поручик — 14.11.1819, назначен адъютантом к главнокомандующему 1 армией — 12.1.1820, переведен в л.-гв. Кирасирского полка — 14.4.1821.

Член Северного общества (1824).

Приказ об аресте — 30.12.1825, арестован в Могилёве-Белорусском — 2.1.1826, доставлен штабс-ротмистром Сакеном в Петербург на главную гауптвахту — 6.1, в тот же день переведён в Петропавловскую крепость («посадить под арест по усмотрению») в №9 Никольской куртины.

Высочайше повелено (15.6.1826), продержав ещё 3 месяца в крепости, выписать тем же чином в дальний гарнизон и ежемесячно доносить о поведении.

Переведен в Омский гарнизонный полк приказом 7.7.1826, во Владикавказский гарнизонный полк — 14.4.1827, в 13 егерский полк — 3.3.1828, участник русско-турецкой войны 1828—1829, за отличие в сражении под Варной, где был дважды ранен, получил монаршее благоволение и награждён орденом Анны 3 ст. с бантом — 28.9.1828.

Состоя в войсках Военного поселения, уволен за ранами от службы с мундиром, дозволением впоследствии вступить на гражданскую службу и установлением тайного надзора— 9.11.1831, поселился у родителей в Рязанской губернии, определён чиновником по особым поручениям при новороссийском и бессарабском генерал-губернаторе гр. М.С. Воронцове — 29.11.1832 и впоследствии переименован в губернские секретаря, по особому ходатайству гр. М.С. Воронцова высочайше разрешено перевести за выслугу в следующий чин и впредь принадлежность к тайному обществу не считать преградой в дальнейшем ходе службы — 29.7.1834, по прошению уволен от службы с производством в коллежские асессоры — 9.7.1837, активно участвовал в борьбе с чумою в 1837, вновь поступил на службу с чином, полученным при отставке (награда за борьбу с чумою) — 9.11.1838, непременный член Одесского строительного комитета — 9.1.1839, колледский советник — 20.1.1848.

Уволен от службы с чином статского советника — 1853.

Умер в Москве и похоронен в Новоспасском монастыре, могила не сохранилась.

Жена — фрейлина Юлия Михайловна Левицкая, дочь генерала от инфантерии Михаила Ивановича Левицкого;

дети: Михаил (р. 5.9.1840) и Павел (р. 30.5.1842).

ВД, XVIII, 95-104; ГАРФ, ф. 109, 1 эксп., 1826 г., д. 61, ч. 137.

0

2

http://sa.uploads.ru/wOeMA.jpg

Портрет Владимира Павловича Титова (брата декабриста). Литография Козлова. Хранится в ИРЛИ.

Владимир Павлович Титов, псевдоним Тит Космократов (28 февраля (12 марта) 1807, село Новики, ныне Спасского района Рязанской области — 15 (27) сентября 1891, Харьков) — русский писатель, государственный деятель, дипломат. Как писатель известен повестью «Уединённый домик на Васильевском», созданной по сюжету Александра Пушкина.

Владимир Титов окончил Московский университетский благородный пансион и Московский университет. Учился вместе с Владимиром Одоевским и Степаном Шевырёвым. В 1823—1828 служил в Московском архиве министерства иностранных дел, затем в Азиатском департаменте.

В молодости активно участвовал в литературной жизни. Вместе с Одоевским, Шевырёвым, Дмитрием Веневитиновым и другими входил в литературно-философский кружок Общество любомудрия, существовавший в 1823—1825 годах. Был знаком с Пушкиным, который вывел его под именем Вершнева в незаконченной повести «Мы проводили вечер на даче» (1835), а также Петром Вяземским, Василием Жуковским и многими другими писателями. Публиковался в журнале «Московский вестник» (1827—1828). Титов — автор романтических повестей «Уединённый домик на Васильевском» (альманах «Северные цветы на 1829») и «Монастырь св. Бригиты» (альманах «Северные цветы на 1831»), опубликованных под псевдонимом Тит Космократов.

Особое место в творчестве Титова занимает повесть «Уединенный домик на Васильевском». В 1828 году Пушкин в салоне у Карамзиных рассказал мистическую повесть, которую Титов впоследствии записал и с разрешения Пушкина опубликовал[1]. Позднее повесть публиковалась как под именем Титова, так и под именем Пушкина.

Титов считался автором трёхтомного романа о русско-турецкой войне 1828—1829 годов «Неправдоподобные рассказы чичероне дель К…о» (1837)[2], но позже выяснилось, что роман написал его брат, офицер Николай Павлович[3].

После того, как Титов оставил литературные занятия, он служил генеральным консулом в Дунайских княжествах, посланником в Константинополе и Штутгарте. С 1873 года был председателем Археографической комиссии. Входил в Государственный совет.
Примечания
1. Томашевский Б. В. Примечания // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 10 т. — Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1977—1979. Т. 9. История Петра. Заметки о Камчатке. — 1979. — С. 383.
2. Чертков Л. Н. Титов В. П. // Краткая литературная энциклопедия / Гл. ред. А. А. Сурков. — М.: Сов. энцикл., 1962—1978. Т. 7: «Советская Украина» — Флиаки. — 1972. — С. 517.
3. Белкин Д. И. Пушкин и Николай Титов // Временник Пушкинской комиссии, 1981 / АН СССР. ОЛЯ. Пушкин. комис. — Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1985. — С. 154.

В неоконченной повести А. С. Пушкина середины 1830-х годов "Мы проводили вечер на даче..." среди других персонажей упоминается некий Вершнев. "Старый учился некогда у иезуитов". В черновике его характеристика была более пространной и определенной: "Вершнев, один из тех людей, одаренных убийственной памятью, которые все знают и все читали и которых стоит только тронуть пальцем, чтобы из них полилась их всемирная ученость" (Пушкин, Т. VIII, с. 421). Первоначально же в рукописи этот персонаж был назван Титовым, что прямо указывало на одного из петербургских литераторов.

Владимир Павлович Титов (1807-1891) был действительно человеком разносторонних знаний. Воспитанник Благородного пансиона и Московского университета, служащий при Московском архиве Министерства иностранных дел ("архивный юноша"), он был активным участником кружка любомудров, членов которого отличала приверженность к немецкой философии. Еще студентом он перевел одну из трагедий Эсхила, позже - Фукидидаи; вместе с С.П. Шевыревым и Н. А. Мельгуновым издал на русском языке знаменитую книгу немецкого романтика В. Ваккенродера и Л. Тика "Об искусстве и художниках" (М., 1826), а с открытием журнала "Московский вестник" стал активным его автором, опубликовав здесь в 1827- 1828 гг. статьи о Соединенных Штатах и об Индии, о зодчестве и новом переводе сочинений Платона, о романе и о достоинстве поэта. Печатал Титов и художественные произведения: "восточную повесть" "Печеная голова" (МВ, 1827, Ч. 4, № 13) и "индийскую сказку" "Переход через реку, приключение брамина Парамарти" (там же, № 15 - эту сказку высоко оценил Пушкин в письме к редактору журнала М.П. Погодину от 31 августа 1827 г.).

Переехав в 1827-1828 гг. в Петербург и поступив на службу в Азиатский департамент, Титов занимался в Школе восточных языков (16 марта 1828 г. были отмечены его особые успехи на экзамене по арабскому языку, на котором присутствовал А.С. Грибоедов - см.: СПч. 1828. № 47). С Пушкиным Титов познакомился еще в Москве, в 1826 г., часто встречался с ним и в Петербурге.

Под псевдонимом (паронимом) Тит Космократов он опубликовал, кроме "Уединенного домика на Васильевском", "ливонскую повесть" "Монастырь св. Бригитты" ("Северные цветы" на 1831 год) и очерки "Светский человек - дипломат, литератор, воин" и "Восточная жизнь" (С. 1837. Т. 7 и 8). Типичный литератор-дилетант, В. П. Титов не обладал сколько-нибудь ярко выраженной собственной художественной манерой, следуя в тон или ином произведении за избранным образцом. Так, в двух его повестях, опубликованных в "Северных цветах", заметна ориентация на эффектный, декламационный стиль прозы А.А. Бестужева-Марлинского, с неожиданными, отчасти парадоксальными сравнениями, обнаруживающими эрудированность автора.

Ф. И. Тютчев в шутку говорил, что Титову назначено провидением составить опись всего мира. Однако. справедливости ради, стоит отметить, что сам эрудит трезво оценивал достоинства своей - по ироническому выражению Пушкина - "убийствениой памяти": "При нынешнем удобстве быть начитанным мне случалось видеть людей, одаренных счастливой памятью: благодаря статистическим таблицам, они наизусть перескажут вам народонаселение государств, их долги и доходы, квадрат почвы, длину рек, площадь морей - и при этом не имеют ни о чем зрелого понятия... Есть превосходные умы, удачно развившиеся, несмотря на такой (светский) образ жизни; но их немного. Подумаем о большинстве: оно состоит из умов посредственных, и к числу их сочинитель этой статьи охотно себя относит"  (С. 1837. Т. 7. С. 152. 179)

Литературная деятельность В. П. Титова закончилась с молодостью: впоследствии он видный дипломат (генеральный консул в Дунайских княжествах, посланник в Константинополе и Штутгарте), в конце жизни - председатель Археографической комиссии и член Государственного совета. Спустя полвека после публикации автор повести "Уединенный домик на Васильевском" вспоминал: "В строгом историческом смысле это вовсе не продукт Космократова, а Александра Сергеевича Пушкина, мастерски рассказавшего всю эту чертовщину уединенного домика на Васильевском острове поздно вечером у Карамзиных, к тайному трепету всех дам, и в том числе обожаемой тогда самим Пушкиным и всеми нами Екатерины Николаевны, позже бывшей женою князя Петра Ивановича Мещерскаго. Апокалипсическое число 666, игроки- черти, метавшие на карту сотнями душ, с рогами, зачесанными под высокие парики, - честь всех этих вымыслов и главной нити рассказа принадлежит Пушкину. Сидевший в той же комнате Космократов подслушал, воротясь домой, не мог заснуть почти всю ночь и несколько времени спустя положил с памяти на бумагу. Не желая, однако, быть ослушником ветхозаветной заповеди "не укради", пошел с тетрадью к Пушкину в гостиницу Демут, убедил его прослушать от начала до конца, воспользовался многими, но ныне очень памятными его поправками, и потом, по настоятельному желанию Дельвига, отдал в "Северные цветы"". А.А. Дельвиг был действительно очень заинтересован в публикации повести. Предполагают, что именно ему принадлежит окончательное название произведения, тема которого, в некотором отношении его самого давно интересовала: согласно свидетельству П.А. Вяземского, Дельвиг собирался написать о простом семействе на Петербургской стороне, грустная история которого открывается по внешним приметам стороннему наблюдателю, в течение многих лет проходившему мимо домика.

Пушкинский рассказ, сюжет которого впоследствии отразился в повести Титова, имел другое заглавие: "Влюбленный бес", - возможно, по аналогии с популярной повестью французского писателя Жака Казота "Le Diable arnoureus" (1772). Отражение этого замысла мы находим в рабочих тетрадях поэта кишиневской и одесской поры, - в основном, в виде графических сюит, изображающих беса, очарованного видением прекрасной женщины. В бумагах Пушкина, датируемых 1821- 1823 гг., мы находим также следующий план:
"Москва в 1811 (1810) году
-> Старуха, две дочери, одна невинная, другая романтическая
-> два приятеля к ним ходят. Один развратный, другой В(любленный бес). Влюбленный бес (ее) любит меньшую и хочет погубить молодого человека.
-> Он достает ему деньги, водит его повсюду
-> (бордель - Настасья)
-> вдова чиновника?). Ночь. Извозчнк. Молодой человек ссорится с ним.
-> Старшая дочь сходит с ума от любви к в(любленному) б(есу)"(Пушкин. VIII. 429).

К лету 1825 г. относится воспоминание А.П. Керн, касающееся того же сюжета: "Когда он (Пушкин) решался быть любезным, то ничто не могло сравниться с блеском, остротою и увлекательностию его речи. В одном из таких настроений он, собравши нас в кружок, рассказал сказку про Черта, который ездил на извозчике на Васнльсвский остров. Эту сказку с его же слов записал некто Титов и поместил, кажется, в "Подснежнике"".

На обороте автографа стихотворения "Под небом голубым страны своей родной..." имеющего дату 29 июля 1826 г., мы находим (записанный позже этой даты) перечень заглавий: "Скупой. Ромул и Рем. Моцарт и Сальери. Дон-Жуан. Иисус. Беральд Савойский. Павел 1. Влюбленный бес. Димитрий и Марина. Курбский". Традиционно этот список трактуется как свод драматических замыслов Пушкина, позже частично осуществленных им в "Опыте драматических изучений" ("маленьких трагедиях?). Однако, по весьма остроумной гипотезе В.С. Листова, вполне возможно, что здесь мы имеем список десяти устных рассказов Пушкина, подготовленных им для развлечения тригорских барышень (трудно иначе вообразить, что во второй половине 1820-х годов Пушкин мог обдумывать создание драматических произведений, явно невозможных в печати, таких, как "Павел 1" и "Иисус"). По крайней мере, один из десяти этих сюжетов так и остался в репертуаре устных пушкинских рассказов - "Влюбленный бес". А.П. Керн слушала его в Тригорском. В.П. Титов - в салоне Карамзиных. Наверное, рассказывал поэт эту историю и в иных случаях; след ее мы, кажется, встречаем в шутливом стихотворении "Подъезжая под Ижоры...", написанном в начале 1829 г и обращенном к Е.В. Вельяшевой, с которой Пушкин виделся в Малинниках с 21 ноября по 6 декабря 1828 г.: "...Хоть Вампиром именован / Я в губернии Тверской. / Но колен моих пред вами / Преклонить я не посмел / И влюбленными очами / Вас тревожить не хотел..." Здесь следует вспомнить, что в конце 1828 г (ценз. разр. 15 октября) в Москве вышла книжечка "Вампир. Повесть, рассказанная лордом Байроном... С английского П(етр) К(иреевский)"; в предисловии к ней говорится: "Во время своего пребывания в Женеве лорд Байрон посещал иногда дом графини Брюс, одной русской дамы... и в один вечер, когда общество состояло из лорда Байрона, П.Б. Шелли, Г. Полидори (несколько времени путешествовавшего с Байроном в качестве доктора), и несколько дам, прочтя одно немецкое сочинение под названием "Phantasmagorians", предложили, чтобы каждый из присутствовавших рассказал повесть, основанную на действии сил сверхъестественных; предложение было принято лордом Байроном, Полидори и одною из дам. Когда очередь дошла до Байрона, он рассказал "Вампира". Г. Полидори, возвратяся домой, спешил записать его на память и после издал в свет".

По справедливому наблюдению Ю.М. Лотмана, рассказ этот, несмотря на его фактическую неточность (Байрон потом отрицал свою причастность к полидоровскому "Вампиру"), разительно напоминал историю с импровизацией самого Пушкина, записанной Титовым, тем более, что "немецкое сочинение" - это едва ли не "Фантазии в манере Калло" 1814 г. Э.Т.А. Гофмана, в составе которых была и повесть "Магнетизер", сюжетно напоминавшая "Уединенный домик на Васильевском". В исследовательской литературе повесть Титова сближалась также по сюжету с "Лафертовской маковницей" А. Погорельского и с "Повестью о Савве Грудцыне".

Первоначально повесть Тита Космократова была оценена крайне сдержанно: "лица русские, но нет ничего русского" (MT., 1829, Ч. 25, ЛГз 1. С. 106); "нескладная бесовщина", "изобретение вялое, не обнаруживающее в изобретателе ни тени художественного таланта" (Галатея, 1829, Ч. 1, № 5, С. 272-273). Не подозревая об авторстве В.П. Титова, В.А. Жуковский (в его присутствии) сказал как-то об "Уединенном домике" А.А. Дельвигу: "Охота тебе, любезный Дельвиг, помешать в альманахах такие длинные и бездарные повести какого-то псевдонима". Впрочем, необычайная резкость Жуковского, по-видимому, объяснялась в данном случае тем, что он почувствовал себя задетым прямым выпадом против его баллад в тексте повести.

Когда стали известны воспоминания А.И. Дельвига, открывшие причастность к этому замыслу Пушкина, повесть была воспринята в качестве сенсации - как новое, не известное доселе произведение великого поэта. Из "Северных цветов" она была перепечатана П.Е. Щеголевым в газете "День" (1912, 22, 23, 24 декабря), Н.О. Лернером - в журнале "Северные записки" (1913, январь), а затем появилась и отдельным изданием "Уединенный домик на Васильевском острове. Рассказ А.С. Пушкина по записи В.П. Титова. С послесловием П.Е. Щеголева и Федора Сологуба" (СПб., 1913). Тогда же В. Ходасевич признал эту повесть предвосхищением таких "петербургских" произведений Пушкина, как "Домик в Коломне", "Медный всадник", "Пиковая дама". В современном пушкиноведении также нередко преувеличивается "пушкинское начало" в повести, вплоть до прямого утверждения, что это прежде всего пушкинское произведение - может быть, слегка только "испорченное" В.П. Титовым. К такому же мнению, по сути дела, была близка и А.А. Ахматова, которая стремилась в записи Титова уловить, в частности, пласт декабристской тематики у Пушкина. Между тем следует иметь в виду, что Пушкин сам вовсе не намеревался литературно оформить устный рассказ, который при некоторой намеченной им сюжетной схеме, в каждом случае был импровизационен и обращен к слушательницам, жаждавшим услышать "страшную историю" (вспомним, что Титов, по собственному признанию, подслушал рассказ, обращенный к женщинам). Для Пушкина, по сути дела, это был род литературной игры, салонной забавы. Напомним и то, что даже в сюжете повести Пушкину принадлежала только "часть вымыслов" и "главной нити рассказа". Что же касается стиля пушкинского рассказа, то В.П. Титов несомненно не сохранил его, да, вероятно, и не стремился к этому. "Уединенный домик на Васильевском" - типичная романтическая повесть 1820-х годов. Фантастические мотивы в ней нередко до некоторой степени "нейтрализуются" ироническим комментарием и в каждом случае не исключают и реальных мотивировок тех же событий. Но эта двойная мотивировка в повести служит не опровержению "бесовского", а своеобразному подтверждению его. Вся повесть пронизана морализаторской тенденцией: патриархальному, набожному укладу простого русского семейства противопоставлена - под знаком "бесовского" - стихия чужеземного, и в быту (ср. запылавшие "гардины, которые покойница получила в подарок - от Варфоломея"), и в обычаях, и в нравах (главное - в забвении "имени Божьего"; именно этим объясняется прежде всего "демонизм" Варфоломея). Вероятно, приметы пушкинского стиля следует заметить прежде всего в самом начале повести (описание окраины Васильевского острова) и в заключительной фразе, которая явно контрастирует с подчеркнуто грустным финалом повести, но вполне уместна как остроумная концовка устного "страшного рассказа".

"Стилистический анализ "Уединенного домика на Васильевском", - утверждает академик В. В. Виноградов. - приводит к выводу, что в этом рассказе В.П. Титов лишь частично, в очень упрощенном и романтически формализованном виде, использовал общую сюжетную схему пушкинского "Влюбленного беса"; а также некоторые ее детали. Формы ее стилистического воплощения и развития принадлежат почти целиком В.П. Титову и обусловлены его эстетическими вкусами. Для понимания художественно-стилистической структуры пушкинской прозы и закономерностей ее развития рассказ Тита Космократова представляет лишь второстепенный интерес (...) По своим литературным вкусам и симпатиям В.П. Титов был ближе к В.Ф. Одоевскому".

Автор статьи С.А. Фомичев

Владимир Павлович Титов

28.02.1807 - 14.09.1891

Действительный тайный советник. Из дворян Рязанской губернии. Сын спасского уездного предводителя дворянства Рязанской губернии, секунд-майора Павла Петровича Титова (1759-после 1811) от брака с Елизаветой Васильевной Дашковой. Родился в Москве. Воспитывался в Благородном пансионе, закончил Московский университет, служил при Московском архиве МИД. В 1827-1828 переехал в С.-Петербург и поступил на службу в Азиатский департамент МИД.
В 1837 занял пост генерального консула в Молдавии и Валахии. С 1840 поверенный в делах, а с 1843 посланник в Константинополе. После подавления революционного движения 1848 в Дунайских княжествах вёл с турецким правительством переговоры, которые закончились 1.05.1849 подписанием Балта-Лиманской конвенции. Следуя предписаниям из С.-Петербурга, Титов воспротивился уступкам,сделанным Турцией Франции в вопросе о «святых местах» в Вифлееме и Иерусалиме. Конфликт вновь возник в 1852. В ответ на действия французского посла Лавалетта, добившегося предоставления привилегий католикам и частичной отмены некоторых льгот для православных, Титов стал угрожать непосредственным вмешательством во внутренние дела Турции. Сам Титов считал, что не следует реализовать угрозу и что из создавшегося положения можно найти мирный выход. За это в С.-Петербурге Титова обвинили в слабости, и весной 1853 он был сменён А.С. Меншиковым. С 8.06.1854 временно управляющий русской миссией в Штутгарте. В 1855 Титов в качестве вт орого русского делегата принимал участие в работе Венской конференции, а после её закрытия занял пост посланника в Штутгарте (до 1856). Вновь находился на этом посту с 1858 по 1865, затем вышел в отставку.
С 20.07.1865 член Государственного совета. С 14.03.1875 действительный член Русского Исторического общества. Почётный член Императорского Русского Археологического Общества, Императорского Археологического Института в С.-Петербурге, Императорского Общества истории и древностей российских при Московском университете. Действительный член и председатель Императорской Археографической Комиссии. За службу удостоен высших российских орденов, до ордена Св. Андрея Первозванного включительно. Скончался в Харькове.
Был известен также как писатель-беллетрист, близкий в 1820-е к кружку любомудров, и критик. Ещё студентом переводил трагедии Эсхила и Фукидида, после создания журнала «Московский вестник» стал его активным автором (напечатал здесь «восточную повесть» «Печёная голова» (1827, ч. 4, № 13) и «индийскую сказку» «Переход через реку, приключение брамина Прамарти» (там же, № 15)). Под псевдонимом «Тит Космократов» опубликовал повести «Уединённый домик на Васильевском» («Северные цветы на 1829 год», СПб., 1828), «Монастырь св. Бригитты» («Северные цветы на 1831 год», СПб., 1830) и ряд очерков. Типичный литератор-дилетант, Титов не обладал сколько-нибудь ярко выраженной собственной художественной манерой, следуя в том или ином произведении за избранным образцом.
По словам К. Бутенёва, Титов «всем интересовался до такой степени, что Тютчев про него говорил в шутку, что Титову как будто назначено Провидением составить опись всего мира».
Был женат на сестре М.И. Хрептовича - Елене Иринеевне Хрептович (1814-1900). Имел дочь Марию Владимировну (1840-1878), замужем за Львом Александровичем Чернышёвым, сыном генерал-адъютанта А.И. Чернышёва, и сына Вячеслава Владимировича (1845-1880), штабс-капитана.

0

3

https://img-fotki.yandex.ru/get/1360791/199368979.1ac/0_26f755_2376abf4_XL.jpg

Мария Владимировна Титова (племянница декабриста). Художник Капатти. Рязанский областной художественный музей.

0

4

https://img-fotki.yandex.ru/get/931857/199368979.1ac/0_26f756_163ad2b4_XXL.jpg

Тёща брата декабриста - Каролина-Мария Хрептович. Художник П.Н. Орлов. Портрет находится в Рязанском областном художественном музее.

0

5

Титов Владимир Павлович

ТРИ ЕДИНСТВА
   
Северная лира на 1827 год
   
   
Когда размножилось семейство человеков, и природа не подавала уже способов к удовлетворению потребностей,-- люди, дотоле неразлучные, увидели нужду избрать особые пути и разошлись искать себе пропитания по всем концам вселенной. Но страшась вечной разлуки, они желали утвердить на земле средоточие, к коему могли бы после долгих странствий возвращаться и опять видеть друг друга.
В то время младшие из них, пылкие юноши, развели на холме большое пламя. Лучезарный столп огня поднялся до небес и озарил окрестность; юноши радовались, думая, что разведенный ими огонь осветит все концы вселенной. Но повеял ветр -- и пламя разрушительно простерлось по окрестности и попалило близстоявших юношей.
Тогда собралися мудрейшие из смертных и молвили друг другу: "Огонь -- неверная стихия: он попаляет близстоящих и не может постоянно светить вдали блуждающим. Лучше возвысим столп из камня и металлов: он простоит вечность, и люди, отвсюду его видя, со всех концов вселенной могут собираться к его основанию.
Все вняли совету мудрых: стали копать во глубинах земли, изрыли внутренние горы, но не отыскали вещества столь прочного, которое могло бы служить надежною основою вековому зданию. Строили без отдыха; но в то самое время, как работа приближалась к желанному концу,-- основа пошатнулась, и падшая громада подавила строивших.
Отчаяние овладело земнородными: им предстоял голод или вечная разлука.-- Но между тем как тысячи трудились без успеха,-- в ясных равнинах древней Халдеи1, среди смиренных, беззаботных пастырей возникла дивная наука Звездоведения. Люди познали таинства небесные, познали соответствие между полюсами земли и вечными созвездиями тверди. Странствия боле не страшили их: ибо возврат был верен. Юноша, вздыхая на чужбине по своей возлюбленной, видел звезду своей отчизны на дальнем небосклоне и предавался сладостным надеждам; отважный пловец, рассекая беспредельное море, обращал к звездам небесным опытные взоры -- и направлял смелее свой корабль по темным валам переменчивой пучины. Что делали мудрые? Дивились, созерцая над головами своими то единство, для коего они столь тщетно исследили все глубины земные, и мудрейшими себя признавали -- пастырей.

В. Титов.

ПРИМЕЧАНИЯ
1 Халдеи -- семитские скотоводческие племена, расселявшиеся в 1-й половине I тыс. до н. э. на окраинах Вавилонии (на сев.-зан. Персидского залива). В Древней Греции и Древнем Риме халдеями называли жрецов и гадателей вавилонского происхождения.
   
   
ТИТОВ ВЛАДИМИР ПАВЛОВИЧ (1807--1891) -- литератор, дипломат. Воспитанник Московского университетского благородного пансиона. Член Общества друзей Раича, а затем Общества любомудрия. Чиновник Московского архива Министерства иностранных дел. Посетитель литературно-музыкального салона Зинаиды Волконской. В 1828 г. переехал на службу в Петербург а Азиатский департамент Министерства иностранных дел. Впоследствии генеральный консул в Дунайских княжествах, посланник в Константинополе и Штутгарте; с 1865 г. член Государственного совета, председатель Археографической комиссии (см.: Бутенев К. В. П. Титов.-- Русский архив, 1892, кн. 1, No 1, с. 90). Вместе с Шевыревым и Н. А. Мельгуновым перевел книгу В. Ваккенродера и Л. Тика "Об искусстве, и художниках..." (М., 1826); один из главных сотрудников журнала "Московский вестник"; печатался в "Московском наблюдателе" и "Современнике", а также в альманахах: "Мнемозина" (М., 1824, ч. 3.), "Избранные сочинения и переводы в прозе и стихах" (М., 1825), "Северные цветы" на 1829 и на 1831 годы, где под псевдонимом "Тит Космократов" поместил две повести -- "Уединенный домик на Васильевском" и "Монастырь св. Бригиты". Первая из них записана им со слов Пушкина. Пушкин вывел Титова в образе молодого педанта Вершнева в наброске повести "Мы проводили вечер на даче..." (1835 г.) (см.: Пушкин и его современники. Пг., 1914, вып. XIX--XX, с. 49--53). На протяжении всей жизни поддерживал отношения с бывшими участниками Общества друзей -- В. Одоевским, Ознобишиным, Погодиным, А. Кошелевым. Известны его письма к В. Одоевскому (ГПБ, ф. 539, оп. II, No 1063; 1824--1860 гг.) и Ознобишину (ПД, ф. 213, No 139; 1868--1877 гг.). Список произведений В. П. Титова приведен у Н. П. Колюпанова в "Биографии А. И. Кошелева" (с. 323). В СЛ поместил философские Этюды "Три единства" и "Быль".

0

6

УЕДИНЁННЫЙ ДОМИК НА ВАСИЛЬЕВСКОМ

Опубл.: 1829[1].

Владимир Павлович Титов
Александр Сергеевич Пушкин

Кому случалось гулять кругом всего Васильевского острова, тот, без сомнения, заметил, что разные концы его весьма мало похожи друг на друга. Возьмите южный берег, уставленный пышным рядом каменных, огромных строений, и северную сторону, которая глядит на Петровский остров и вдается длинною косою в сонные воды залива. По мере приближения к этой оконечности, каменные здания, редея, уступают место деревянным хижинам; между сими хижинами проглядывают пустыри; наконец строение вовсе исчезает, и вы идете мимо ряда просторных огородов, который по левую сторону замыкается рощами; он приводит вас к последней возвышенности, украшенной одним или двумя сиротливыми домами и несколькими деревьями; ров, заросший высокою крапивой и репейником, отделяет возвышенность от вала, служащего оплотом от разлитий; а дальше лежит луг, вязкий, как болото, составляющий взморье. И летом печальны сии места пустынные, а еще более зимою, когда и луг, и море, и бор, осеняющий противоположные берега Петровского острова, — всё погребено в серые сугробы, как будто в могилу.

Несколько десятков лет тому назад, когда сей околоток был еще уединеннее, в низком, но опрятном деревянном домике, около означенной возвышенности, жила старушка, вдова одного чиновника, служившего не помню в которой из коллегий. Оставляя службу, он купил этот домик вместе с огородом и намерен был завесть небольшое хозяйство; но кончина помешала исполнению дальних его замыслов; вдова вскоре нашла себя принужденною продать всё, кроме дома, и жить малым денежным достатком, накопленным невинными, а может быть, отчасти и грешными трудами покойного. Всё ее семейство составляли дочь и престарелая служанка, бывшая в должности горничной и вместе кухарки. Вдалеке от света, вела она тихую жизнь, которая при всем своем однообразии казалась бы счастливою. По праздникам в церковь; по будням утро за работою; посло обеда мать вяжет чулок, а молодая Вера читает ей Минею и другие священные книги или занимается с нею гаданием в карты — препровождение времени, которое и ныне в обыкновении у женщин. Вера давно уже достигла того возраста, когда девушки начинают думать, как говорится в просторечии, о том, как бы пристроиться; но главную черту ее нрава составляла младенческая простота сердца; она любила мать, любила по привычке свои повседневные занятия и, довольная настоящим, не питала в душе черных предчувствий насчет будущего. Старушка мать думала иначе: с грустью помышляла она о преклонных летах своих, с отчаянием смотрела на расцветшую красоту двадцатилетней дочери, которой в бедном одиночестве не было надежды когда-либо найти супруга-покровителя. Всё это иногда заставляло ее тосковать и тайно плакать; с другими старухами она, не знаю почему, водилась вовсе не охотно; зато уж и старухи не слишком ее жаловали; они толковали, будто с мужем жила она под конец дурно, утешать ее ходил подозрительный приятель; муж умер скоропостижно и — бог знает, чего не придумает злоречие.

Одиночество, в коем жила Вера с своей матерью, изредка было развлекаемо посещениями молодого, достаточно отдаленного родственника, который за несколько лет приехал из своей деревни служить в Петербурге. Мы условимся называть его Павлом. Он звал Веру сестрицею, любил ее, как всякий молодой человек любит пригожую, любезную девушку, угождал ее матери, у которой и был, как говорится, на примете. Но о союзе с ним напрасно было думать: он не мог часто навещать семью Васильевского острова. Этому мешали не дела и не служба: он тем и другим занимался довольно небрежно; жизнь его состояла из досугов почти беспрерывных. Павел принадлежал к числу тех рассудительных юношей, которые терпеть не могут излишества в двух вещах: во времени и в деньгах. Он, как водится, искал и приискал услужливых товарищей, которые охотно избавляли его от сих совершенно лишних отягощений и на его деньги помогали ему издерживать время. Картежная игра, увеселения, ночные прогулки — всё призвано было в помощь; и Павел был счастливейшим из смертных, ибо не видал, как утекали дни за днями и месяцы за месяцами. Разумеется, не обходилось и без неприятностей: иногда кошелек опустеет, иногда совесть проснется в душе, в виде раскаяния или мрачного предчувствия. Чтобы облегчить сие новое бремя, он сперва держался обыкновения посещать Веру. Но мог ли он без угрызений сравнить себя с этой невинною, добродетельною девушкой?

Итак, необходимо было искать другого средства. Он скоро нашел его в одном из своих соучастников веселия, из которого сделал себе друга. Этот друг, которого Павел знал под именем Варфоломея, часто наставлял его на такие проказы, какие и в голову не пришли бы простодушному Павлу; зато он умел всегда и выпутать его из опасных последствий; главное же, неоспоримое право Варфоломея на титул друга состояло в том, что он в нужде снабжал нашего юношу припасом, которого излишество тягостно, а недостаток еще тягостнее — именно деньгами. Он так легко и скоро доставал их во всяком случае, что Павлу на сей счет приходили иногда в голову странные подозрения; он даже решался выпытать сию тайну от самого Варфоломея; но как скоро хотел приступить к своим расспросам, сей последний одним взглядом его обезоруживал. Притом: «Что мне за дело,— думал Павел, — какими средствами он добывает деньги? Ведь я за него не пойду на каторгу… ни в ад!» — прибавлял он тихомолком от своей совести. Варфоломей к тому же имел искусство убеждать и силу нравиться, хотя в невольных его порывах нередко обнаруживалось жестокосердие. Я забыл еще сказать, что его никогда не видали в православной церкви; но Павел и сам был не слишком богомолен; притом Варфоломей говаривал, что он принадлежит не к нашему исповеданию. Короче, наш юноша наконец совершенно покорился влиянию избранного им друга.

Однажды в день воскресный, после ночи, потерянной в рассеянности, Павел проснулся поздно поутру. Раскаяние, недоверие давно так его не мучили. Первая мысль его была идти в церковь, где давно, давно он не присутствовал. Но, взглянув на часы, он увидел, что проспал час обедни. Яркое солнце высоко блистало на горячем летнем небосклоне. Он невольно вспомнил о Васильевском острове. «Как виноват я перед старухою, — сказал он себе; — в последний раз я был у ней, когда снег еще не стаял. Как весело теперь в уединенном сельском домике. Милая Вера! она меня любит, может быть, жалеет, что давно не видала меня, может быть…». Подумал и решился провести день на Васильевском. Лишь только, одевшись, он вышел со двора, откуда ни возьмись, Варфоломей навстречу. Неприятна была встреча для Павла; но свернуть было некуда.

— А я к тебе, товарищ! — закричал Варфоломей издали; — хотел звать тебя, где третьего дня были.

— Мне сегодня некогда, — сухо отвечал Павел.

— Вот хорошо, некогда! Ты, пожалуй, захочешь меня уверить, то у тебя может быть дело. Вздор! пойдем.

— Говорю тебе, некогда; я должен быть у одной родственницы, — сказал Павел, выпутывая руку свою из холодной руки Варфоломея.

— Да! да! я и забыл об твоей Васильевской ведьме. Кстати, я от тебя слышал, что твоя сестрица довольно мила; скажи, пожалуй, сколько лет ей?

— А мне почему знать? я не крестил ее!

— Я сам никого не крестил отроду, а знаю наперечет и твои лета и всех, кто со мной запанибрата.

— Тем для тебя лучше, однако…

— Однако не в том дело, — прервал Варфоломей, — я давно хотел туда забраться с твоею помощью. Нынче погода чудная; я рад погулять. Ведя меня с собою.

— Ей-ей не могу, — отвечал Павел с неудовольствием, — они не любят незнакомцев. Прощай, мне нельзя терять времени.

— Послушай, Павел, — сказал Варфоломей, сердито останавливая его рукою и бросая на него тот взгляд, который всегда имел на слабого юношу неодолимое действие. — Я не узнаю тебя. Вчера ты скакал, как сорока, а теперь надулся, как индейский петух. Что это значит? Я не в одно место возил тебя из дружбы; потому и от тебя могу того же требовать.

— Так! — отвечал Павел в смущении, — но теперь не могу исполнить этого, ибо… ибо знаю, что тебе там будет скучно.

— Пустая отговорка: если хочу, стало, не скучно. Веди меня непременно; иначе ты не друг мне. Павел замялся; наконец, собравшись с духом, сказал:

— Слушай, ты мне друг! но в этих случаях, я знаю, для тебя нет ничего святого. Вера хороша, непорочна как ангел, но сердце ее просто. Даешь ли ты мне честное слово не расставлять сетей ее невинности?

— Вот нашел присяжного волокиту, — прервал Варфоломей с каким-то адским смехом. — И без нее, брат, много есть девчонок в городе. Да что толковать долго? честного слова я не дам: ты должен мне верить или со мной рассориться. Вези меня с собою или — давай левую.

Юноша взглянул на грозное лицо Варфоломея, вспомнил, что и честь его и самое имущество находятся во власти этого человека и ссора с ним есть гибель; сердце его содрогнулось; он употребил еще несколько слабых возражений — и согласился.

Старушка от всей души благодарила Павла за новое знакомство; степенный, тщательно одетый товарищ его крайне ей понравился; она, по своему обыкновению, видела в нем выгодного женишка для своей Веры. Впечатление, произведенное Варфоломеем на сию последнюю, было не столь выгодно: она робким приветствием отвечала на поклон его, и живые ланиты ее покрылись внезапною бледностию. Черты Варфоломея были знакомы Вере. Два раза, выходя из храма божия, с душою, полною смиренными набожными чувствами, она замечала его стоящим у каменного столпа притвора церковного и устремляющим на нее взор, который пресекал все набожные помыслы и, как рана, оставался у нее врезанным в душу. Но не любовной силою приковал этот взор бедную девушку, а каким-то страхом, неизъяснимым для нее самой. Варфоломей был статен, имел лицо правильное; но это лицо не отражало души, подобно зеркалу, а, подобно личине, скрывало все ее движение; и на его челе, видимо спокойном, Галль верно заметил бы орган высокомерия, порока отверженных.

Впрочем, Вера умела скрыть свое смущение, и едва ли кто заметил его, кроме Варфоломея. Он завел разговор общий, и был любезнее, умнее, чем когда-нибудь. Часы проходили неприметно; после обеда предложена прогулка на взморье, по окончании которой все воротились домой, и старушка принялась за любимое свое препровождение вечера — гадание в карты. Но сколько ни трудилась она раскладывать, как нарочно ничего не выходило. Варфоломей подошел к ней, оставя в другом углу своего друга в разговоре с Верою. Видя досаду старухи, он заметил ей, что по ее способу раскладывания нельзя узнать будущего, и карты, как они теперь лежат, показывают прошедшее. «Ах, мой батюшка! да вы, я вижу, мастер; растолкуйте мне, что же они показывают?» — спросила старушка с видом сомнения. — «А вот что», — отвечал он и, придвинув кресла, говорил долго и тихо. Что говорил? Бог весть, только кончилось тем, что она от него услышала такие тайны жизни и кончины покойного сожителя, которые почитала богу да ей одной известными. Холодный пот проступил на морщинах лица ее, седые волосы стали дыбиться под чепцом; она дрожа перекрестилась. Варфоломей поспешно отошел; он с прежней свободою вмешался в разговор молодежи; и беседа верно продлилась бы до полночи, если бы наши гости не поторопились, представляя, что скоро будут разводить мост и им придется ночевать на вольном воздухе.

Не станем описывать многих других свиданий, которые друзья наши имели вместе на Васильевском в продолжение лета. Для вас довольно знать, что в течение всего времени Варфоломей всё более и более вкрадывался в доверенность вдовы; добродушная Вера, которая привыкла согласоваться слепо с чувствами своей матери, забыла понемногу неприятное впечатление, сперва произведенное незнакомцем; но Павел оставался для нее предметом предпочтения нескрытного, и, если сказать правду, так было за что: частые свидания с молодою родственницей возымели на юношу преблаготворное действие; он начал прилежнее заниматься службою, бросил многие беспутные знакомства, словом, захотел быть порядочным человеком; с другой стороны, беспечный его нрав покорялся влиянию привычки, и ему изредка казалось, что он может быть счастлив такою супругою, как Вера.

Предпочтение этой прелестной девушки к товарищу, казалось, должно бы оскорбить неукротимое самолюбие Варфоломея; однако он не только не изъявлял неудовольствия, но обращался с Павлом радушнее, ласковее прежнего; Павел, платя ему дружеством искренним, совершенно откинул все сомнения насчет замыслов Варфоломея, принимал все его советы, поверял ему все тайны души своей. Однажды зашла у них речь о своих взаимных достоинствах и слабостях — что весьма обыкновенно в дружеской беседе на четыре глаза. «Ты знаешь, я не люблю лести, — говорил Варфоломей, — но откровенно скажу, друг мой, что я замечаю в тебе с недавнего времени весьма выгодную перемену; и не один я, многие говорят, что в последние шесть месяцев ты созрел больше, чем другие созревают в шесть лет. Теперь недостает тебе только одного: навыка жить в свете. Не шути этим словом; я сам никогда не был охотником до света, я знаю, что он нуль; но этот нуль десятерит достоинство единицы. Предвижу твое возражение; ты думаешь жениться на Вере»… (при сих словах Варфоломей остановился на минуту, как будто забывшись)… «ты думаешь на ней жениться, — продолжал он, — и ничего не хочешь знать, кроме счастия семейного да любви будущей супруги. То-то и есть: вы, молодежь, воображаете, что обвенчался, так и бал кончен; ан только начинается. Помяни ты мое слово — поживешь с женою год, опять вспомнишь об людях; но тогда уж потруднее будет втереться в общество. Притом люди необходимы, особливо человеку семейному: у нас без покровителей и правды не добудешь. Может быть, еще тебя стращает громкое имя: большой свет! Успокойся: это манежная лошадь; она очень смирна, но кажется опасной потому, что у нее есть свои привычки, к которым надо примениться. Да к чему тратить слова по-пустому? Лучше поверь их истину на опыте. Послезавтра вечер у графини И…; ты имеешь случай туда ехать. Я вчера у нее был, говорили об тебе, и она сказала, что желает видеть твою бесценную особу».

Сии слова, подобно яду, имеющему силу переворотить внутренность, превратили все прежние замыслы и желания юноши; никогда не бывалый в большом свете, он решился пуститься в этот вихрь, и в условленный вечер его увидели в гостиной графини. Дом ее стоял в не очень шумной улице и снаружи не представлял ничего отличного; но внутри — богатое убранство, освещение. Варфоломей уже заранее уведомил Павла, что на первый взгляд иное покажется ему странным; ибо графиня недавно приехала из чужих краев, живет на тамошний лад и принимает к себе общество небольшое, но зато лучшее в городе. Они застали нескольких пожилых людей, которые отличались высокими париками, шароварами огромной ширины, и не скидали перчаток во весь вечер. Это не совсем согласовалось с тогдашними модами среднего петербургского общества, которые одни были известны Павлу, но Павел уже положил себе за правило не удивляться ничему, да и когда ему было заметить сии мелочи? его вниманием овладела хозяйка совершенно. Вообразите себе женщину знатную, в пышном цвете юности, одаренную всеми прелестями, какими природа и искусство могут украсить женский пол на пагубу потомков Адамовых, прибавьте, что она потеряла мужа и в обращенье с мужчинами может позволить себе ту смелость, которая более всего пленяет неопытного. При таких искушениях мог ли девственный образ Веры оставаться в сердце переменчивого Павла? Страсти загорелись в нем; он всё употребил, чтобы снискать благоволение красавицы, и после повторенных посещений заметил, что она не равнодушна к его стараниям. Какое открытие для пламенного юноши! Павел не видал земли под собой, он уже мечтал… Но случилась неприятность, которая разрушила все его отважные воздушные замки. Однажды, будучи в довольно многолюдном обществе у графини, он увидел, что она в стороне говорит тихо с одним мужчиною; надобно заметить, что этот молодец щеголял непомерным образом и, несмотря на все старания, не мог, однако, скрыть телесного недостатка, за который Павел с Варфоломеем заочно ему дали прозванье косоногого; любопытство, ревность заставили Павла подойти ближе, и ему послышалось, что мужчина произносит его имя, шутит над его дурным французским выговором, а графиня изволит отвечать на это усмешками. Наш юноша взбесился, хотел тут же броситься и наказать насмешника, но удержался при мысли, что это подвергнет его новому, всеобщему посмеянию. Он тот же час оставил беседу, не говоря ни слова, и поклялся ввек не видеть графиню.

Растревоженный в душе, он опять вспомнил о давно покинутой им Вере, как грешник среди бездны разврата вспоминает о пути спасения. Но на этот раз он не нашел близ милой девушки желаемой отрады; Варфоломей хозяином господствовал в доме и того, кто ввел его туда за несколько месяцев, принимал уже, как гостя постороннего. Старуха была больна, и не на шутку. Вера казалась в страшных суетах и развлечении; Павла приняла она с необычайною холодностию и, занимаясь им, сколько необходимо требовало приличие, готовила лекарства, бегала за служанкою, ухаживала за больною и нередко призывала Варфоломея к себе на помощь. Всё это, разумеется, было странно и досаждало Павлу, на которого теперь, как на бедного Макара, валилась одна неудача за другою. Он хотел было затеять объяснение, но побоялся растревожить больную старуху и Веру, без того уже расстроенную болезнию матери. Оставалось одно средство — объясниться с Варфоломеем. Приняв такое решение, Павел, извиняясь головною болью, откланялся немного спустя после обеда и, не удержанный никем, уехал, намекнув Варфоломею с некоторою крутостию, что желает его видеть в завтрашнее утро.

Чтобы вообразить себе то состояние, в каком несчастный Павел ожидал на другой день своего бывшего друга и настоящего соперника, должно понять все различные страсти, которые в то время боролись в душе его и, как хищные птицы, словно хотели разорвать между собою свою жертву. Он поклялся забыть навеки графиню, и между тем в сердце пылал любовию к изменнице; привязанность его к Вере была не столь пламенна; но он любил ее любовью братскою, дорожил добрым ее мнением, а в нем почитал себя потерянным надолго, если не навеки. Кто же был виновник всех этих напастей? Коварный Варфоломей, этот человек, которого он некогда называл своим другом и который, по его мнению, так жестоко обманул его доверенность. С каким нетерпением ждал его к себе Павел, с какою досадою он смотрел на улицу, где бушевала точно такая же метель, как и в душе его! «Бездельник, — думал он, — воспользуется непогодою, он избежит моей правдивой мести; он лишит меня последней отрады — сказать ему в бесстыдные глаза, до какой степени я его ненавижу!»

Но в то время, как Павел мучился сомнением, отворилась дверь, и Варфоломей вошел с таким же мраморным спокойствием, с каким статуя Командора приходит на ужин к Дон-Жуану. Однако лицо его вскоре приняло выражение более человеческое; он приблизился к Павлу и сказал ему с видом сострадательной приязни: «Ты на себя не похож, друг мой; что причиною твоей горести? Открой мне свое сердце».

— Я тебе не друг! — закричал Павел, отскочив от него в другой угол комнаты, как от лютой змеи; дрожа всеми составами, с глазами, налитыми кровью и слезами, юноша опрометью высказал все чувства души, может быть и несправедливо разгневанной.

Варфоломей выслушал его с каким-то обидным равнодушием и потом сказал:

— Речь твоя дерзка, и была бы достойна наказания; но я тебе прощаю: ты молод и цены еще не знаешь ни словам, ни людям. Не так говорил ты со мной бывало, когда без моей помощи приходилось тебе хоть шею совать в петлю. Но теперь всё это забыто, потому что холодный прием девушки раздражил твою самолюбивую душонку. Изволит пропадать по целым месяцам, творит неведомо с кем неведомо какие проказы, а я за него терпи и не ходи, куда мне хочется. Нет, сударь; буду ходить к старухе, хоть бы тебе одному назло. Притом у меня есть и другие причины: не стану таить их — знай, Вера влюблена в меня.

— Лжешь, негодяй! — воскликнул Павел в исступлении, — может ли ангел любить дьявола?

— Тебе простительно не верить, — отвечал Варфоломей с усмешкою; — природа меня не изукрасила наравне с тобою; зато ты и пленяешь знатных барынь, и пленяешь навеки, постоянно, неизменчиво.

Этой насмешки Павел не мог вынести, тем более что он давно подозревал Варфоломея в содействии к его разладу с графинею. Он в ярости кинулся на соперника, хотел убить его на месте; но в эту минуту он почувствовал себя ударенным под ложку; у него дух занялся, и удар, без всякой боли, на миг привел его в беспамятство. Очнувшись, он нашел себя у противной стены комнаты, дверь была затворена, Варфоломея не было, и, как будто из просонок, он вспоминал последние слова его: «Потише, молодой человек, ты не с своим братом связался».

Павел дрожал от ужаса и гнева; тысячи мыслей быстро сменялись в голове его. То решался он отыскать Варфоломея хоть на краю света и размозжить ему череп; то хотел идти к старухе и обнаружить ей и Вере все прежние проказы изменника; вспоминал об очаровательной графине, хотел то заколоть ее, то объясниться с нею, не изменяя прежнему решению: последнее согласить, конечно, было трудно. Грудь его стеснилась; он, как полуумный, выбежал во двор, чувствуя в себе признаки воспалительной горячки; бледный, в беспорядке, рыскал он по улицам и верно нашел бы развязку всем сомнениям в глубокой Неве, если б она, к счастию, не была закутана в то время ледяною своей шубою.

Утомилась ли судьба преследовать Павла или хотела только сильнее уязвить его минутным роздыхом в несчастиях, он, воротясь домой, был встречен неожиданным исполнением главного своего желания. В прихожей дожидал его богато одетый слуга графини И…, который вручил ему записку; Павел с трепетом развертывает и читает следующие слова, начертанные слишком ему знакомою рукою графини:

«Злые люди хотели поссорить нас; я всё знаю; если в вас осталась капля любви ко мне, капля сострадания, придите в таком-то часу вечером. Вечно твоя И.».

Как глупы любовники! Павел, пробежав сии магические строки, забыл и дружбу Веры, и неприязнь Варфоломея; весь мир настоящий, прошедший и грядущий стеснился для него в лоскутке бумаги; он прижимает к сердцу, целует его, подносит несколько раз к свету. «Нет! — восклицает он в восторге, — это не обман; я точно, точно счастлив; так не напишет, не может написать никто, кроме ее одной. Но не хочет ли плутовка зазвать и морочить меня, и издеваться надо мною по-прежнему? Нет! клянусь, не бывать этому. „Твоя — вечно твоя“, пусть растолкует мне на опыте, что значит это слово. Не то… добрая слава ее теперь в моих руках».

0

7

В урочный час наш Павел, пригожий и разряженный, уже на широкой лестнице графини; его без доклада провожают в гостиную, где, к его досаде, собралось уже несколько посетителей, между которыми, однако, не было косоногого. Хозяйка приветствует его сухо, едва говорит с ним; но она недаром на него уставила большие черные глаза свои и томно опустила их: мистическая азбука любящих, непонятная профанам. Гости принимаются за игру; хозяйка, отказываясь, уверяет, что ей приятно садиться близ каждого из игроков поочередно, ибо она надеется ему принести счастие. Все не надивятся ее тонкой вежливости. Немного спустя: «Вы у нас давно не были, — говорит графиня, оборачиваясь к юноше, — замечаете ли некоторые перемены в уборах этой комнаты? Вот, например, занавесы висели сперва на лавровых гирляндах; но мне лучше показалось заменить их стрелами». — «Недостает сердец», — отвечает Павел полусухо, полувежливо. «Но не в одной гостиной, — продолжает графиня, — есть новые уборы», и вставая с кресел: «Не хотите ли, — говорит она, — заглянуть в диванную; там развешаны привезенные недавно гобелены отличного рисунка». Павел с поклоном идет за ней. Неизъяснимым чувством забилось его сердце, когда он вошел в эту очарованную комнату. Это была вместе зимняя оранжерея и диванная. Миртовые деревья, расставленные вдоль стен, укрощали яркость света канделабров, который, оставляя роскошные диваны в тени за деревьями, тихо разливался на гобеленовые обои, где в лицах являлись, внушая сладострастие, подвиги любви богов баснословных. Против анфилады стояло трюмо, а возле на стене похищение Европы — доказательство власти красоты хоть из кого сделать скотину. У этого трюмо начинается роковое объяснение. Всякому просвещенному известно, что разговор любящих всегда есть самая жестокая амплификация: итак, перескажу только сущность его. Графиня уверяла, что насмешки ее над дурным французским выговором относились не к Павлу, а к одному его соименнику, что она долго не могла понять причины его отсутствия, что, наконец, Варфоломей ее наставил, и прочее, и прочее. Павел, хотя ему казались странными сведения Варфоломея в таком деле, о котором никто ему не сказывал, и роль миротворца, которую он принял на себя при этом случае, поверил, разумеется, всему; однако упорно притворялся, что ничему не верит. «Какого же еще доказательства хотите вы?» — спросила наконец графиня с нежным нетерпением. Павел, как вежливый юноша, в ответ поцеловал жарко ее руку; она упрямилась, робела, спешила к гостям; он становился на колени и крепко держа руки ее, грозил, что не выпустит, да к этому вприбавок сию же минуту застрелится. Сия тактика имела вожделенный успех — и тихое, дрожащее рукопожатие, с тихим шепотом: «Завтра в 11 часов ночи, на заднее крыльцо», громче пороха и пушек возвестили счастливому Павлу торжество его.

Графиня весьма кстати воротилась в гостиную; между двумя из игроков только что не дошло до драки. «Смотрите, — сказал один графине, запыхавшись от гнева, — я даром проигрываю несколько сот душ, а он…» — «Вы хотите сказать — несколько сот рублей», — прервала она с важностью. «Да, да… я виноват… я ошибся», — отвечал спорщик, заикаясь и посматривая искоса на юношу. Игроки замяли спор, и всю суматоху как рукой сняло. Павел на сей раз пропустил всё мимо ушей. Волнение души не позволило ему долго пробыть в обществе, он спешил домой предаться отдыху, но сон долго не опускался на его вежды; самая действительность была для него сладким сновиденьем. Распаленной его фантазии бессменно предстояли черные, большие, влажные очи красавицы. Они сопровождали его и во время сна; но сны, от предчувствия ли тайного, от волнения ли крови, всегда кончались чем-то странным. То прогуливался он по зеленой траве; перед ним возвышались два цветка, дивные красками; но лишь только касался он стебля, желая сорвать их, вдруг взвивалась черная, черная змея и обливала цветки ядом. То смотрел он в зеркало прозрачного озера, на дне которого у берега играли две золотые рыбки; но едва опускал он к ним руку, земноводное чудовище, стращая, пробуждало его. То ходил он ночью под благоуханным летним небосклоном, и на высоте сияли неразлучно две яркие звездочки; но не успевал он налюбоваться ими, как зарождалось черное пятно на темном западе и, растянувшись в длинного облачного змея, пожирало звездочки. — Всякий раз, когда такое видение прерывало сон Павла, встревоженная мысль его невольно устремлялась на Варфоломея; но через несколько времени черные глаза снова одерживали верх, покуда новый ужас не прерывал мечты пленительной. Несмотря на всё это, Павел, проспавши до полудня, встал веселее, чем когда-нибудь. Остальные 11 часов дня, как водится, показались ему вечностию. Не успело смеркнуться, как он уже бродил вокруг дома графини; не принимали никого, не зажигали огня в парадных комнатах, только в одном дальнем углу слабо мерцал свет: «Там ждет меня прелестная», — думал про себя Павел, и заранее душа его утопала в наслаждении.

Протяжно пробило одиннадцать часов на Думской башне, и Павел, любовью окрыленный… Но здесь я прерву картину свою и, в подражание лучшим классическим и романтическим писателям древнего, среднего и новейшего времени, предоставлю вам дополнить ее собственным запасом воображения. Коротко и ясно: Павел думал уже вкусить блаженство… как вдруг постучались тихонько у двери кабинета; графиня в смущении отворяет; доверенная горничная входит с докладом, что на заднее крыльцо пришел человек, которому крайняя нужда видеть молодого господина. Павел сердится, велит сказать, что некогда, колеблется, выходит в прихожую, ему говорят, что незнакомый ушел сию минуту. — Он возвращается к любезной; «Ничто с тобой не разлучит меня», — говорит он страстно. Но вот стучатся снова, и горничная входит с повторением прежнего. — «Пошлите к черту нзнакомца, — кричит Павел, топнув ногою, — или я убью его»; выходит, слышит, что и тот вышел; сбегает по лестнице во двор, но там ничто не колыхнется, и лишь только снег безмолвно валит хлопьями на землю. Павел бранит слуг, запрещает пускать кого бы то ни было, возвращается пламеннее прежнего к встревоженной графине; но прошло несколько минут, и стучатся в третий раз, еще сильнее, продолжительнее. «Нет, полно! — закричал он вне себя от ярости, — я доберусь, что тут за привидение; это какая-нибудь штука». — Вбегая в прихожую, он видит край плаща, который едва успел скрыться за затворяемою дверью; опрометью накидывает он шинель, хватает трость, бежит на двор, и слышит стук калитки, которая лишь только захлопнулась за кем-то. «Стой, стой, кто ты таков?» — кричит вслед ему Павел и, выскочив на улицу, издали видит высокого мужчину, который как будто останавливается, чтобы поманить его рукою, и скрывается в боковой переулок. Нетерпеливый Павел за ним следует, кажется, нагоняет его; тот снова останавливается у боковой улицы, манит и исчезает. Таким образом юноша следит за незнакомцем из улицы в улицу, из закоулка в закоулок, и наконец находит себя по колена в сугробе, между низенькими домами, на распутии, которого никогда отроду не видывал; а незнакомец пропал безо всякого следа. Павел остолбенел, и признаюсь, никому бы не завидно, пробежав несколько верст, очнуться в снегу в глухую полночь, у черта на куличках. Что делать? идти? — заплутаешься; стучаться у ближних ворот? — не добудишься. К неожиданной радости Павла, проезжают сани. «Ванька! — кричит он, — вези меня домой в такую-то улицу». Везет послушный Ванька невесть по каким местам, скрыпит снег под санями, луна во вкусе Жуковского неверно светит путникам сквозь облака летучие. Но едут долго, долго, всё нет места знакомого; и наконец вовсе выезжают из города. Павлу пришли естественно на мысль все старые рассказы о мертвых телах, находимых на Волковом поле, об извозчиках, которые там режут седоков своих, и т. п. «Куда ты везешь меня?» — спросил он твердым голосом; не было ответа. Тут, при свете луны, он захотел всмотреться в жестяной билет извозчика и, к удивлению, заметил, что на этом билете не было означено ни части, ни квартала, но крупными цифрами странной формы и отлива написан был № 666, число Апокалипсиса, как он позднее вспомнил. Укрепившись в подозрении, что он попал в руки недобрые, наш юноша еще громче повторил прежний вопрос и, не получив отзыва, со всего размаху ударил своей палкою по спине извозчика. Но каков был его ужас, когда этот удар произвел звон костей о кости, когда мнимый извозчик, оборотив голову, показал ему лицо мертвого остова, и когда это лицо, страшно оскалив челюсти, произнесло невнятным голосом: «Потише, молодой человек; ты не с своим братом связался». Несчастный юноша только имел силу сотворить знамение креста, от которого давно руки его отвыкли. Тут санки опрокинулись, раздался дикий хохот, пронесся страшный вихрь; экипаж, лошадь, ямщик — всё сравнялось с снегом, и Павел остался один-одинехонек за городскою заставою, еле живой от страха.

На другой день юноша лежал изнеможенный на кровати в своей комнате. Подле него стоял добрый престарелый дядька и, одной рукой держа вялую руку господина, часто отворачивался, чтобы стереть другой слезу, украдкой навернувшуюся на подслепую зеницу его. «Барин, барин, — говорил он, — недаром докладывал я вашей милости, что не бывает добра от ночной гульбы. Где вы пропадали? что это с вами сделалось?» Павел не слыхал его: он то дикими глазами глядел по нескольку времени в угол, то впадал в дремоту, впросонках дрожал и смеялся, то вскакивал с постели как сумасшедший, звал имена женские, потом опять бросался лицом на подушки. «Бедный Павел Иванович! — думал про себя дядька. — Господь его помилуй, он верно ума лишился», и в порыве добросердечия, улучив первую удобную минуту, побежал за врачом. Врач покачал головою, увидя больного, не узнававшего окружающих, и ощупав лихорадочный пульс его. Наружные признаки противоречили один другому, и по ним ничего нельзя было заключить о болезни; всё подавало повод думать, что ее причина крылась в душе, а не в теле. Больной почти ничего не вспоминал о прошедшем; душа его, казалось, была замучена каким-то ужасным предчувствием. Врач, убежденный верным дядькою, с ним вместе не отходил целый день от одра юноши; к вечеру состояние больного сделалось отчаянно; он метался, плакал, ломал себе руки, говорил о Вере, о Васильевском острове, звал на помощь, к кому и кого, бог весть, хватал шапку, рвался в дверь, и соединенные усилия врача и слуги едва смогли удержать его. Сей ужасный кризис продолжался за полночь; вдруг больной успокоился — ему стало легче; но силы душевные и телесные совершенно были убиты борьбою; он погрузился в мертвый сон, после коего прежний кризис возобновился.

Припадок одержал юношу полные трое суток с переменчивою силою; на третье утро, начиная чувствовать в себе более крепости, он вставал с постели, когда ему сказали, что в прихожей дожидается старая служанка вдовы. Сердце не предвещало ему доброго; он вышел; старушка плакала навзрыд. «Так! еще несчастие — сказал Павел, подходя к ней, — не мучь меня, голубушка; всё скорее выскажи». — «Барыня приказала долго жить, — отвечала старушка, — а барышне бог весть долго ли жить осталось». — «Как? Вера? что?» — «Не теряйте слов, молодой барин: барышне нужна помощь. Я прибрела пешком; коли у вас доброе сердце, едемте к ней сию минуту: она в доме священника церкви Андрея Первозванного». — «В доме священника? зачем?» — «Бога ради, одевайтесь, всё после узнаете». — Павел окутался, и поскакали на Васильевский.

Когда он в последний раз видел Веру и мать ее, вдова уже давно страдала болезнию, которая при ее преклонных летах оставляла не много надежды на исцеление. Слишком бедная, чтобы звать врача, она пользовалась единственно советами Варфоломея, который, кроме других сведений, хвалился некоторым знакомством с медициною. Деятельность его была неутомима: он успевал утешать Веру, ходить за больною, помогать служанке, бегать за лекарствами, которые приносил иногда с такой скоростию, что Вера дивилась, где он мог найти такую близкую аптеку. Лекарства, доставленные им, хотя и не всегда помогали больной, но постоянно придавали ей веселости. И странно, что чем ближе подходила она к гробу, тем неотлучнее пребывали ее мысли прикованы к житейскому. Она спала и видела о своем выздоровлении; о том, как ее дети Варфоломей и Вера пойдут под венец и начнут жить да поживать благополучно, боялась, не будет ли этот домик тесен для будущей семьи, удастся ли найти другой поближе к городу, и проч. и проч. Мутная невыразительность кончины была в ее глазах, когда она, подозвав будущих молодых к своей постели, с какой-то нелепою улыбкою говорила: «Не стыдись, моя Вера, поцелуйся с женихом своим; я боюсь ослепнуть, и тогда уже не удастся мне смотреть на ваше счастие». Между тем рука смерти всё более и более тяготела над старухою: зрение и память час от часу тупели. В Варфоломее не заметно было горести; может быть, самые хлопоты, беспрерывная беготня помогали ему рассеяться. Веру же тревожили размышления об матери, как и о самой себе. Какой невесте не бывает страшно перед браком? Однако она всячески старалась успокоить себя. «Я согрешила перед богом, — думала девица; — не знаю, почему я сперва почла Варфоломея за лукавого, за злого человека. Но он гораздо лучше Павла; посмотрите, как он старается о матушке: сам себя бедный не жалеет — стало, он не злой человек». Вдруг мысли ее туманились. «Он крутого нрава, — говорила она себе, — когда чего не хочет и скажешь ему: Варфоломей, бога ради это сделайте, — он задрожит и побледнеет. Но, — продолжала Вера, мизинцем стирая со щеки слезинку, — ведь я сама не ангел; у всякого свой крест и свои пороки: я буду исправлять его, а он меня».

Тут приходили ей на ум новые сомнения: «Он, кажется, богат; честными ли он средствами добыл себе деньги? но это я выспрошу, ведь он меня любит». Так утешала себя добрая, невинная Вера; а старухе между тем всё хуже да хуже. Вера сообщила свой страх Варфоломею, спрашивала даже, не нужно ли призвать духовника; но он горячился и сурово отвечал: «Хотите ускорить кончину матушки? это лучший способ. Болезнь ее опасна, но еще не отчаянна. Что ее поддерживает? надежда исцелиться. А призовем попа, так отнимем последнюю надежду». Робкая Вера соглашалась, побеждая тайный голос души; но в этот день, — и заметьте, это было на другой день рокового свидания Павла с прелестной графинею, — опасность слишком ясно поразила вещее сердце дочери. Отозвав Варфоломея, она ему сказала решительным голосом: «Царем небесным заклинаю вас, не оставьте матушку умереть без покаяния: бог знает, проживет ли она до завтра» — и упала на стул, заливаясь слезами. Что происходило тогда в Варфоломее? глаза его катались, на лбу проступал пот, он силился что-то сказать и не мог выговорить. «Девичье малодушие, — пробормотал он напоследок. — Ты ничему не веришь… вы, сударыня, не верите моему знанию медицины… Постойте… у меня есть знакомый врач, который больше меня знает… жаль, далеко живет он». Тут он схватил руку девицы и, подведя ее стремительно к окну, показал на небо, не поднимая глаз своих: «Смотрите; там еще не явится первая звезда, как я буду назад, и тогда решимся; обещаете ли только не звать духовника до моего прихода?» — «Обещаю, обещаю». Тогда послышался протяжный вздох из спальней. — «Спешите, — закричала Вера, бросаясь к дверям ее, потом оборотилась, взглянула еще раз с умилением грусти неописанной на вкопанного и, махнув ему рукою, повторила: — Спешите ради меня, ради бога». — Варфоломей скрылся.

Мало-помалу зимний небосклон окутывался тучами, а в больной жизнь и тление выступали впоследние на смертный поединок. Снег начинал падать; порывы летучего ветра заставляли трещать оконницы. При малейшем хрусте снега Вера подбегала к окну смотреть, не Варфоломей ли возвращается; но лишь кошка мяукала, галки клевались на воротах, и калитку ветер отворял и захлопывал. Ночь с своей черной пеленою приспела преждевременно; Варфоломея нет как нет, и на своде небесном не блещет ни одной звезды. Вера решилась послать по духовника старую служанку; долго не возвращалась она, и не мудрено, потому что не было ни одной церкви ближе Андрея Первозванного. Но хлопнула калитка, и вместо кухарки явился Варфоломей, бледный и расстроенный. «Что? надежды нет?» — прошептала Вера. — «Мало, — сказал он глухим голосом; — я был у врача; далеко живет он, много знает…» — «Да что же говорит он, бога ради?» — «Что до того нужды?.. за попом теперь посылать время. А! вижу; вы послали уже… туда и дорога!» — сказал он с какой-то сухостью, в которой обнаруживалось отчаяние.

Чрез несколько времени, уже в глухую ночь, старая служанка прибрела с вестью, что священника нет дома, по когда воротится, ему скажут и он тотчас придет к умирающей. Об этом решились предварить ее. «С умом ли вы, дети, — сказала она слабо; — неужто я так хвора? Вера! что ты хныкаешь? Вынеси лампаду; сон меня поправит». Дочь лобызала руку матери, а Варфоломей во всё время безмолвствовал поодаль, уставив на больную глаза, которые, когда лампада роняла на них свое мерцание, светились как уголья.

Вера с кухаркою стояли на коленях и молились. Варфоломей, ломая себе руки, беспрестанно выходил в сени, жалуясь на жар в голове. Чрез полчаса он вошел в спальню и как сумасшедший выбежал оттуда с вестью «Всё кончено!» Не стану описывать, что в сию минуту почувствовала Вера! Однако сила ее духа была необычайная. «Боже! это воля твоя!» — произнесла она, поднимая руки к небу; хотела идти; но телесные силы изменили, она полумертвая опустилась на кресла, и не стало бы несчастной, если б внезапный поток слез не облегчил ее стесненной груди. Между тем старуха, воя, обмыла труп, поставила свечу у изголовья и пошла за иконою; но тут же от усталости ли, от иной ли причины, забылась сном неодолимым. В эту минуту Варфоломей подошел к Вере. У самого беса растаяло бы сердце: так она была прелестна в своей горести. «Ты меня не любишь, — воскликнул он страстно; — я с твоею матерью потерял единственную опору в твоем сердце». Девицу испугало его отчаяние. «Нет, я тебя люблю», — отвечала она боязливо. Он упал к ногам ее: «Клянись, — говорил он, — клянись, что ты моя, что любишь меня более души своей». Вера никогда не ожидала б такой страсти в этом холодном человеке: «Варфоломей, Варфоломей, — сказала она с робкою нежностию, — забудь грешные мысли в этот страшный час; я поклянусь, когда схороним матушку, когда священник в храме божием нас благословит…» Варфоломей не выслушал ее и, как исступленный, ну молоть околесную: уверял, что это всё пустые обряды, что любящим не нужно их, звал ее с собою в какое-то дальнее отечество, обещал там осыпать блеском княжеским, обнимал ее колена со слезами. Он говорил с такою страстью, с таким жаром, что все чудеса, о которых рассказывал, в ту минуту казались вероятными. Вера уже чувствовала твердость свою скудеющей, опасность пробудила ее силу душевную; она вырвалась и побежала к дверям спальней, где думала найти служанку; Варфоломей заступил ей дорогу и сказал уже с притворною холодностью, с глазами свирепыми: «Послушай, Вера, не упрямься; тебе не добудиться ни служанки, ни матери: никакая сила не защитит тебя от моей власти». — «Бог защитник невинных», — закричала бедняжка, в отчаянии бросаясь на колени пред распятием. Варфоломей остолбенел, его лицо изобразило бессильную злобу. «Если так, — возразил он, кусая себе губы,— если так… мне, разумеется, с тобою делать нечего; но я заставлю твою мать сделать тебя послушною». — «Разве она в твоей власти?» — спросила девица. «Посмотри», — отвечал он, уставивши глаза на полурастворенную дверь спальней, и Вере привиделось, будто две струи огня текут из его глаз и будто покойница, при мерцании свечи нагоревшей, приподнимает голову с мукою неописанной и иссохшею рукою машет ей к Варфоломею. — Тут Вера увидела, с кем имеет дело. «Да воскреснет бог! и ты исчезни, окаянный», — вскрикнула она, собрав всю силу духа, и упала без памяти.

В этот миг словно пушечный выстрел пробудил спящую служанку. Она очнулась и в страхе увидела двери отворенными настежь, комнату в дыму и синее пламя, разбегавшееся по зеркалу и гардинам, которые покойница получила в подарок от Варфоломея. Первое ее движение было схватить кувшин воды, в углу стоявший, и выплеснуть на поломя; но огонь заклокотал с удвоенного яростию и опалил седые волосы кухарки. Тут она без памяти вбежала в другую комнату, с криком: «Пожар, пожар!» Увидя свою барышню на полу без чувства, схватила ее в охапку и, вероятно, получив от страха подкрепление своим дряхлым силам, вытащила ее на мост за ворота. Близкого жилья не было, помощи искать негде; пока она оттирала снегом виски, полумертвой, пламя показалось из окон, из труб и над крышею. На зарево прискакала команда полицейская с ведрами, ухватами: ибо заливные трубы еще не были тогда в общем употреблении. Сбежалась толпа зрителей, и в числе их благочинный церкви Андрея Первозванного, который шел с дарами посетить умиравшую. Он не был в особенных ладах с покойницей и считал ее за дурную женщину; но он любил Веру, о которой слыхал много хорошего от дочери, и, соболезнуя несчастию, обещал деньги пожарным служителям, если успеют вытащить тело, чтобы доставить покойнице хоть погребение христианское. Но не тут-то было. Огонь, разносимый вьюгою, презирал всё действие воды, все усилия человеческие; один полицейский капрал из молодцов задумал было ворваться в комнаты, дабы вынести труп, но пробыл минуту и выбежал в ужасе; он рассказывал, будто успел уже добраться до спальней и только что хотел подойти к одру умершей, как вдруг спрыгнула сверху образина сатанинская, часть потолка с ужасным треском провалилась, и он только особенною милостию Николы Чудотворца уберег на плечах свою головушку, за что обещал тут же поставить полтинную перед его образом. Между собою зрители толковали, что он трус и упавшее бревно показалось ему бесом; но капрал остался тверд в своем убеждении и до конца жизни проповедовал в шинках, что на своем веку лицезрел во плоти нечистого со хвостом, рогами и большим горбатым носом, которым он раздувал поломя, как мехами в кузнице. «Нет, братцы, не приведи вас бог увидеть окаянного». Сим красноречивым обетом наш гений всегда заключал повесть свою, и хозяин, в награду его смелости и глубокого впечатления, произведенного рассказом на просвещенных слушателей, даром подносил ему полную стопу чистейшего пенника.

Итак, невзирая на все старания команды, которой деятельным усилиям в сем случае потомство должно, впрочем, отдать полную справедливость, уединенный домик Васильевского острова сгорел до основания, и место, где стоял он, не знаю почему, до сих пор остается незастроенным. Престарелая служанка, при пособии благочинного с причетом приходским, воскресив Веру из обморока, нашла с нею убежище в доме сего достойного пастыря. Пожар случился столь нечаянно и все обстоятельства оного были так странны, что полиция нашла нужным о причинах его учинить подробное исследование. Но как подозрение не могло падать на старую служанку, а еще менее на Веру, то зажигателем ясно оказался Варфоломей. Описали его приметы, искали его явным и тайным образом не только во всех кварталах, но и во всем уезде Петербургском; но всё было напрасно: не нашли и следов его, что было тем более удивительно, что зимою нет судоходства и, следственно, ему никакой не было возможности тихонько отплыть на иностранном корабле в чужие краи. Неизвестно, до чего могло бы довести долгое исследование; но благочинный, любя Веру душевно и не зная, до какой глубины могли простираться ее связи с этим человеком, благоразумно употребил свое влияние, дабы потушить дело и не дать ему большей гласности.

Таким образом Павел, за которым послали на третий день, узнав от старухи дорогою, что было ей известно из цепи несчастных приключений, нашел юную свою родственницу больную в жилище отца Ионна. Гостеприимное семейство пригласило его остаться там до ее выздоровления. Ветреный молодой человек испытал в короткое время столько душевных ударов, и сокровенные причины их оставались в таком ужасном мраке, что сие произвело действие неизгладимое на его воображение и характер. Он остепенился и нередко впадал в глубокую задумчивость. Он забывал и прелести таинственной графини, и буйные веселия юности, сопряженные с такими погубными последствиями. Одно его моление к небу состояло в том, чтобы Вера исцелилась и он мог служить для нее образцом верного супруга. В минуты уединенного свидания он решался предлагать ей сии мысли; но она, впрочем оказывая ему сестрину доверчивость, с неизменной твердостью отвергала их. «Ты молод, Павел, — говорила она, — а я отцвела мой век; скоро примет меня могила, и там бог милосердый, может быть, пошлет мне прощение и спокойствие». Эта мысль ни на час не оставляла Веру; притом ее, кажется, мучило тайное убеждение, что она своею слабостью допустила злодея совершить погибель матери в сей, а может быть — кто знает? — и в будущей жизни. Никакое врачевство не могло возвратить ей ни веселости, ни здоровья. Поблекла свежесть ланит ее — небесные глаза, утратив прежнюю живость, еще пленяли томным выражением грусти, угнетавшей душу ее прекрасную. Весна не успела еще украсить луга новою зеленью, когда сей цветок, обещавший пышное развитие, сокрылся невозвратно в лоне природы всеприемлющей.

Надобно догадываться, что Вера пред кончиною, кроме духовного отца, поверила и Павлу те обстоятельства последнего года своей жизни, которые могли быть ей одной известными. Когда она скончалась, юноша не плакал, не обнаруживал печали. Но вскоре потом он оставил столицу и, сопровождаемый престарелым слугою, поселился в дальней вотчине. Там во всем околотке слыл он чудаком и в самом деле показывал признаки помешательства. Не только соседи, но самые крестьяне и слуги, после его приезда, ни разу не видали его. Он отрастил себе бороду и волосы, не выходил по три месяца из кабинета, большую часть приказаний отдавал письменно, и то еще, когда положат на его стол бумагу к подписанию, случалось, что он вместо своего имени возвратит ее с чужою, странною подписью. Женщин не мог он видеть, а при внезапном появлении высокого белокурого человека с серыми глазами приходил в судороги, в бешенство. Однажды, шагая по своему обыкновению по комнате, он подошел к двери в то самое время, как Лаврентий отворил ее неожиданно, чтоб доложить ему о чем-то. Павел задрожал: «Ты — не я уморил ее», — сказал он отрывисто и через неделю просил прощенья у старого дядьки, ибо вытолкнул его так неосторожно, что тот едва не проломил себе затылок о простенок. «После этого, — говорил Лаврентий, — я всегда прежде постучусь, а потом уже войду с докладом к его милости».

Павел умер, далеко не дожив до старости. Повесть его и Веры известна некоторым лицам среднего класса в Петербурге, чрез которых дошла и до меня по изустному преданию. Впрочем, почтенные читатели, вы лучше меня рассудите, можно ли ей поверить и откуда у чертей эта охота вмешиваться в людские дела, когда никто не просит их?

Тит Космократов

Примечания
Впервые — альманах «Северные цветы» (1829) под псевдонимом Тит Космократов. Сюжет основан на устном рассказе Александра Пушкина. Впервые под именем Пушкина повесть опубликована в 1912 году. Позднее публиковалась как под именем Пушкина (например, в Полном собрании сочинений 1977—1979 годах), так и под именем Титова.

0

8

Пётр Андреевич Вяземский

СОЗНАНИЕ

Владимиру Павловичу Титову[1]

Я не могу сказать, что старость для меня
Безоблачный закат безоблачного дня.
Мой полдень мрачен был и бурями встревожен,
И тёмный вечер мой весь тучами обложен.

Я к старости дошёл путём родных могил:
Я пережил детей,[2] друзей я схоронил.
Начну ли проверять минувших дней итоги?
Обратно ль оглянусь с томительной дороги?
Везде развалины, везде следы утрат

О пройденном пути одни мне говорят.
В себя ли опущу я взор свой безотрадный —
Всё те ж развалины, всё тот же пепел хладный
Печально нахожу в сердечной глубине;
И там живым плодом жизнь не сказалась мне.

Талант, который был мне дан для приращенья,
Оставил праздным я на жертву нераденья;
Всё в семени самом моя убила лень,
И чужд был для меня созревшей жатвы день.
Боец без мужества и труженик без веры

Победы не стяжал и не восполнил меры,
Которая ему назначена была.
Где жертвой и трудом подъятые дела?
Где воли торжество, благих трудов начало?
Как много праздных дум, а подвигов как мало!

Я жизни таинства и смысла не постиг;
Я не сумел нести святых её вериг,
И крест, ниспосланный мне свыше мудрой волей —
Как воину хоругвь даётся в ратном поле, —
Безумно и грешно, чтобы вольней идти,

Снимая с слабых плеч, бросал я по пути.
Но догонял меня крест с ношею суровой;
Вновь тяготел на мне, и глубже язвой новой
Насильно он в меня врастал.
В борьбе слепой
Не с внутренним врагом я бился, не с собой;

Но промысл обойти пытался разум шаткой,
Но промысл обмануть хотел я, чтоб украдкой
Мне выбиться на жизнь из-под его руки
И новый путь пробить, призванью вопреки.
Но счастья тень поймать не впрок пошли усилья,

А избранных плодов несчастья не вкусил я.
И, видя дней своих скудеющую нить,
Теперь, что к гробу я всё ближе подвигаюсь,
Я только сознаю, что разучился жить,
Но умирать не научаюсь.

Лето 1854

Вариант (набросок)

После ст. 40:

На радость я уж стар, на смерть ещё я молод:
Обливший грудь мою осенней жизни холод
Не остудил в груди ключа горячих слёз,
И хладный возраст мой не чужд тревожных гроз.



Примечания

Первая публикация: За границею: Корректурные листы из стихотворений князя П. А. Вяземского. Карлсруэ, 1859. Вошло в изд.: В дороге и дома: Собрание стихотворений князя П. А. Вяземского. М., 1862, но в наборной рукописи текста нет. Автограф — наброски без ст. 15—24, 29—40, с фрагментами, не вошедшими в основной текст, которые датированы 1854 г. и имеют авторскую помету: «В разное время зачатки стихотворений». Черновой автограф на одном листе со стихотворением «12 июля 1854 года», с вар. и недописанными ст. 15—16.
1. Титов Владимир Павлович (1807—1891) — дипломат и литератор из кружка «любомудров»; Вяземский постоянно встречался с ним летом 1854 г. в Баден-Бадене. Список
стихотворения был послан Титову в апреле 1859 г. для ЗГ; в письме от 10 апреля Вяземский сообщает последнее исправление в ранее посланный текст (ЦГАЛИ).
2. Я пережил детей. Из пяти сыновей поэта четверо (кроме Павла) скончались в малолетстве; между 1835—1849 гг. поэт потерял трёх взрослых дочерей.

0

9

http://s6.uploads.ru/DLPjd.jpg
С. Пырсин. Портрет Владимира Павловича Титова. 1891 г.

0

10

Титов Владимир Павлович

БЫЛЬ
   
Северная лира на 1827 год
   
   
Однажды молодой Фрасифрон, прогуливаясь с толпою других юношей по улицам афинским, увидел на перекрестке человека, продававшего большой брус белого мрамора. Осматривая его со всех сторон, юноша не мог надивиться его гладкости, нежной белизне и яркому на нем отражению лучей солнечных, как вдруг подошел человек важного вида, скромно закутанный в темную епанчу, и спросил о цене мрамора. "Десять мин1,-- отвечает продавец,-- меньше ни овола2,-- десять лет уже, как он вывезен из Пароса3". Незнакомец отсчитал требуемые деньги и, приказав положить массу на близстоявшую повозку, пошел за нею молча.
"Счастлив тот, у кого есть деньги, на которые можно купить такой прекрасный мрамор! -- думал про себя юноша. Между тем повозка в виду остановилась, он ближе подошел, и что же увидел? Молчаливый незнакомец, составив массу на подставки с помощью раба, подле нее сел и железным долотом стал ее обивать без всякой пощады.
"Безрассудный! -- сказал громко Фрасифрон товарищам своим, в то время подошедшим,-- заплатить десять мин за чудесный мрамор, чтобы его испортить".
Незнакомец услышал сии слова и, обратясь холодно к юноше, сказал ему: "друг мой, ты неопытен; если бы ты имел понятие о том божестве, которое хочу я изобразить из сего камня, то не стал бы укорять меня в безрассудстве."
-- "Слушай сумасброда! -- воскликнул юноша со смехом; -- он всегда найдет для себя оправдание". За ним все юноши в один голос повторили, указывая пальцами: "он сумасбродный, чисто сумасбродный!" -- и удалились, сопровождая приговор свой язвительными насмешками. Говорят, что некоторые даже, поднимая обломки, отшибенные незнакомцем от камня, бросали оными в него, но по счастию не попадали.
Сей мнимый сумасбродный был ваятель Фидиас4, а божество, которое он действительно вскоре иссек из того камня, была Паллада, заступница афинян5.
Великий истукан через несколько времени был выставлен на позорище народу, и громко славили афиняне великого художника. Молва о том достигла до слуха Фрасифронова; он вспомнил свою слабоумную дерзость и, встретив обиженного Фидиаса у подножия статуи, бросился обнимать его колена и со слезами говорил:
"Прости, богоподобный сын Хармида6, если я по обломкам безобразным дурно судил о великом замысле души твоей. Приятно было для очей моих отражение ярких лучей солнца в гладкой мраморной массе, и я не мог без горести видеть ее разрушения. Но теперь я знаю, что ты не хотел ее разрушить, а усовершенствовать; и когда смотрю па созданный тобою образ, он озаряет мою душу каким-то неземным, божественным сиянием, которое стократ предпочитаю прежнему солнечному блеску. Прими мое раскаяние и научи меня твоему художеству".
Фидиас внял юноше и сделал Фрасифрина ваятелем искусным.
   
P. S. Читатели верно рассмеются, когда скажу, что послужило поводом к сей повести. Помещик, один из моих давних знакомцев, споря со мною однажды, говорил: чего хотят эти ученые? Сколько веков, как люди пашут, и с голоду не умерли. Зачем переменять освященное годами?
Несколько дней спустя я дал квиетисту7 прочесть быль о моем Фрасмфроне.

В. Т.
   

Примечания
   
Рассказ В. П. Титова.
1 Мин (мина) -- заимствованное греками у Востока обозначение определенного веса и никогда не чеканившейся отдельною монетою денежной единицы, которая составляла шестидесятую часть таланта и содержала 100 драхм. Как весовое значение, так и денежная стоимость мина была неодинакова.
2 Овол (обол, греч.) -- единица веса (массы) и медная, серебряная, бронзовая монета в Древней Греции.
3 Парос -- остров в Эгейском море, место добычи мрамора.
4 Фидиас (Фидий, нач. V в. до н. э. -- ок. 432--431 г. до н. э.) -- древнегреческий скульптор эпохи высокой классики. Ему принадлежит статуя Афины Промахос (Воительницы) на Акрополе (бронза, ок. 460 г. до н. э.) и Афины Парфенос (Девы) в храме Парфенос (золото, слоновая кость), обе не сохранились. Фидий, основатель аттической школы ваяния, имел многих учеников.
5 ...Паллада, заступница афинян.-- Афина Паллада (греч. миф.), богиня неба, повелительница туч и молнии, богиня плодородия, покровительница мирного труда. Афина сражается вместе с богами против гигантов; с побежденного гиганта Палланта она сняла кожу и обтянула ею свой щит. Впоследствии культ божества Палланта слился с культом Афины, отсюда прозвище Афины -- Паллада.
6 ...сын Хармида...-- Фидий был сыном афинянина Хармида, сына Главкона; Хармид происходил из аристократической фамилии и через сестру Периктиону был дядей Платона. Его дядей и опекуном был известный олигарх Критий. Вместе с Платоном Хармид принадлежал к кружку Сократа. В союзе с Критием стоял во главе олигархического переворота 404 г. до н. э.; в 405 г. пал вместе с Критием в сражении при Кефиссе.
7 Квиетист (лат.) -- безмятежный, спокойный; здесь -- человек, пассивно относящийся к окружающему миру и к установленному порядку, без стремления что-либо изменить.

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » ТИТОВ Пётр Павлович.